Читаем Император Пограничья 27 онлайн бесплатно

Площадь под Угрюмом ещё не отдышалась после крика, когда новость покатилась дальше, по невидимым жилам Эфирнета, из менгира в менгир, через восемь княжеств и за их рубежи. К утру в каждом трактире от Пскова до Благовещенска пересказывали одно и то же: русский князь, тот самый, что за океаном уложил Абсолюта, надел корону, какой не поднимали четыре столетия, а возложила её собственная жена, суверенная княгиня.

Гвардеец Дмитрий Ермаков, когда-то проходивший по бумагам «лечебницы» Фонда Добродетели не человеком, а «научным материалом», слушал эту новость и разглядывал собственные ладони, которые едва не превратились в лапы мутанта. Жизнь свою он сохранил благодаря человеку, вставшему теперь над всеми, который добрался до вершины не из-за родословной, а тем же путём, что и сам гвардеец: оказался нужнее знатных людей. Для тех, кого вытащили из муромских шарашек Терехова, для безземельных, получивших надел в Угрюме, для людей, выброшенных на обочину жизни, которым прежде полагались согнутая спина и прозябание, корона значила одно: их новую жизнь больше нельзя отнять как чью-то ошибку.

За стенами Угрюма всё повторялось. Простому люду не было дела ни до титулов, ни до статей в прессе, зато он крепко держал в голове другое: человек под новой короной месил ту же грязь, бился на тех же стенах с той же угрозой, и хоронил своих рядом с чужими. Очернить спасителя целого города куда труднее, чем завоевателя, и сколько бы господа ни заказывали газетчикам различную клевету, в слободах её слушали вполуха. Так Платонов, в ту минуту об этом и не думавший, получал опору сразу во всех княжествах, и шла она снизу, мимо местной знати.

Купеческое и промышленное сословие приняло новость по-своему, с карандашом в руке.

Гордей Кузьмич Маклаков, старшина Первой купеческой гильдии Владимира, обрюзгший от возраста и тучный, лузгал семечки у себя в конторе и соображал, чем всё это для него обернётся. Считать он умел, и Платонова знал давно. Когда-то тот пришёл к гильдии не с поклонами, а с цифрами: срезал купцам налоги и пошлины, поднял порог по сборам, выставил на тракты Стрельцов. И всё обещанное исполнил, до копейки. «Вы слово держите. Это в наше время редкость», — сказал тогда Маклаков и с тех пор держался за этого человека крепко-накрепко. Перед самым переносом столицы в Угрюм князь шепнул верхушке гильдии о переезде Приказов за два месяца до огласки, и купцы успели скупить лучшие участки под лавки и особняки. Теперь покровитель поднялся до Великого князя, а единый рынок под его рукой сулил гильдии всё тот же строительный бум, только размахнувшийся шире прежнего. Маклаков отложил семечки, прикинул барыш и решил, что поздравит от души, а после сядет за счёты всерьёз.

Николай Леонтьевич Шустов, чьи коньячные заводы дымили сразу в нескольких Бастионах, рассудил короче. Для промышленника, чей товар идёт через десяток княжеств, объединитель, срезающий внутренние пошлины, означал чистую прибыль, и каждая упразднённая застава возвращалась к нему звонкой монетой. Когда-то на московском балу Шустов, в отличие от прочих искателей высокого титула, предложил Платонову честную деловую унию, скреплённую браком с дочерью Елизаветой. Тот отказал, но отнёсся к купцу с уважением, и Николай Леонтьевич это знал. Он был из той породы, что ставит на восходящую звезду и приходит с деловым предложением, а не с камнем за пазухой. Шустов уже обдумывал, с какого края завести новый разговор.

Совсем иначе ворочал мыслями граф Мартын Потапович Яковлев. Семидесятилетний магнат держал Северное месторождение, когда-то половину, а теперь лишь треть всей Сумеречной стали Содружества, поднятую каторжным трудом северных рудников, и носил родовой перстень с орлом, что вгрызался когтями в кусок руды. Когда-то он на пару с Демидовым поставил на Сабурова и оплачивал войну против Угрюма; проигравшись, первым прибежал мириться и заключил с Платоновым мирное соглашение, закрепив его магической клятвой.

А свербело графу одно. Платонов уже однажды, прилюдно, ткнул пальцем в его рудники и в то, как там обходятся с людьми. И «ради каждого, кто стоит на этой земле» рано или поздно дотянется до Хибин. Работников освободят, условия обустроят, труд пересчитают по-честному, и дешёвая сталь, на которой стоит всё родовое богатство, разом подорожает. Открыто упираться граф не станет. А вот тихо выторговывать своим приискам особое положение и не спускать с Платонова глаз — другое дело.

Граф Леонид Платонович Ферзен, Архимагистр и глава казанской Гильдии Артефакторов, в стягивающем всё под себя Великом князе увидел угрозу собственной самостоятельности. Гильдия его веками жила сама по себе, по своим правилам, и над ней никогда не стояло короны. Кланяться Ферзен не собирался. Сопротивляться рассчитывал тихо: гильдейскими стандартами, нужными людьми, громкими и не очень связями, до которых пока не дотянулся ни один сыск. Воевать он привык не на свету.

