Читаем Ядовитые мальчики онлайн бесплатно

ПОППИ

Снег.

В Техасе.

Я едва не смеюсь.

Это первая неделя после зимних каникул. Моя самая первая неделя в американском колледже, в середине учебного года, за тысячи миль от дома, и идет снег.

Лишь недавно мой отец произнес слова "Колледж Гроувтон" за молчаливым рождественским ужином на двоих. Я сидела за одним концом стола длиной в милю, он — за другим, и говорил мне, что я отправлюсь в Техас на Новый год.

Снег здесь был не совсем таким, как я ожидала. И всю прошлую неделю здесь было холодно.

Капли холодного белого пуха попадают мне в лицо. Хлопья тяжело оседают на моих опущенных ресницах. Воющий ветер холодно щиплет мои открытые уши, длинные каштановые волосы хлещут меня по щекам. Я промокла, замерзла, несчастна, но, думаю, мне это даже нравится, я чувствую себя здесь немного как дома.

Во всяком случае, больше похоже на дом, чем мой настоящий.

На вымощенной кирпичом дорожке, ведущей обратно в мое общежитие, лежит снег. Мои тяжелые ботинки тащатся по скользкому месиву. Руки обвиваются вокруг моего живота, пальцы застегивают слишком тонкое пальто. Тканевая сумка болтается на сгибе моего локтя, ее содержимое ритмично ударяется о мое бедро. Я опускаю голову и продолжаю идти трусцой вверх по скользким ступенькам ко входу.

Я топаю ногами по темному ковру, стряхивая снег. Провожу руками по волосам, убирая мокрые пряди с лица, пальцами одной руки убираю тяжелую челку с глаз. Я провожу пальцем по бровям, сначала одной, потом другой, стирая капли тающего снега, вытираю руку о бедро, обтянутое джинсами, и просматриваю свой студенческий билет. Устройство издает звуковой сигнал, маленькая цветная лампочка на сканере меняется с красной на зеленую, позволяя мне войти, и я протискиваюсь через стеклянную дверь.

Тепло обрушивается на меня, когда я ступаю по блестящему белому полу, мои ледяные щеки горят от быстрой смены температуры. Выдыхая, я поднимаю свою сумку с вещами повыше на плечо, засовывая ее под мышку, и направляюсь в сторону лестницы. Я живу на седьмом этаже, и там много ступенек, но я не очень люблю пользоваться лифтами.

Замкнутые пространства заставляют меня думать о гробах. Темнота, холод, земля. Я чувствую запах могильной земли в своих ноздрях, когда поднимаюсь на пятый этаж, мое дыхание немного учащается, сердце начинает сильнее стучать в груди.

Перила холодны под моей липкой ладонью, когда я хватаюсь за них. Наваливаюсь всем весом на перила, которые должны остановить мое падение за борт навстречу смерти. Пальцы крепко сжимают металл, костяшки побелели. Я смотрю на тыльную сторону своей бледной татуированной руки, изучаю мелко выведенный чернилами плющ, тяжело дыша через нос. Ноздри раздуваются, я делаю резкий вдох. Крепко зажмуриваю глаза. Думаю о том, что первым делом этим утром, когда я проснулась в пустой комнате, кровать рядом со мной все еще была не занята. Шторы не задернуты полностью, низкое солнце бросало свои оранжевые лучи на грубый темно-синий ковер. И я позволила себе думать о нем. Впервые за несколько месяцев я позволила себе думать о нем, и это меня по-королевски взбесило.

Я плюхаюсь задницей на стальные ступеньки, расставляю колени, опускаю голову между ними, волосы падают на лицо. Стараюсь дышать глубоко. Но это то, что происходит каждый раз, когда я впускаю мысли о нем — это разрушает меня.

Наклоняясь, я приподнимаю зад со ступеньки, опираясь на один локоть, приподнимая бедра в воздух, пальцы другой руки тянулись и извивались в кармане моих узких джинсов. Кончиками пальцев цепляясь за пластик, я зажимаю маленький пакетик между пальцами и тяжело опускаюсь обратно на ступеньку, вытаскивая его. Матерчатая сумка соскальзывает с моего плеча, я снимаю ручки со своей руки, кладу ее на ступеньку рядом с собой и показываю пальцем на маленький прозрачный пакетик с круглыми белыми таблетками.

