Читаем Ясырь онлайн бесплатно

…но…

Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же.

Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся.

— Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел.

Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением.

— Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай.

Я поклонился.

— Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё.

Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала.

— Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым.

Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана.

— Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится.

Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках.

Бугай уже был готов и ждал меня у крыльца, сытый, довольный.

— Ну что, батя? Наговорились? — спросил он, щурясь.

— Наговорились, — буркнул я, шагая к воротам. — Пошли домой.

— А чего такой смурной? Вино кислое было?

— Вино было отличное. Слишком отличное.

Всю дорогу до флигеля Бугай молчал. Умный мужик. Всё видит, всё понимает, но лезть с расспросами не станет. За это я его и ценю.

Во флигеле я долго не мог уснуть. Лежал на тюфяке, глядя в чёрный зев потолка. В голове крутился этот вечер. Взгляды, полунамёки, касания, близость, дыхание.

Что я чувствую к ней?

Влечение? Безусловно. Я мужик, она красивая баба. Физиология, мать её.

Уважение? Да. Она умна, сильна, она игрок. С такой можно горы свернуть.

Узнавание и признание? И это. Мы с ней одной крови. Оба чужие в мире старых порядков и домостроевских правил. Оба пробиваем стены лбом.

Коктейль получался гремучий. Опаснее ядрёного турецкого пороха.

Я сунул руку к груди, нащупал гладкую кость амулета. Сжал так, что острые грани впились в ладонь.

Белла.

Я вызвал в памяти её образ. Костёр, степь, её горячие руки, шёпот «только вернись». Она ждёт. Она верит. Она — мой дом. Мой якорь. Моя настоящая жизнь.

Якорь…

Хммм…

Но Елизавета — это искушение. Это мираж. Красивый, манящий, но чужой.

— Не будь скотиной, Семён, — прошептал я в темноту. — Ты дал слово. Ты строишь, а не ломаешь.

Если я сейчас поддамся, если позволю этому «интеллектуальному флирту» перерасти во что-то большее, я предам не только Беллу. Я предам себя. Того себя, которого я с таким трудом лепил из осколков былой личности.

— Союзник, — повторил я твёрдо. — Она — союзник. Информатор. Лоббист. Партнёр. И точка.

Никакой романтики. Никаких «двойных жизней».

Верно?

Верно.

Я заставил себя закрыть глаза. Сон пришёл быстро, но он был беспокойный, рваный. И вместо степных ветров и чёрных кос Беллы мне снились светло-серые глаза, запах сандала и шуршание синего бархата.

Проснулся утром я с тяжёлой головой и мерзким чувством вины, которое грызло изнутри, как голодная крыса.

Вышел во двор, зачерпнул ледяной воды из кадки (видимо, недавно подготовленной), плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, проясняя мысли.

Взглянул на своё отражение в подрагивающей воде. Оттуда на меня смотрел усталый, небритый мужик с глазами человека, который ходит по краю.

— Ты — Семён, — сказал я отражению вслух, жёстко. — Ты есаул Тихоновского. У тебя больше сотни душ за спиной. У тебя баба, которая ждёт. У тебя честь есть, в конце концов. Соберись, тряпка. Не будь скотиной.

Отражение в воде качнулось, но промолчало. Оно было скептично, но согласно.

— Бугай! — гаркнул я, вытираясь жёстким полотенцем. — Подъём! Хватит дрыхнуть! Дел по горло!

Наше утро началось с запаха серы и больших денег.

Бумагу с размашистой подписью боярина и печатью Разрядного приказа я берег за пазухой пуще собственной души. Это был мой билет в высшую лигу, мой карт-бланш. Но бумага, какой бы гербовой она ни была, стрелять не умеет. Ей нужен эквивалент в пудах и серебре.

Я переключил тумблер в голове. Политик Семён ушёл в тень, уступив место Семёну-снабженцу. Тому самому, кто в прошлой жизни был опытным продажником. Здесь задача стояла не проще: превратить казённый ордер в реальный боеприпас.