Семён Петрович Рябушкин, глава купеческой гильдии всего Содружества и записной хитрец на людях, не выказал ровным счётом ничего. Поздравление вышло гладким и пустым, как отполированное стекло. Что у него на уме, по такому поздравлению не прочёл бы никто. А посредники помельче и наёмные конторы, терявшие на отмене внутренних пошлин, уже прикидывали, чей карман набить, и сами собой готовились оплачивать чужую вражду.

По мелким князьям речь Платонова ударила больнее всего. Двумя пощёчинами разом, «грызнёй с соседом за лишний кусок земли» и «прятками за чужими спинами», Великий князь прошёлся по многим в Содружестве, и мало кто сумел пропустить эти слова мимо ушей.

Михаил Павлович Долгоруков, рязанский князь с хитрой ужимкой на одутловатом лице, прочёл сводку и довольно потёр ладони. Пропавшая с лица земли сестра в совете Гильдии Целителей добавляла поводов для нервов, зато общая встряска пахла барышом. Этим рязанец и думал заняться: торговать поддержкой, вести двойную игру, снимать сливки с чужой нервотрёпки. Прирождённый ловец рыбы в мутной воде, он любой буре только радовался.

Деловые партнёры рассудили иначе. Бабичев из Черноречья, чьё княжество жило взрывчаткой и давно сбывало её Платонову в обмен на скидку по Сумеречной стали, увидел в новой короне крупного и надёжного заказчика, гаранта спокойствия на торговых путях, и решил, что ссориться с сильным покупателем себе дороже. Дулову из Иваново-Вознесенска и считать-то было нечего. Он отдавал угрюмской армии текстиль, а взамен Платонов натаскивал ему Стрельцов; теперь, когда партнёр возвысился, эта сделка только крепла, и князь рассудил, что новый венец ему на руку. Чистый плюс. Вяземский из Арзамаса в своё время выторговал у Платонова главную для себя гарантию: что тот не проглотит его княжество силком. Слово держалось. Поглядывал арзамасец со стороны, выжидал, про себя уже допуская, что однажды войдёт под сильную руку сам, по доброй воле.

Кисло встретили весть те, чья земля срослась со старым укладом. Казань держалась за него крепче прочих: здесь засел штаб несговорчивой Гильдии Артефакторов, здесь же была подписана связывающая многим руки Казанская конвенция. Князь Мамлеев ещё на недавнем турнире магических академий сидел с кислой миной. Теперь тень над ним сгустилась до черноты. Лезть на рожон казанец не стал, но и спать эта корона ему спокойно не дала.

Тяжба за слободу Котово заставила двух нефтяных князей смотреть на корону по-разному. Саратовский князь Гагарин воевал бумагой. Иски, закладные, прикормленные судьи — вот его дружина, и владел он ею отменно. Тем сильнее напугал его прецедент. Стоит Великому князю показать, что грубой силой можно перешагнуть красную черту и не огрести поток всеобщих санкций, и весь саратовский крючкотворный арсенал разом обесценится. Его противник, князь Хованский из Царицына, нахрапистый и падкий на чужое, под укол про «грызню за кусок земли» подпал первым и вскипел; та же логика нашёптывала ему обратное: раз Платонову позволено брать своё силой, отчего бы и ему не дожать Котово. Держал князя на месте один лишь страх перед санкциями, и злоба в нём мешалась с прикидкой, чем бы поживиться в общей сваре.

Остальные отреагировали по-разному и по обстоятельствам. Князь Дашков из Воронежа, тот самый, что однажды попробовал захватить трофейный вертолёт Платонова и схлопотал за это ошибку очень неприятный урок, затаил очередную глухую обиду, не решаясь на открытый шаг. Князь Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, чей дальний родич, генерал Афанасий Буйносов-Ростовский, водил армию Платонова, тянулся к осторожному нейтралитету: бить в открытую по сюзерену своего же родственника неловко, а голос в Переславском арбитраже всегда оставит лазейку для недовольства. Князь Репнин из Тамбова, с которым Платонов некогда беседовал перед советом князей, оценил уважение к чужой воле и встал на позицию «не мешать». Не то чтобы он мог как-то помешать… Княгиня Несвицкая из дальнего Пскова приглядывалась издали, не торопясь с выбором: тёмная лошадка, чью позицию решат не общий гул, а конкретные предложения. А князь Мышецкий из Курска попросту ждал, в какую сторону качнётся сосед посильнее, то есть белгородский Юсупов.

