Читаем Игра. P.S. онлайн бесплатно

«С Новым годом, Ром».

Ну и зачем это сообщение?

Почему она такая?

Почему не может меня просто ненавидеть?

Просит ненавидеть ее, но сама простила. Простила то, что не прощают.

Простила измену. Хотя никакой измены и не было. Это был спектакль, разыгранный специально для нее. Простила всех тех девиц, которыми я обклеил себя после нашего расставания. Простила ворох мерзких слов, который я вывалил на нее. Простила слёзы, унижение, насмешки, даже пощёчину.

Неужели действительно не любила. Неужели ничего не чувствовала. Неужели наши отношения были игрой с начала и до самого конца.

Да я сам ее выбросил, как мусор, за ненадобностью. Сам разломал все так, что не склеишь. Но я корчусь от боли каждый день. Просыпаюсь утром и уже ненавижу этот день, потому что в нем нет ее. Я разбиваю руки в кровь, напиваюсь, дышу через раз, а она улыбается.

Танцует и улыбается.

Ненавижу ее улыбку. Ненавижу до такой степени, что готов ударить, лишь бы она не улыбалась. Презираю себя за каждое сказанное ей гадкое слово, за каждый поцелуй, полученный силой, за каждый высокомерный взгляд в ее сторону. Но как только вижу ее ослепительную улыбку, которой она щедро одаривает других, бешусь. Бешусь от того, что я умираю, в то время как она счастлива.

Может поэтому и простила? Простила, чтобы забыть… Чтобы ничего не чувствовать ни любви, ни даже ненависти, и быть счастливой с другим.

С другим, твою мать…

Как он сам себя назвал — «жених».

Быть счастливой с женихом… Держать его за руку, целовать, задорно болтать и улыбаться ему…

Как?

Как она может так быстро… после меня?

Ведь еще каких-то две недели назад она была моей девочкой. Моим Бельчонком. Только я целовал ее нежные губы. Только я грел ее холодные пальчики. Только я заставлял ее стонать, когда прикусывал тонкую и такую бархатистую кожу на ее шее. Только для меня она пахла сладкой вишней.

А сейчас она отмечает Новый год с другим. Загадывает желание под бой курантов.

Желание, в котором нет Ромы Ветрова. Но она — единственное мое желание. Хочу еще хоть раз вдохнуть ее запах, прикоснуться к ней, словить на себе ее взгляд полный любви, ощутить ее дыхание на своей груди и тонкие пальчики в моих волосах. Но это невозможно. Несбыточно.

Потому что она уже не моя. Она девушка другого. И он как цербер защищает ее от меня. Он всегда рядом, он всегда наготове. Он не позволяет мне даже посмотреть на нее, ни то что дотронуться. Стоит мне только приблизиться, и он прячет ее за своей спиной, закрывает собой так, что не добраться. Он готов убить за нее. Разбить морду любому, кто обидит его малышку. И мои незажившие раны тому явное подтверждение.

И как я раньше не замечал того, что он любит моего Бельчонка. Ведь я знаю его с пеленок. Видел, как он на неё смотрит. Вот дурак. Надо было сразу отдать ее ему. И не было бы всей этой грязи… Он лучше меня смог бы защитить ее от Шаха. И не было бы ее слёз и моего сдохшего сердца.

Только я не уверен, что смог бы ее отпустить. Даже сейчас, когда я вырвал ее из своего сердца, когда знаю, что он идеален для ее, я не могу ее забыть.

Она чужая девушка. Чужая любимая. Но такая моя. Такая родная.

— С новым годом, Катя Богданова.

Сразу после событий первой книги

Рома

Думал, что игра закончилась, но я продолжаю играть. Не знаю нах*уя, но не могу остановиться.

По пути в столовую прихватил какую-то девку, даже не спросив имени. Хотя ее это совсем не смутило, повисла на мне со словами «Ромка». Где-то под рёбрами кольнуло. От Бельчонка так и не дождался этого слова. Парни сидели за нашим столом. Богдановой не было ни с ними, ни вообще в столовой.

