Читаем Игрок онлайн бесплатно
Воздух загустел. Духи, пудра, воск, пот, дыхание полусотни тел разом. Воротник вдавился в горло.
«Душно».
И накатило — резко.
«Лучше бы драка. В драке все просто: вот враг, вот свои, бей и не думай. Лучше бы я сейчас по льду Обводного бежал, с волокушами. Мороз в рожу, наст под полозьями скрипит. Там все честно. Там я знаю, кто я».
А тут?
Я обвел их одним взглядом — кадетов, пажей, барышень, стариков. Шепчущихся, улыбающихся, прицельно оценивающих.
«Свой среди чужих», — мелькнуло.
Но мысль я поспешно загнал глубоко в подсознание. Не сейчас.
Вновь прошел кон, мы с Граве проиграли, и я вернулся к своим.
Он приподнялся, было видно, что ему требуется выместить злость, и тут, конечно, я. Бедный сиротка. В прошлый раз вывернулся, а сейчас?
— А вы вообще как предпочитаете играть, господин Тропарев? По-крупному слабо? Или в приюте крупнее семишника не видали?
Зал притих, ожидая, как я вывернусь.
Я посмотрел на Граве с теплой, благодарной улыбкой.
— А вы, господин Граве, как в самую душу глядите.
Уголки его губ дрогнули — он не сразу понял, в какую сторону я свернул.
— У нас в приюте, — вздохнул я мечтательно, будто вспоминая что-то светлое, — крупнее семишника ничего, конечно, не водилось. Семишник — это уже праздник. А если еще и корка хлеба так это уже Рождество. А коли с салом — так и вовсе светлая Пасха. Помолишься, бывало, ляжешь спать сытый и уже думаешь: вот оно, жизнь удалась.
В кольце вокруг стола кто-то фыркнул. Кто-то — нет.
Полковник с медалями отчетливо хмыкнул в усы.
Лиза опустила веер на полпальца и посмотрела на меня уже иначе, словно зверь взглянул на нее в ответ.
«Кушайте, барышня. Не обляпайтесь».
Я повернулся обратно к Граве.
— Так что вы правы абсолютно, господин Граве. Где нам крупнее семишника. Какой уж там штосс на ассигнации. Я ж и сел только потому, что вы пригласили. Из уважения к мундиру.
Граве сжал челюсти. Он чувствовал, что его как-то обдурили, но не понимал где. Я ведь со всем согласился: со всем, полностью. Еще и унижаться начал.
«Я с приюта, я голодал, я в дурака на сухари играл. Все так. А смешно тебе с этого? Зал-то слышит. Видит, как ты, при мундире, при папеньке, который тебе и жалованье шлет, и долги покрывает, насмехаешься над сиротой за корку хлеба. Ну-ну. Смейся».
Старики у ломберного стола переглянулись. Один из них, седой, с орденом на лацкане, чуть качнул головой — не в мою сторону. В сторону Граве.
— А впрочем, — повел я плечом. — Один кон, господа. На чистую удачу. Без всяких ваших талий и кружков. По-простому: каждый тянет одну карту. У кого старше — тот и сорвал.
Седой бровью не повел. Только пальцы у него на колоде на полсекунды стали чуть собраннее — будто он саму колоду прижал к сукну ровнее, чем нужно.
«Понял, дед. Ты-то понял. Что я из штосса выкручиваю, в дворовую тяну. Граве не понял».
Граве замер.
А потом в его глазах что-то вспыхнуло. Он уловил шанс. Я зарвался. Сам полез под нож — на один кон, без оглядки, по-мальчишески.
— На чистую удачу, значит, — медленно протянул Граве, и мстительная улыбка расползлась по его лицу. — Извольте, господин Тропарев. Извольте. Поглядим, какова она — удача приютская.
Я смотрел в его горящие предвкушением глаза.
«Лезь, кадетик. Еще чуть осталось».
— Только уж, раз пошли на чистую удачу, — я повел плечом, — пусть будет по-настоящему. Ставлю двести рублей, господа.
Круглощекий перестал жевать губами. Седобровый банкомет оторвал взгляд от колоды и неторопливо переложил ее из руки в руку. Один паж за моей спиной обронил негромкое «однако-с». Веера у барышень замерли — все разом.
— Граве? — прошелестело сбоку от стариков. — Это который?..
Сосед наклонился к уху. Ответа я не расслышал. Только увидел, как тот, что спросил, медленно поджал губы и качнул головой. Не то с осуждением, не то с пониманием.
Граве уловил шепот. Скулы под бородкой пошли неровными пятнами.
«Шлейф у тебя, кадет. Что-то за плечами тянется. Я не знаю. А вот зал точно знает».
— У вас, господин Тропарев, — Граве сглотнул, — двести рублей при себе?
— А как же, — кивнул я охотно.
— Это… — Он покосился на стол, на пачки, потом на банкомета, потом снова на меня. Кадык дернулся. — Это, простите, какая-то неприличная сумма для… для…
— Для приютского, вы хотите сказать?
Граве успел заметить, что Звягинцев за его плечом хмыкнул. Понял, что от своих сочувствия не дождется. И — взвился.
— Простите за прямоту, — голос Граве отвердел, бородка приподнялась, — но вопрос напрашивается. Откуда подобный капитал в кармане? Просвещенное любопытство-с. Тут, пожалуй, и Анне Францевне интересно будет узнать. Не правда ли, господа?
Он развернулся вполоборота к залу — для зрителей.
И зал — качнулся.
Едва-едва. На полсекунды. Но я почувствовал.
Полковник поднял бровь и обернулся ко мне с новым выражением — уже не благодушным. Двое стариков у ломберного перестали улыбаться. Лиза опустила веер. Одна из дам сухо кашлянула в перчатку.
«А вот это уже больно. Подвел опекуншу. К утру на каждом языке будет: Адельсон дает сироте сотни, а он ими швыряется в штосс».
Граве уловил движение зала и распрямился.