Стерильно-белые стены, яркие лампочки, толстые ремни, фиксирующие манжеты, шершавые бумажные халаты, планшеты, постукивающие ручки, щелкающие языки, крик, вопль, вопль.

УДАР.

Я вскакиваю на ноги. Кладу вторую таблетку за час на язык, проглатываю ее,

не запивая, а остальные засовываю обратно в карман, как раз в тот момент, когда внизу на лестничной клетке с грохотом закрывается дверь. Ноги начинают подниматься, и я воспринимаю это как сигнал к уходу. Так что в том же ритмичном темпе, что и человек внизу, я пробегаю остаток пути до своей комнаты.

ЛИНКС

Здесь не должно быть никого другого.

Где-то за последние двадцать минут, с тех пор как я переступил порог отведенной мне комнаты, между моими темными бровями залегла глубокая морщинка. Мне обещали, что я буду один и мне не придется делиться, и все же на кровати у окна есть свежее постельное белье. Сторона, которую я предпочитаю. Нужен свежий воздух, вид, чтобы не чувствовать себя стесненным. Я не люблю маленькие пространства.

Я не решаюсь принять свое положение, ту сторону комнаты. Мне нужно окно.

Левая сторона комнаты — это то, что было оставлено пустым.

Для меня.

Но теперь здесь неизвестный двадцатидвухлетний сосед по комнате, начинающий учиться прямо в середине своего первого курса.

Снова.

В пустой части комнаты стена выкрашена кремовой краской, без отметин и пятен, без остатков скотча или булавок от тех, кто жил здесь в прошлом году. На самом деле, это даже достойно восхищения, что другой жилец, живущий в этой общей комнате, не занял и это пространство. Если только его не предупредили, что кто-то переедет сюда и ему придется перевезти свое барахло.

Я снова хмурюсь.

Я хотел жить в доме за пределами кампуса со своими братьями, ну, одним кровным братом, трое из них братья во всем, кроме этого, но после того, что случилось раньше, ну, они хотят, чтобы консультант мог поближе присматривать за мной. Ухмылка растягивает мои губы, даже когда я думаю об этом.

Дребезжание ручки за моей спиной привлекает мое внимание как раз вовремя, чтобы я успел отступить в сторону и увернуться с пути открывающейся внутрь двери.

Я замираю, повернувшись спиной к пустой стене комнаты, картонный край одной из моих очень немногих коробок врезается мне в икру, когда я отклоняюсь. Шквал беспорядочных движений, когда девушка наполовину вваливается в комнату, захлопывает дверь, поворачивается к ней, а затем просто прислоняется к ней. Лоб прижат к деревянной двери, она стоит ко мне спиной, черная матерчатая сумка тяжело падает на пол, сваливаясь с сгиба ее локтя, соскальзывает по руке, по запястью, по сжатой в кулак ладони.

Наблюдая за ней, я не издаю ни звука. Не двигаясь, я изучаю ее высокую фигуру. В ней, должно быть, шесть футов или около того, потому что она почти такого же роста, как я при росте шесть футов два дюйма. Дрожь пронзает ее там, где она прислоняется к дереву, прижимая к нему ладони с растопыренными пальцами.

Ее короткие округлые ногти покрыты темно-фиолетовым лаком, на среднем пальце правой руки — тонкая золотая полоска. Густые каштановые волосы, отливающие натуральным золотом, ниспадают до основания позвоночника. Они мягко колышутся в такт движениям ее дрожащих ног, одетых в черные джинсы, на ногах мокрые ботинки.

Я облизываю пересохшие губы, сглатываю, нервозность ощущается тяжестью в самой глубине моего желудка, и я не знаю, что делать. Как объявить о моем присутствии сейчас, когда у нее явно какой-то приступ.

Вот почему мне нужна была своя комната.

Я не умею ладить с другими людьми.

Не после того, что случилось раньше.

Они все это знают, вот почему я не мог быть здесь, должен был уехать. Почему я должен был уехать.

Черт.