Решила голодать, лишь бы меня не видеть?

— Привет. — выдал парням и уселся напротив, девица уселась на колени, закинув руки мне на шею.

— Ага… — пробубнил Ян и просканировал мою спутницу презрительным взглядом.

Гор и Демьян вообще проигнорировали моё появления, продолжая что-то обсуждать. Сидел как под электрическим током и совсем не от того, что девица извивалась на мне всевозможными способами. Я ждал. Ждал Бельчонка под зорким контролем Ильина. Друг не отличался молчаливостью и терпением. Язык у него, очевидно, чесался, но он сдерживал себя в присутствии левой бабы, которая уже пропихнула свои шустрые ручки в ворот моей рубашки. Не было бы ее, и Ян отвесил бы мне уже пару «ласковых». Да и не он один. Дёма и Гор тоже не лучились добродушием. Но баба — это план, который прекрасно работает. Вернулся прежний Рома Ветров. Бесчувственный мерзавец и любитель женских тел.

Взгляд Бельчонка ощутил сразу. Она стояла в дверном проёме. Замерла, похоже, даже не дышала и смотрела на меня в упор. Пристально, цепко и пронзительно. Её взгляд прожигал насквозь. Он был не равнодушный, не холодный, не любящий. Изнеможённый, болезненный, загнанный. И вообще, Бельчонок была другая. Потерянная. Растерзанная.

Сжало, защемило и раскорячило. И долбило, долбило, долбило… Долбило осознание своей трусости. Трусости, которая не позволила поступить по-другому, не позволила проявить слабость перед девчонкой ни тогда, ни прямо сейчас. Мне нужно было скинуть эту шваль с колен, кинуться к своей малышке, укутать ее собой и целовать-целовать-целовать… Только я эгоист, мразь и трус, который не двигался с места и горел в аду ее глаз.

Наш зрительный контакт разорвала Настя, которая вернулась за подругой, застывшей в дверях. Стас уже подошел к нам и, протягивая руку, здоровался с парнями. Со всеми, кроме меня. Только мне было пофиг… Меня скручивало в тугой узел, который затягивался все сильнее и сильнее с каждым шагом Бельчонка в мою сторону. Бледная, с опухшими красными глазами, искусанными бесцветными губами и дрожащими ручками, сжатыми в кулаки.

— Привет… — голос рваный, но наигранно веселый. И улыбка тоже напускная, неискренняя.

Парни оживились, засуетились.

— Садить, — Ян подскочил, уступив ей место (так как свободные стулья были только рядом со мной).

— Не нужно, — закачала головой Бельчонок. — Я подошла только поздороваться и извиниться… Простите, что заставила волноваться… Я видела все ваши сообщения и звонки… Простите, что не отвечала. Я не знала, что сказать… Точнее… не понимала… Но всё в порядке. Всё хорошо…

Каждое ее слово — удар под дых, каждая вымученная улыбка — клинок в сердце.

Парни что-то наперебой говорили, но я не слышал. Я до рези в глазах смотрел на ее руки, на то, как она теребит лейкопластырь на пальцах. Ранил… Ранил не только сердце, но и эти хрупкие пальчики, которые так люблю…

— Хватит… — Богданова повысила голос. Опустила голову в пол и сжалась. А потом резко распрямилась, задрала вверх подбородок, улыбнулась и твердым голосом продолжила.

— Ничего ужасного не случилось. Мы просто расстались. Все понимали, что наши отношения временные, что это ненадолго. Это было предсказуемо. Только я не ожидала, что это будет так… — она осеклась, голос задрожал. — Я просто была не готова. Вот и всё… Давайте закроем эту тему и никогда больше не будем к ней возвращаться…

На несколько минут повисла тишина. Парни изучающе пялились на Богданову, а она на свои руки.

— Кать, иди за своей котлетой. Кушай и поехали. Я отвезу тебя на работу, — Гор встал из-за стола. — Подожду тебя на улице.

— Я не голодная.

— Тогда пошли.

