Читаем Яблоневый сад онлайн бесплатно

Посвящается моему дедушке Омаркали Умирбекову

В последнее время все чаще снится мне мой дедушка. Вот вчера опять увидела его во сне. Стою я на берегу небольшой горной реки. Бурный поток, стекая вниз, у самого подножия сталкивается с огромными каменными валунами, сошедшими с гор во время селя. Мне надо попасть на другой берег, но страх так сильно сковывает все тело, что я не могу сделать даже шаг.

Страх во сне был настолько реалистичен, что, даже проснувшись, я еще чувствовала его послевкусие. И вот, когда я уже, собрав все силы, решилась шагнуть в воду, вдруг увидела до боли знакомое лицо… Старец на маленьком ослике на противоположном берегу спускается вниз по узкой горной дорожке. Коричневый колпак, усы, осанка… Да это же мой дед, он самый! Я кричу во сне что есть сил, чтобы он меня услышал: «Аташкааааа!». Но крик застревает где-то глубоко в гортани. Я осознаю, что не могу издать ни единого звука, а горло распирает ноющая боль. Он меня не услышал, скрывшись в горной тишине вместе со своим верным осликом.

Я проснулась в холодном поту от собственного сдавленного хрипа. Что это было? Почему дед не остановился и даже не взглянул на меня??? Может, он на что-то обижен? Или я редко о нем вспоминаю? Мне, сироте военного времени, дед заменил отца и мать. А я его забываю?

Оказывается, чем старше становишься, тем острее воспоминания, связанные с детством… В памяти то и дело яркими вспышками всплывают события давних лет, мелькают лица родных людей, которых давно уже нет.

Дедушка… Осознание, что роднее его нет и не было человека на этом белом свете, пришло с годами. Его звали Омаркали. Любовь наша была взаимной. Я выросла без отца, сгоревшего в танке под беларусским городом Борисовым, без матери, вынужденной оставить меня в военные годы по разным причинам. Так получилось, что дед мне их заменил. Я и сейчас чувствую прикосновение его шершавой натруженной руки, прямо как тогда, в детстве, когда он гладил меня по голове и желал хороших снов на ночь. Иногда мне даже кажется, что он где-то рядом, сейчас появится и начнет ворчать своим скрипучим голосом.

У него были особенные глаза, глаза человека, который тебя любит просто за то, что ты есть, ничего не требуя взамен. Красивый и сильный, он всегда был рядом. Я всегда чувствовала его защиту. Уж он то никогда не даст меня в обиду!

Дед родился на стыке веков, в 1898 году. У его отца Умирбека было два сына: дед и его младший братишка Кадыркали. Генеалогический род деда уходит корнями к Великому казахскому джузу, старшему роду по имени Ысты. Меня всегда поражало, насколько легко дед ориентировался в сложных родовых связях, а предков своих он знал наизусть аж до седьмого колена! Жаль, что его записи не сохранились, а память моя многое стерла…

Моя семья проживала в окрестностях Алматы, в ауле, который сейчас называется Раимбеком. Там прошло мое детство, школьные годы, оттуда я уехала во взрослую жизнь. Помню, что недалеко от колхоза располагалось ущелье Ушконыр. Дедушка, каждый раз проезжая на нашем ослике мимо, любил рассказывать про своего предка по линии матери, которого звали Сат. Дед говорил, что и ущелье раньше называлось Сат. Согласно легенде деда, тот был очень зажиточным человеком, и стада его скота исчислялись тысячами голов. Дед, как я замечала, вообще души не чаял в своих “нагашы” (так у казахов называют родню по маме). Он часто сажал меня на своего коня, и мы ехали к ним в гости, а они и рады были нашим частым визитам.

Во времена октябрьской революции 1917 года и становления Советской государственности моему деду было всего 19 лет. Он был свидетелем великих перемен в казахской степи и живым очевидцем истории своего народа. Красивый, образованный, харизматичный, душа любой компании. А как его любили девушки! По рассказам тетушек, он разбил немало девичьих сердец. А сами тетушки его обожали, называя нежно «воробышком». Вот прямо представляю его молодого, скачущего на любимом коне. Дед и его кони – это всегда было одно целое. Мне казалось, что дед даже понимает их лошадиный язык.

А еще, даже в молодости, дед пользовался огромным авторитетом, к его мнению прислушивались самые уважаемые старейшины села. Трудовую карьеру он начал простым рабочим и дослужился до председателя своего родного колхоза. Сколько его помню, всегда был с людьми, со своим народом, и в радости, и в горести. Человек великой, уже ушедшей, эпохи.