Мои пальцы запутываются в моих обесцвеченных светлых волосах, грубая текстура чрезмерно обработанных прядей шершавит в моих руках. Я хватаюсь за свои корни, делаю глубокий вдох, который кажется почти эгоистичным, когда я наблюдаю, как фигура передо мной изо всех сил пытается сделать то же самое.

Вот тогда-то я и слышу ее.

Бормотание.

Тихие, прерывистые слова, шепчущие под ее прерывистым дыханием. Слишком тихо, чтобы я мог расслышать, но я все равно склоняю голову набок, как будто хочу прислушаться повнимательнее, напрягаю слух, чтобы расслышать ее слова.

И я чувствую ее запах. Мокрый снег, что-то вроде сладкой маслянистой тыквы, скрывающейся за более сильным запахом влажной одежды.

Ее спина поднимается и опускается медленнее, и я переступаю с ноги на ногу. Подошва моих кроссовок издает почти бесшумный скребущий звук по грубому текстурированному ковру, но не настолько.

Она вскидывает голову, все ее тело напрягается, когда она медленно поворачивается ко мне лицом. Ее руки опускаются с двери, кончики пальцев неприятно скрипят по глянцевому дереву, когда она поворачивается.

У нее большие глаза. Зрачки настолько расширены, что я почти пропускаю необычный сиренево-голубой оттенок ее радужек под густой завесой челки. Тонкий нос, слегка искривленный у переносицы, возможно, из-за перелома, кончик закруглен. Бледно-розовые губы, такие мягкие и надутые.

— У меня была неудачная поездка. — тихо говорит она с сильным британским акцентом, мягким и легким, как перышко, на ее языке, звук такой, словно по моим барабанным перепонкам плывет ленточка.

Я смотрю, как кончики ее пальцев впиваются в дверь за ее спиной, ногти врезаются в дерево. Я обнаруживаю, что мои пальцы расслабляются, хватка ослабевает, теперь мне нужно сосредоточиться на чем-то другом. Мои руки опускаются по бокам, и я подумываю о том, чтобы раскурить косяк. Но я не совсем уверен, что этой девушке сейчас нужно именно это.

— Все в порядке, Сокровище. — ее большие глаза моргают при грубом звуке моего голоса, возможно, от нежности, она цепляется за мой техасский тембр с сильным акцентом, пытаясь воссоединиться с реальностью.

Я знаю, на что это похоже.

— Я Линкс. — моя рука прижимается к груди, пальцы скользят по ткани моей белой хлопчатобумажной рубашки. — Как тебя зовут?

Задыхаясь, она снова моргает, уставившись на меня, но на самом деле ничего не видя. А затем она делает короткий, резкий вдох.

— Пп-Ппоп-Поппи. — заикается она, втягивая щеки, когда ей удается выдавить это слово.

— Ладно, Поппи, ты можешь присесть там. — я указываю рукой на то, что, как я предполагаю, является ее кроватью, застеленной белыми хлопчатобумажными простынями с вышитыми на них маленькими розовыми цветочками.

Взглянув на то место, где моя собственная кровать все еще стоит пустой, я морщу нос, думая об этом. Эта комната точно для совместного проживания, но в общежитии обычно нет комнат для совместного проживания. Должно быть, ее заселение — ошибка.

Поппи кивает, когда я снова перевожу взгляд на нее. Она сглатывает и, не колеблясь, пересекает пространство, следуя моим инструкциям, которые творят странную вещь с моими внутренностями. Ее плечо нежно касается моего, и она тяжело опускается на край кровати, из-за чего матрас слегка пружинит, а металлические кольца оседают под ее весом. Дыхание учащается, хрипит у нее в горле, глаза широко раскрыты, она смотрит вперед немигающим взглядом. Я не очень хорош в этом. Это больше территория Рекса — помогать кому-то пережить неудачную поездку — то, что он делал для меня много раз раньше.

Но он знает меня.

А я, я не знаю эту девушку, она не знает меня. Есть ли здесь черты, о которых я не знаю — травмы, страхи, нежелательные прикосновения?

Звуки, царапающие ее горло, кажутся почти болезненными, и, не раздумывая больше, я встаю между ее ног, опускаюсь на корточки и беру ее дрожащий подбородок большим и указательным пальцами.

