Читаем Игрок онлайн бесплатно
В дальнем конце зала были широкие двойные двери, ведущие в курительную. Сейчас они были открыты наполовину, и из них тянулся сизый дым. В этом проеме стоял человек: на самой границе, опираясь плечом о косяк. Князь Владимир Петрович Мещерский.
В правой руке его была маленькая белая чашка. А смотрел он прямо через весь зал, через головы и не моргал.
Прошло, наверное, две секунды.
А потом он едва-едва — на полсантиметра — кивнул. Один раз.
После чего отступил в курительную, и силуэт растаял в синем дыму. Двери за ним так и остались полуоткрытыми.
Я медленно повернулся обратно. К колонне.
И не успел выдохнуть, как от группы барышень у второго окна отделилась фигура и легкими шагами направилась прямо ко мне.
Девушка. Лет семнадцати. Светлое, почти белое платье из тонкого шелка, с легкими кружевами по подолу. В правой руке — веер. Волосы убраны в высокую прическу, в которой поблескивали мелкие жемчужины.
Лицо у нее было живое. Не светская маска, как у тех двух стервочек у пальмовой кадки, а настоящее, дышащее лицо. Глаза теплые, светло-серые, с легкой искрой в уголках.
Она нарушала этикет.
Барышни первыми не подходят. А она шла — открыто, прямо, с легкой полуулыбкой. И никого вокруг это не возмутило. Видимо, ей было можно.
Дойдя до меня, она чуть присела в коротком книксене — едва обозначив.
— Господин Тропарев. Я давно хотела с вами познакомиться. Лиза. Лиза Голицына.
От нее пахнуло — слабо, тонко — флердоранжем. И у меня внутри щелкнуло.
Тело отозвалось раньше головы. Сердце застучало быстрей.
«Тише, малой, — резко осадил я себя. — Тише».
— Тропарев. Арсений. Очень рад знакомству, мадемуазель.
Лиза прыснула в веер. Подняла на меня глаза.
— Бога ради, не мадемуазель. Просто Лиза, если позволите.
Она говорила быстро, легко, с легкими повышениями в интонации, как будто пела.
— А я ведь о вас читала. В «Гражданине». Это правда — про младенца? Что вы его на руках несли в метель?
«Газеты. Конечно. Где ж еще».
— Правда. Только не на руках. За пазухой, в пальто завернул.
— За пазухой! — Лиза снова прыснула. — Боже мой, это же еще лучше! А мать его? Жива?
— Жива, наверно, — пожал я плечами.
— А вам не было страшно?
— Страх был. Только мне на испуг времени не оставили. Младенец кричал, мороз крепчал. Не до страха.
Лиза рассмеялась — звонко, открыто, на ноту выше нормального смеха. И в этот момент я уловил.
Она смеялась не в ответ на мою шутку. А над тем, КАК я ее озвучил.
С интонацией и с простонародной паузой, короткими, рваными фразами улицы.
Так смеются, когда в зоопарке мишка встает на задние лапы и хлопает ими. Хлопает же! Сам! Прелесть!
И тут же последовало подтверждение. Лиза коротко, на полсекунды, скосила глаза в сторону. На своих подруг, оставшихся у окна. И уголок ее рта чуть приподнялся в сторону.
«Видите? — говорил этот уголок. — Я с ним. И он со мной разговаривает».
Подруги ответили ей такими же микроулыбками. Одна из них прикрыла рот веером, и тот дрогнул — она прыснула. Тоже.
Я же смотрел на Лизу прямо. И видел все.
У нее в глазах не было ни капли женского. Ни искры интереса, как бывает у девушки к парню. Ни даже того легкого, девичьего любопытства к мужскому, что у них бывает к красивому офицеру.
Было любопытство к умной зверушке, которая умеет показывать фокусы.
«Я для нее не человек, — сказал я себе почти равнодушно. — Не мужчина. Не равный. Существо, которое забавно говорит».
В девяносто шестом такие барышни — другого, конечно, помола — клеились ко мне. А я выбирал, какую мне до утра оставить, а какую отослать. Сейчас она клеится, чтобы потом подругам рассказать, как говорила с дикарем и дикарь ее не укусил.
«И ничего я с этим не сделаю. Ни деньгами, ни пулями. Это в ее крови сидит — что я не ее сорта».
Лиза, не подозревая, что я ее прочитал, задала следующий вопрос:
— А в приюте у вас цветы есть? Я представляю себе серые стены, серые лица, серые одеяльца… Это, должно быть, ужасно. А цветы? Кто-нибудь разводит?
Я сглотнул через отвратительно тугой воротник.
Внутренний голос подталкивал ответить резко. Так, чтобы стереть с ее лица эту ласковую снисходительность, зло и едко.
Я перекрыл этот голос.
Если она пожалуется отцу, что приютский мальчик был с ней недобр — это завтра обернется для Анны Францевны проблемами. А сенатор Голицын глуп, но злопамятен. Не наступать. Помнить.
— Цветы у нас есть, мадемуазель. Лиза. — Я говорил ровно, медленно, на полтона ниже. — Герань на подоконнике в столовой. Одна. Бережем.
— Герань! — Лиза просияла. — Боже, как славно. Одна-единственная герань. Это очень… поэтично.
Поэтично.
Я чувствовал, как у меня еле заметно начал дергаться глаз. Маленький тик.
Лиза не заметила. Она уже придумывала следующий вопрос.
Но не успела, я уловил, как три фигуры в зеленых мундирах с красными погонами отделились от ломберного стола и двинулись в нашу сторону. Не в обход, а прямо.
Звягинцева среди них я не заметил.
Это были другие.
Лиза тоже их увидела. Глаза у нее на секунду расширились — она поняла, что чем-то пахнет.
Коротко мне улыбнулась — на этот раз почти настоящей улыбкой — и махнула веером.