Будучи практически ровесником многострадального двадцатого века, он стал невольным свидетелем великих перемен, потрясших казахскую степь в годы становления советской власти. Можно сказать, что его судьба и есть история казахов, перенесших тяжелые и жестокие времена революции, гражданской войны, НЭПа, коллективизации и голодомора в тридцатых годах прошлого столетия. “Голодный человек в те времена мог умереть даже от запаха еды…”– грустно говорил он. И всякий раз плакал. Он вообще много плакал. Слезы омывали его больную душу всю жизнь, до последнего вздоха.

Первую жену деда, мою бабушку, звали Аспет. Она была киргизкой, родом из Бишкека. Так и рассказывали в селе, что привез ее дед из-за высокой горы, разделявшей две республики. Красоты говорят она была неописуемой. Высокая, белолицая, черноглазая. Дед влюбился в нее с первого взгляда. Да, так бывает, прямо увидел и сразу влюбился, и больше не мог жить без нее ни минуты. После ее смерти никто так и не смог занять ее место в разбитом дедовском сердце. Аспет ушла рано, и дед еще долго жил один, в одиночку воспитывая маленьких детей, восьмилетнего сына Абикена (моего отца) и трехлетнюю дочку Щекер. Вот так всего каких-то девять лет сердце деда замирало от внезапно нахлынувшего огромного, но короткого счастья, а смех Аспет долго еще звенел в их осиротевшем доме…

Когда я жила в Уральске, я часто рассказывала своим уральским друзьям историю о киргизской любви своего деда. Они порой так проникались моими историями, что, случайно встретив заезжих киргизов в городе, тащили их домой на щедрое уральское застолье, называя их при этом сватами.

Забавный случай произошел и с нашим семейным другом Тихоном. Он, встретив на улице киргизского паренька, который якобы потерял документы, подрабатывая на местной стройке, решительно взял его под свою опеку, одолеваемый привитыми мною родственными чувствами к киргизам. Паренек поселился в его доме, Тихон привел его в порядок, накормил, обогрел, а потом отправил в Бишкек на поезде, снабдив деньгами и провизией. А оказалось, что паренек тогда только вышел на свободу из одной из уральских колоний!

Сельчане рассказывали, что много женщин осаждали молодого и лакомого холостяка после смерти жены. Но дед был привередлив. Многие потенциальные «кандидатки» покидали его дом, так и не найдя дорогу к израненному сердцу дедушки. В конце концов его выбор все же пал на юную красавицу Рысты. Она была дочерью очень богатого саркантского кулака Турысбека. Росла девушка в роскоши и достатке, ни в чем не нуждаясь. В 16 лет ее помолвили с сыном другого богатого человека. Все складывалось хорошо, пока не нагрянула революция. Богачи в те времена массово бежали в Китай, скрываясь от раскулачивания. Бежали вместе с многочисленным скотом. Дедушка сразу заприметил юную красотку среди беженцев из Сарканта. Ну и, недолго думая, посватался по всем традициям. Все знали, что основным требованием деда было обязательное условие – найти путь к сердцам его маленьких осиротевших деток. У молоденькой шестнадцатилетней Рысты это получилось, ведь она и сама еще была почти ребенком. Дети ее полюбили, а деду большего и не надо было.

Дедушка вообще очень трепетно относился к своим детям, а уж как он любил меня, дочь погибшего на войне единственного сына, словами не передать! Он всегда беспрекословно во всех ситуациях был на моей стороне. По-другому и быть не могло.

Ах, как же он верил в меня и потакал моим детским капризам! Его было легко провести, и я часто этим пользовалась. Любовь затмевала ему глаза, и он верил всему, что я говорила. Помню, как в старших классах мы повально увлеклись чтением «Тысячи и одной ночи». Девичьи сердца замирали от романтики любовных историй! Ну и я тоже от других не отставала, тщательно скрывая от деда свое чтиво. А если он внезапно «застукивал» меня за чтением запрещенной в доме книжки, я ловко изворачивалась, подменяя «Тысячу» на авторитетный «Тихий Дон». Ну или учебники по физике и математике, которые всегда были рядом. Довольный, он радостно удалялся, приговаривая: “Моя дочка молодец, всегда уроки учит! Не то, что эти вертихвостки!”.

Он вообще очень любил, когда я училась. Знания у него были в особом почете. Самому то не пришлось сидеть за школьной партой, вот и мечтал, чтобы из внучки вышел толк. Не хотел он обычной судьбы для меня, заурядной судьбы казахской женщины. Например, мое временное увлечение шитьем он сразу забраковал. А когда я ему показала сшитое собственноручно платье из синего ситца, нахмурился и проворчал: «Когда ты вырастешь, этого добра будет предостаточно, лучше учись, набирайся знаний, пока я есть!».