Первым делом мы с Бугаем направились за Яузу. Место там специфическое — слободы ремесленников, кузницы, дым коромыслом. И запахи соответствующие. Нос Бугая морщился, улавливая запах гари и едкий селитряный дух, но я вдыхал это как благовония. Так пахнет безопасность.

Наводку на купца Фому мне дали в том же Разряде, шепнув, что у старика товар хоть и дорогой, но без подмесу.

Амбар Фомы стоял на отшибе, окружённый высоким частоколом. Сам хозяин — сухой, жилистый старик с бородой, похожей на клок пакли, и глазами цвета выцветшего неба — встретил нас без радости. Он сидел на лавке у входа, перебирая в пальцах лестовку, и смотрел на мир с подозрением человека, которого пытались обмануть последние лет шестьдесят.

— За зельем? — спросил он, даже не поздоровавшись. — Казённое аль своё?

— Разрядный приказ платит, — я выложил на скамью грамоту. — Сорок пудов надобно.

Фома взял бумагу, пожевал губами, изучая печать.

— Разрядный… Знаю я их оплату. Полгода деньги ждать.

— Деньги выписаны по малом наряду. Получишь в казне сразу, как товар сдашь, — отрезал я. — Мне товар покажи. Кота в мешке брать не буду.

Старик кряхтя поднялся и повёл нас внутрь.

В амбаре было сухо и темно. Пахло углём и селитрой так густо, что першило в горле. Вдоль стен стояли бочонки — аккуратные, сбитые крепко.

— Бери любой, — махнул рукой Фома. — У меня трухи нет.

Я подошёл к ближайшему бочонку. Бугай сбил крышку.

Внутри была серая зернистая масса. На вид — порох как порох. Но в этом деле «на вид» не работает. В прошлой жизни я читал, как недобросовестные поставщики мешают порох с угольной пылью или, того хуже, землёй. А бывает, селитра вытягивает влагу, и тогда порох сыреет и теряет силу — он уже только в печку годен, а не в ствол.

Я зачерпнул щепоть. Растёр между пальцами. Зёрна твёрдые, не мажутся, на пальцах остаётся лишь лёгкий серый след. Сухо.

— Огонь есть? — спросил я.

Фома хмыкнул, достал кресало.

Я высыпал небольшую щепоть пороха себе на ладонь. Бугай попятился, выпучив глаза.

— Батя, ты чего удумал? Руку оторвёт!

— Не оторвёт, если товар добрый, — спокойно ответил я. — Поджигай, отец.

Купец высек искру на трут, раздул и поднёс к моей ладони.

Пф-ф-ф!

Вспышка была мгновенной. Облачко белого дыма взвилось к потолку. Я стряхнул копоть. Ладонь была чистой, даже волоски не особо опалило — только тепло почувствовал. Никаких несгоревших крупинок, никакой влажной кашицы, никакой чёрной мазни. Сгорело разом, чисто, зло.

— Доброе зелье, — кивнул я, отряхивая руку. — Уважаю.

Фома впервые посмотрел на меня с интересом.

— А ты рисковый, казак. Иной бы на земле пробовал.

— На земле сыро. А рука — она не соврёт. Готовь, отец. Все сорок пудов. И чтоб бочки смолёные были, крышки воском залиты. Проверю каждую.

Следующие три дня превратились в марафон.

От Фомы мы поехали на Казённый двор за свинцом и селитрой. Там было сложнее. Казённые люди — это не частник Фома, им спешить некуда. Мы маялись в очередях, ругались с дьячками, пересчитывали пуды, взвешивали свитки свинца.

Бугай работал за троих грузчиков. Он таскал свинцовые чушки с такой легкостью, будто это были буханки хлеба, вызывая священный трепет у местных работных людей. Я же носился с бумажками, ставил подписи, сверял записи.

— Тридцать пудов свинца, — бубнил кладовщик, отмечая в книге. — Принято. Селитры двадцать пять пудов… Куда грузить-то будете, служивые?

А вот это был вопрос.

Весь наш «улов» мы пока свезли на подворье к тому же Фоме — за мзду малую старик разрешил подержать товар в пустом сарае. Но что дальше?