— Я с вами прокачусь, — подорвался Ян и, припечатав меня взглядом, добавил. — Нет никакого желания здесь находиться. Тошно как-то…

— Гордей, спасибо. Но я больше не с вами… Я сама доберусь.

— Катя, ничего не изменилось. Неважно, с Бесом ты или нет. Ты — наша компания, — отчеканил Гор. — Мы заедем за Никой. И я отвезу вас в студию.

— Портфель давай, — добавил Ильин. — Только давайте заедем куда-нибудь выпить кофе. Здесь аппетит пропадает. У тебя еще есть время?

— Есть. Только я хочу молочный коктейль…

— Без проблем. Ради тебя я готов променять ароматный свежесваренный кофе на молочный коктейль с противной пенкой… — пролепетал Ян, подпихивая Богданову к выходу.

— Мы тоже пойдём, — сказал Стас.

— Я в офис, — через несколько минут проинформировал меня Демьян. — Увидимся на тренировке. Ты будешь? Завтра игра.

— Я буду, — ответил я брату. — Дёма?

— Поговорим потом…

Демьян не соврал и действительно собрался вывести меня на разговор после баскетбола.

— Поговорим?

— О чём?

— Ну в первую очередь о тебе, а потом уже и о вас с Дикаркой. Ром, что происходит? Ты творишь какую-то фигню.

— Какую фигня? С каких пор бросить девушку — это что-то сверхъестественное? Так было всегда. Что изменилось?

— Нужна причина, Ром. Она не понимает почему? И я не понимаю. Да твою мать, все не понимают.

— Надоела. Нормальная причина? Стало скучно.

— Что тебе надоело? Что тебя любили? Ты совсем придурок? … Ты обидел ее, потому что заскучал? Тогда почему просто не сказал об этом, почему не объяснил? Это же просто. «Я урод, которому каждый день нужна новая тёлка для секса, а не любовь и забота одной», — брат вопросительно уставился на меня.

Я молчал. Начать говорить — это означало вывалить всё, начиная с неприязни матери и заканчивая проблемами, которые свалились на меня в последние дни. Я пока не был готов делиться этим даже с Демьяном. Я сам не знал, как это всё воспринимать и как разруливать. Но я принял для себя решение, что не буду в это всё впутывать Бельчонка.

— Не заставляй ее больше плакать.

Дёма ушёл. А я остался ждать Бельчонка после тренировки по волейболу. Ждал, чтобы просто увидеть…

Рома

Настя, Стас и мой Бельчонок.

Пришла поболеть за меня?

Даже пары пропускает… Нужно выложиться на полную, чтобы порадовать мою девочку.

Она сегодня очень красивая. Розовая укороченная толстовка и джинсы, идеально обтягивающие худенькие ножки. Вроде всё те же толстовка и джинсы, но всё как-то иначе. Она вся такая точёная, соблазнительная, нежная. Головку держит гордо. И эти сводящие с ума распущенные волосы. Засмотрелся на ее, хоть рядом и сидели две зайки с группы поддержки. Только они обычные: короткие юбки, грудь наружу и губы в улыбке-уточке — пластмассовые куклы. А она моя хрустальная принцесса.

— Катюха!

Ильин. Богданова остановилась. Ян подошел. Заулыбались, о чем-то разговаривая. А потом Бельчонок наклонилась и забрала у парня два больших стакана попкорна. Ильин как обычно. Ему цирк тут что ли, а мы прыгающие обезьянки с мячом? Вот же мудило. Вся четверка, разобрав попкорн, уселась на трибуну.

Стас с Настей и Ян с моим Бельчонком, которая даже свою рыжую головку в мою сторону не повернула, так была увлечена болтовнёй Ильина.

Торжественное открытие соревнований, первая игра будет у универа информационных технологий, вторая — наша.

Вступительное слово — мимо, выступление группы по черлидингу — мимо. Я был там с ней. С девочкой, которая улыбалась, хлопала в ладоши и уплетала попкорн за обе щёки.