Дед, всячески оберегая меня, очень сильно ревновал меня к родне по линии мамы. Так уж вышло, что мама, овдовев в свои 22 года, спустя некоторое время вышла замуж. У нее появились свои дети во второй семье, а я осталась у деда. Росла я в сытости и благополучии, но все же родителей мне очень не хватало! Ах как же я завидовала другим детишкам, у которых они были! Мамина родня жила на соседней улице, и меня всегда подсознательно туда тянуло. Там жили многочисленные дядюшки и тетушки, а еще мои подружки – девочки Жибек, Кульшат и Кульжамал. Главным в доме был, конечно, дядя Садвакас. Такой большой, уютный, добрый. Помню, как он важно усаживал меня на свои грузные колени и нежно обнюхивал мои косички, поглаживая по голове. Так было хорошо на его коленках! А потом мы все усаживались за круглый низкий стол и пили горячий крепкий чай. Пока пили чай и болтали, хозяйка приносила огромное блюдо с горячей красной свеклой. А запахи! Запахи детства! Дядюшка Садвакас за столом торжественно предоставлял мне слово, это было время моих бенефисов, болтала я без умолку, смеша дядюшку и подружек. Когда те прыскали от смеха, дядя строго на них смотрел и жестом приказывал замолчать. Чтобы они не мешали мне дальше городить околесицу. А мне только этого и надо было! Уж как меня несло от такого авторитетного внимания и почтения, оказываемого милым дядюшкой.

Еще помню Нурбапу, старшего двоюродного брата. О, он был местным вожаком, которого боялись все. Нурбапа держал под контролем все улицу. Да что улицу, весь колхоз. Все прятались по углам только при одном его появлении. Он был крутым, а я пользовалась его беспрекословной репутацией. Никто даже пальцем не смел меня тронуть, зная, что он мой брат. Все мы были под его «крышей».

Дедушка отпускал меня к маминой родне на соседнюю улицу очень редко и только на один час. Без его согласия убегать туда было невероятным преступлением. Однажды так и случилось. Дед, узнав, что я убежала без спросу, в бешенстве взнуздал коня и примчался в дом дяди Садвакаса с криками и бранью: “Где моя внучка! Верните мне ее немедленно!”. Попались под горячую руку и снохи. А посуды было перебито тогда просто немерено. Мы с моими маленькими подружками в страхе спрятались в чулане и наблюдали жуткую картину через щель в двери. Когда дед направился к чулану, маленькая Жибек натолкала мне в рот талкан (сухое пшено), чтобы я случайно себя не обнаружила. Пшено забилось мне в горло, забив трахею. Я посинела и стала задыхаться, еле меня тогда спасли.

Сейчас, спустя годы, я, конечно, понимаю, чего опасался дед. Я была единственным его сердечным лекарством, бальзамом на горестную душу. Он плакал всегда. Знать, что сын сгорел в танке, что не осталось даже праха… Что он чувствовал, мой бедный дедушка, о чем думал по ночам? Наверное, каждую ночь с того самого дня, когда пришла «похоронка» и до самой смерти он ежесекундно «сгорал» в том самом танке вместе с сыном. Каждый раз, когда дед возвращался домой на своем коне, он рыдал в голос, и только я могла его успокоить. Он тогда садился на землю, обнимал меня и тихо выл. Все тише и тише.

Мамина родня была опасным вражеским станом, который, не дай бог, мог посягнуть на общую внучку. Они же тоже имели на меня права. Но деда было не переубедить! Что уж тут говорить, если он ревновал меня даже к бабушке Рысты, своей второй жене. Та ко мне всегда хорошо относилась, даже как-то по-особенному сердечно и тепло. Я даже иногда боялась, вдруг она исчезнет и бросит меня. Засыпая, я всякий раз наматывала на руку подол ее длинного шелкового платья, чтобы в случае, если она задумает скрыться, сразу же ее разоблачить. Рысты меня по-своему любила… Или жалела…

Поколотила она меня только разок, но того раза хватило ей на всю оставшуюся жизнь. В те времена, а дед мой был председателем колхоза как никак, очень ценилась хрустальная посуда, которую хозяева обязательно выставляли напоказ, демонстрируя степень своей зажиточности и благосостояния. Так вот однажды я разбила любимую бабушкину вазу. Рассматривала через нее солнышко и уронила. Ох, как бабушка тогда расстроилась! Так расстроилась, что наградила меня увесистой пощечиной. А я еще та артистка! Меня же не то, чтобы не били, с меня пылинки сдували. Уж я устроила тогда истерику и от потрясения слегла с высокой температурой. Таким злым дедушку как в тот день я больше не видела! Он так рассвирепел, узнав, что Рысты меня побила! Разразился огромный скандал, а бедной бабушке так влетело, что, думаю, она навсегда запомнила, что от меня надо держаться подальше. А потом дедушка весь день носил меня на руках и кормил всякими сладкими вкусняшками. В общем, мне еще и привалило.