Двое приняли венец с теплом, ещё трое — с откровенной неприязнью. Князь Оболенский из Сергиева Посада, давний союзник молодого угрюмца, первым когда-то рассмотревший в ссыльном боярине игрока совсем иного калибра, пожаловавший ему первый титул маркграфа, обрадовался искренне: ранняя его ставка обернулась удачей. Смущало только, что набравший вес союзник мог повернуть свой амбициозный взор на уже на территорию самого Матвея Филатовича…

Калужская княгиня Екатерина Владимировна Хилкова, сухопарая дама в годах, с резкими чертами и брезгливым прищуром, ещё на публичных дебатах о магическом образовании предостерегала: опасно вселять в простонародье несбыточные надежды. Речь на угрюмской площади сделала ровно это, вслух и при тысячах свидетелей. Для Хилковой новая чужая корона воплотила тот самый кошмар, о котором она и твердила, и сословное высокомерие в ней обращалось во вражду, в готовую опору для любого похода против «эгалитаризма выскочки».

Княгиня Одоевская из Брянска восприняла весть как удар, на который надо ответить. Именно она на совете князей предлагала спустить на Платонова Бастионы. Затею тогда зарубил Голицын, для которого уговор о невмешательстве оставался свят. К политике у брянской княгини примешивался личный счёт: её двоюродный брат Иннокентий Аркадьевич, давнишний медийщик Гильдии Целителей, угодил к Платонову в плен и, по слухам, поехал на каторгу. Сидеть и кусать локти Одоевская не стала. Злопамятная и деятельная, она тут же принялась искать рычаг и сколачивать против выскочки коалицию. По этой части равных ей было мало.

Крупные правители судили о произошедшем со своей высоты: весу в Содружестве им было не занимать.

Тверская княгиня Разумовская обрадовалась короне так, как радуется прагматик, а не мечтательница. Платонова она с первого дня вписала в свою бухгалтерию по статье «удачные вложения». Единый рынок под одной рукой? Для торговой Твери это лишние нули в графе оборота, а вовсе не повод хвататься за сердце. Чистого восторга тут не было и в помине, один холодный барыш. И, прикидывая, на сколько подскочит этот оборот, пока соседи хлопают глазами, княгиня уже тянулась за ручкой, чтобы отправить поздравление.

Нижегородский магнат Демидов помнил иное. Помнил, как его род рвался когда-то сровнять Угрюм с землёй, тягался с Платоновым по судам и сел в лужу. С тех пор многое перевернулось. Теперь Демидовы собирались кормиться с нового большого железнодорожного проекта, и эта пуповина держала их вернее любой присяги. На стройку, с которой зарабатываешь на жизнь, бомбу не подложишь. Поздравит, отгрузит очередную партию железа и будет молча тревожиться, против кого это железо однажды обернётся.

Белгородскому князю Николаю Борисовичу Юсупову речь развязала руки. Последний год он твердил одно и то же: что меритократия Платонова подтачивает Содружество, и всё это время его слушали вполуха. И вот этот человек вслух, при тысячах, озвучил ровно то, чего Юсупов и боялся: власть и защита полагаются всякому, кто стоит на этой земле, хоть князю, хоть вчерашнему холопу. Перед Юсуповым стоял уже не реформатор, перегнувший палку, а враг сословия как такового. Если простолюдин ровня князю, то чем тогда князь лучше простолюдина? Вся порода, вся кровь, на которой держалась власть Юсуповых, разом обращалась в пустой звук. Из злости вырастал крестовый поход: созывать под знамёна можно было уже не одних обиженных лично, а всю аристократию разом. Набранный им медиаресурс уже просился в работу.

Астраханский князь Вадбольский услышал в короне и в открыто объявленном намерении собирать земли тиканье запущенного секундомера. Сильный сосед, объявивший, что будет расти, рано или поздно дорастёт и до Астрахани. Вадбольский струсил, и страх погнал его действовать: князь принялся искать, под чьё крыло забиться, щупал Бакинского хана Джеванширова через каспийский канал и старался сделать астраханскую нефтяную задвижку настолько ценной, чтобы её выживание было выгодно всем остальным. Интриговать против самого Платонова крёстный отец местного криминала не рискнул. Он лично навидался, глядя огромному дракону в глаза, как угрюмец проламывает любую оборону в лоб, и понимал: ни интрига, ни контрабанда, ни подставные лица против такого напора не работают. Оставалось тянуть время и продавать собственную нужность, а в открытую драку не лезть.

Пермский князь Абамелек-Лазарев, привыкший ни перед кем не гнуть шею, оскорбился самим существованием нового уровня иерархии над собой; злость его произрастала не из страха, а из гордыни. Князь Кочубей с Ростова-на-Дону, фигура крупная, но далёкая от центральной части Содружества, осторожно выжидал, как пойдут дела у соседей-южан и у казаков, прежде чем хоть как-то обозначить свою позицию.

Тобольский князь Кучумович откликнулся не так, как выродившиеся за прошедшие века соседи, для которых гедонизм и балы стали самоцелью существования. Глава древнего сибирского рода, чей предок-Архимагистр ценой жизни помогал запечатывать Абсолюта, родовой памятью оказался чуток к главному в речи, к войне с врагом из-за Грани. В обещании выжечь тварей до последней он расслышал зов, внятный его дому. Огромное расстояние и гордость, впрочем, удержали князя от немедленных поступков, и сдержанный его интерес касался возможного дела, а не чужой короны, вознёсшейся над чужой же головой.