Свисток и началась первая игра. Мне бы посмотреть, ведь это наши главные конкуренты за первое место. Только сил нет глаз от нее отвести. Хочу поймать ее взгляд, почувствовать его на себе, прочитать эмоции в ее глазах. Но не могу. Слишком далеко. Да и не смотрит она в мою сторону. Следит за мячом, игроками. А я за ней. Ближе не подпустит, сбежит. А так хоть ни на долго смогу надышаться ей, чтобы вечером в пустой квартире воскресить в памяти ее озорную улыбку, ее движение рук, когда она заправляла волосы за уши, ее кивок головой, которым она отвечала на вопрос Янчика.

Свисток.

— Через десять минут наша игра. Разомнитесь, парни! — орёт тренер.

Встаю со скамейки и чуть не падаю обратно. Мой Бельчонок подходит к краю трибуны, перелазит через невысокое ограждение и прыгает сверху в руки Зорина, который только что отбегал свою игру. Это твою мать, что такое? Какого х*я этот дятел прикасается к моей девочке? Ее руки на его плечах. Его на ее талии под этой розовой короткой тряпкой, которая обнажает ее живот, стоит только приподнять вверх руки. Сука, Зорин…

Этот мелкий сучёныш в прошлом году вырвал у меня звание самого результативного игрока турнира, которое кстати уже три года было в руках Ветровых, сначала у Дёмы, а потом у меня. И мелкий он не для красного словца — он реально мелкий для баскетболиста. Метр восемьдесят пять от силы, когда все остальные за метр девяносто. Но гад был быстрым, изворотливым и прыгучим. И по итогу мелкий первокурсник оказался еще и самым результативным, опередив меня в прошлом году на два очка. И вот сейчас этот Никита Зорин целует моего Бельчонка в щеку…

Стоп.

Никита. Ник.

Бл*дь… Неужели это и есть бывший хахаль Богдановой, который научил ее так умело орудовать языком. Достойная партия до меня, но никак не после меня.

Тушите свет, потому что это финиш. Финиш нашего с ней нахождения на расстояние. Сейчас пойду и притащу за рыжие патлы сюда, посажу эту бестию рядом и заставлю смотреть только на меня. Потому что она моя, пусть и не со мной. Я не давал ей разрешения прикасаться к другому, брать его за руку и тем более уходить с ним куда-то.

— Ром, тормозни. У нас игра через пару минут, — стопорил меня брат, уловив мой взгляд и мое состояние.

— Значит, я не выйду на поле. Ставь другого, — отчеканил я, направляясь за парочкой, которая через мгновение на себе испытает все грани моего бешенства.

Далеко ходить не пришлось. Голубки сидели на подоконнике около спортзала. Точнее, он сидел, а Богданова стояла между его расставленных в стороны ног. Близко… Непозволительно близко…

А моем внутреннем состоянии лучше не говорить, как впрочем и об внешнем. Землетрясение, извержение вулкана, цунами… Какие там есть еще природные катаклизмы? Только так, помасштабнее, чтобы ффигачило раз и море крови… Я сейчас по-другому не смогу… Разнесу всё… Камня на камне не оставлю…

— Ветров? Ты так спешишь поздороваться со мной? — сдалека заметив меня, пролепетал Зорин.

Богданова быстро повернулась и, выставив вперед руку, выкрикнула:

— Не подходи. Стой на месте, Ветров.

— Отойди от него, Бельчонок, или я за себя не отвечаю.

Зараза сделала шаг только не в мою сторону, а в сторону ушлёпка, упершись ему в грудь спиной. Перед глазами заплясали чёрные пятна, а руки на автомате уже дёргали девчонку на себя. На лету перехватил за талию и впечатал со всей дури в себя.

— Если не хочешь покупать цветы на могилку, то лучше держись от парней подальше, — прорычал ей в губы.

— Ветров, отпусти Катю и возможно мы даже поговорим спокойно, — сосунок сжимал мою руку выше локтя.

— Пусти! — активизировалась моя маленькая, барахтаться начала, ручками толкать в грудь. А я кайфовал, как обдолбыш. Как же я всё-таки скучал по ней, по ее запаху вишни, по волосам, по этим холодным ладошкам, которые всё сильнее и сильнее лупили меня. — Пусти меня!