Я стоял посреди двора, глядя на гору бочек и свинцовых чушек, прикрытых рогожей, и в голове крутилась одна мысль: «Как?»

Зима вошла в силу. Снега навалило по пояс. Дороги встали — особенно за пределами крупных населённых пунктов. Обоз по такому снегу тащить — это безумие. Лошади выбьются из сил на первой сотне вёрст. Сани нужны широкие, кони сменные на каждой станции, корм.

Но всё же главное — степь.

От Москвы до окраин, поди, доберёмся. А дальше? Дикое Поле зимой — это белая пустыня. Ни ориентиров, ни жилья. Метель такая, что в двух шагах ничего не видно. Волки. Лютая стужа. Тащить гружёный обоз с порохом через снежную целину — стопроцентный способ заморозить людей и потерять груз.

Или ждать весны? Но весной распутица. Грязь по колено, телеги тонут.

— Тупик, батя? — спросил Бугай, видя моё лицо и понимая мои мысли.

— Не тупик, а задачка, — процедил я. — Хитрая, мать её, задачка.

Нужен был совет. И я знал, у кого его спросить.

К Елизавете я пришёл уже затемно. Она была в своей «конторе» — в той самой горнице с картами.

Выслушав меня, она подошла к окну, подышала на морозное стекло, протёрла пальцем «глазок».

— Горяч ты, есаул, — сказала она, не оборачиваясь. — Всё бы тебе нахрапом. Зимой в степь с обозом только самоубийцы ходят.

— Так-то оно так. Но мне в острог надо. Там люди ждут.

— Людям ты живой нужен, и с припасом. А не мёрзлый покойник в сугробе.

Она повернулась ко мне.

— Слушай сюда. Мои караваны на юг идут первыми. В конце февраля, как только наст окрепнет, но солнце уже высоко пойдёт. Мы ходим по льду рек, где можно, знаем дороги, где ветер снег сдувает. У меня возчики опытные, охрана своя, и места для ночлега по дороге известные.

Я навострил уши.

— Предлагаешь…

— Присоединяйся. Твой груз — в мои сани. Ты и Бугай — все вместе.

Это был идеальный вариант. Готовая логистика, маршрут, прикрытие. Не нужно изобретать велосипед.

— Но это… ждать, — я подсчитал в уме. — Два с лишним месяца? До конца февраля?

— А ты торопишься на тот свет? — она усмехнулась. — Лучше переждать здесь, в тепле, чем сгинуть в поле. Тем более, у нас с тобой дел в Москве невпроворот. Засекина надо дожимать. Связи налаживать.

Два с лишним месяца. В Москве. Рядом с ней.

Я посмотрел на Елизавету. Свет свечи играл в её волосах. Она смотрела на меня спокойно, но в глубине её глаз я видел тот же огонёк, что и в прошлый раз.

Искушение. Огромное, тёплое, бархатное искушение.

— Добро, — сказал я, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Твоя правда. Тише едешь — дальше будешь. Пойдём с твоим обозом.

— Вот и славно, — кивнула она. — А пока… обживайся, мой компаньон. Зима в Москве долгая, но скучно не будет.

Вечером во флигеле стояла тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в печи да сопением Бугая, чинившего сбрую.

Я сидел за столом. Перед мной лежал чистый лист бумаги, чернильница и перо. Я макнул кончик, стряхнул лишнюю каплю.

Написать Максиму Трофимовичу и Остапу было делом пяти минут, простым, как удар топора.

«Атаману и есаулу — здравия. Бугай со мной, живой, морду отъел на казённых харчах. Дело решается, лёд тронулся. Порох (40 пудов), селитра (25) и свинец (30) закуплены, лежат на складе под надзором. С обозом двинем по насту, с купцами попутными, дабы не сгубить добро. Ожидайте к весне, как реки вскроются. Приложу все усилия, чтобы за это время ещё с пушками и ядрами вопрос утрясти. Берегите острог. Семён».

Я отложил этот лист. Сухо, по-военному. Всё понятно.