Я почти вздрагиваю. Ее нежная кожа как лед. Ее зубы перестают стучать, когда я немного сжимаю ее лицо. Твердо, но не грубо, достаточно, чтобы удержать ее взгляд на себе.

— Что ты приняла, Поппи? — мягко спрашиваю я ее, поглаживая большим пальцем округлый изгиб ее подбородка.

— Т-таблетки.

Я улыбаюсь ей. Что-то, что кажется немного чужим на моем лице, особенно в присутствии незнакомых людей, да и в последнее время у меня не было поводов для улыбок.

— Ты знаешь, что это за таблетки? — спрашиваю я, думая обо всем том дерьме, которое распространяют по всему кампусу.

Она молча кивает. Приподнимая бровь, я жду, когда она заговорит.

— Экстази.

Ладно, я могу с этим смириться, если только:

— Только одну? — тихо спрашиваю я.

Наклоняю голову, смотрю на ее красивые черты, скрывающиеся под завесой волос, густую челку, падающую на глаза.

Она нервно качает головой, как будто та слишком тяжелая для ее плеч, хотя я все еще держу ее за подбородок.

— Две.

Черт.

Я выдыхаю, вытирая руки о колени, обтянутые джинсами.

Вода — это первое, что приходит мне на ум, но стимуляторы могут вызвать отеки, поэтому мне нужно следить за этим. Осматривая пространство, я быстро нахожу мини-холодильник, предназначенный для нас двоих, и медленно высвобождаю ее лицо из своих объятий.

Открываю холодильник, в нем стоит пара бутылок воды, пакет винограда и больше ничего. Я захлопываю дверь пяткой и как раз вовремя, чтобы метнуться назад через короткое пространство, подхватывая Поппи, прежде чем она упадет вперед, с края кровати. Роняя воду на пол, одной рукой поддерживая ее за плечо, другую прижимаю к основанию горла. Она что-то бессвязно бормочет, все еще наклонив голову вперед, и я думаю, что просто теряю голову, что, если у нее есть еще что-то? Что, если это снова начало моего провала?

Блядь. Блядь. Блядь.

Она тяжело дышит, говоря что-то, чего я не улавливаю, и теперь мои руки поддерживают весь вес ее тела. Я наклоняюсь, немного откидывая ее голову назад, все еще поддерживая ее, чтобы она не ушиблась.

— Обними меня.

Это странно — знать, что я такой же. Всегда нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь из парней держал меня на руках, когда я не в себе вот так. Некоторые люди ненавидят контакт «кожа к коже», когда им кажется, что они сошли с края света, все слишком чувствительно и покалывает, прикосновения причиняют боль, но мне нужно, чтобы заземлили меня. И, по-видимому, Поппи тоже.

Вибрация в моем кармане привлекает мое внимание. Я снова поднимаю взгляд к ее глазам, сиренево-голубым, ярким, как аметист, когда она моргает, глядя на меня.

— Ладно, Поппи. — я расставляю ноги немного шире, провожу рукой по ее затылку, поддерживая ее поникшую голову, обхватив ее затылок. — Я собираюсь переложить тебя обратно на кровать, а потом лечь с тобой, если это то, чего ты хочешь?

Я убеждаюсь, что она смотрит прямо на меня, когда я спрашиваю. Эти красивые глаза завораживают меня, стеклянные и широкие, с расширенными зрачками.

Она кивает.

Затем я снимаю мокрую куртку с ее узких плеч. Обнажая ее свободную черную футболку с длинными рукавами, вырез которой едва касается ключиц. Перекидываю легкую верхнюю одежду на другую кровать, все еще поддерживая ее одной рукой. Я стараюсь не прикасаться к ней там, где это может быть сочтено неподобающим. Последнее, что мне, блядь, нужно, это чтобы какая-нибудь девчонка сказала, что я прикасался к ней без разрешения. Это действительно вывело бы мою мать из себя.

Как только я укладываю ее на подушки, которые небрежно складываю одной рукой, я мягко отпускаю ее бицепс. Ее кожа горячая и влажная под тонким хлопком рубашки. Ее зубы стучат, сухие губы бледны.