А вот второй лист…

Он лежал передо мной белым, пугающим прямоугольником. Сложнее, чем отчёт перед советом директоров. Сложнее, чем разговор с Голицыным.

Я смотрел на белизну бумаги и не знал, с чего начать.

«Здравствуй, Белла»? Слишком официально.

«Любимая»? Как-то… не по-казацки, что ли. Слащаво.

«Дорогая»? Будто письмо жене, с которой двадцать лет прожил и ипотеку выплатил.

Я крутил перо в пальцах.

Рядом что-то звякнуло. Бугай поставил передо мной глиняную кружку, от которой валил пар.

— Сбитень, батя. Горячий, с мёдом.

Я поднял голову. Десятник стоял рядом, огромный, нелепый в этом тесном пространстве. Он не смотрел на лист, но я знал — он всё понимает. Видит, как я мучаюсь.

— Спасибо, Бугай.

Он потоптался, шаркнул ногой.

— Ты пиши, батя. Пиши, как есть. Баба — она ж сердцем читает, а не глазами. Ей не слова нужны красивые, а чтоб знала, что помнишь. Что вернёшься.

Он хлопнул меня по плечу своей лопатой-ладонью и отошёл к своему углу, оставив меня наедине с мыслями и запахом мёда.

«Чтоб знала, что помнишь».

Я вздохнул, макнул перо и начал писать. Быстро, не давая себе времени на сомнения.

'Белла.

Я в Москве. Город большой, каменный, шумный, но холодно здесь. И дело не в морозе. Тепла твоего не хватает.

Дела идут. Многое из того, что задумал — добыл. Порох есть, свинец есть, селитра тоже. Только вернуться сейчас нельзя — степь не пускает, снегом всё завалило. Придётся ждать весны, идти с большим караваном.

Не серчай, что задерживаюсь. Это ради острога, ради нас. Чтобы дом наш стоял крепко и никто его не тронул.

Я помню всё. Твой голос, твои руки. Амулет твой ношу у сердца, не снимаю. Он греет.

Жди меня. Я скоро. Как только солнце повернёт на весну, я буду в седле.

Я вернусь, родная. И привезу тебе не цветочек аленький, как в сказке, а себя — целого, живого и при деле.

Твой Семён'.

Я перечитал. Коряво? Может быть. Скорее всего. Уж извините — я не Кристофер Нолан, меняющий реальность своими текстами.

Но искренне? Да. Определённо.

Свернул оба письма. Растопил воск на свечке, капнул, прижал своей загогулиной с буквой «С», как делал для Голицына.

На следующий день я добрался до Ямского двора на южной дороге. Шумное место, пахнущее навозом, сырым деревом и дорогой. Ямщики — народ ушлый, себе на уме.

Того, кто отправлялся на юг, в сторону Воронежа, я вычислял долго. Нашёл мужика лет сорока, с красным от ветра лицом, который увязывал тюки на санях.

— На юг путь держишь, мил человек? — спросил я, подходя.

— А тебе какая печаль? — буркнул он, не оборачиваясь.

— Печаль простая. Весточку передать надо. До Воронежа, а там на Дон переправят с оказией.

Ямщик выпрямился, окинул меня взглядом.

— Государеву почту везу. Не положено частные цидульки брать.

Я молча достал приготовленные пятнадцать копеек из кармана. Серебро сверкнуло на ладони на зимнем солнце.

Глаза ямщика сузились.

— Не положено… — повторил он медленнее, озираясь по сторонам. — Но коли нужда великая…

— Великая, — кивнул я. — И срочная. Письма важные. В одном — про службу государеву речь, в другом… про жизнь душевную.

Я вложил ему в руку свернутые листы, а поверх насыпал монет.

— Ладно, — он спрятал всё это глубоко за пазуху тулупа. — Довезу. Передам на заставе. Там казаки часто бывают — с оказией до Дона дойдёт.

— Смотри, не потеряй. Головой ответишь.

— Обижаешь, служивый. Ямщик слово держит.

Я смотрел, как сани выезжают со двора, скрипя полозьями. Мои слова уезжали туда, в степь, где ждали. А я оставался здесь.