Читаем Я есть Любовь! онлайн бесплатно

========== Пролог ==========

Я вижу свое будущее словно сквозь стекло, покрытое морозным узором. За ним серые тени и черные силуэты. Их полощет ветром. Они машут руками, как тряпичные куклы. Они зовут меня. Я не могу противиться этому зову.

Я не боюсь смерти. Не боюсь смерти физической, но смерть духовная пугает меня. Я боюсь забыть, поэтому я рисую. Я рисую танец, образы, движения. Я рисую свою жизнь. Свое прошлое.

Оно яркое и пестрое, как декорации к сказочному спектаклю. Оно ясное и чистое. Я вижу его, словно это было вчера.

Всю жизнь… Всю свою жизнь я искал любовь. Я бежал. Я пытался поймать ее как жар-птицу. Но как только я находил ее, вместо чудо-птицы в моих руках оказывалась простая тряпица.

Я боялся людей. Они пугали меня алчностью и жестокостью. Они не понимали меня. Они думали головой, но не чувствовали меня. Я всегда был для них куклой. Им так нравилось управлять мной. Меня использовали и не понимали, что я живу только в танце и прячусь в мире своих грез.

Бог есть любовь. Я есть Бог. Я есть любовь.

========== Глава 1 ==========

Перед моими глазами всплывают картины. Калейдоскоп лиц, запахов, ощущений. Это память играет со мной. Она забавляется с моими воспоминаниями, как котенок с клубком. Она разматывает тонкие разноцветные нитки, переплетая их в узоры. Иногда в моей голове проявляются картины былого, которые я не должен помнить. Но я чувствую…

Я помню день своего рождения. Почти весна. Солнечное морозное утро. Сугробы снега блестят россыпью драгоценных камней. Отец. Молодой, веселый. Он идет по улице своей танцующей походкой. Он щурит глаза и улыбается встречной молодухе. Девице нравится стройный черноволосый мужчина. У него такие красивые раскосые глаза и тонкие усики над пухлой губой. Но она проходит мимо, делая равнодушный вид. Не пристало приличной дивчине заглядываться на мужчин! Но… он так хорош! И молодуха оборачивается вслед отцу и улыбается.

По расчищенной от снега дороге на санях провозят чучело, набитое соломой. Это дородная баба в широком сарафане. Ее лицо размалевано красками, а на голове повязана цветастая косынка. Из-под косынки свисает желтая коса, сплетенная из пакли. Чучело смешно машет тряпичными руками, когда сани подпрыгивают на колдобинах.

На рыночной площади многолюдно. Пахнет топленым маслом. На прилавках лежат аккуратные стопки блинов. В крынках рядом с ними – густая сметана и мед.

Отец подхватывает один блин и сворачивает его трубочкой. Макнув его в сметану, он откусывает сразу половину. Его усы пачкаются, и он облизывает их, улыбаясь чернобровой цыганке в пестром платке. Седой цыган, идущий рядом с ней, недовольно хмурится и дергает спутницу за рукав тулупа. Та вырывает руку, игриво подмигивает отцу и, гордо подняв голову, проходит мимо.

Лавка бакалейщика. На полках мешки с мукой и сахаром. В кадушках соленья и жир. Отец коротко кивает хозяину и просит три фунта муки. Бакалейщик долго ищет под прилавком совок и, не найдя, громко кричит:

– Химка! Куды совок дела?

В зал выходит рыжеволосая девица.

– Тату, вы сами его давеча в мешке забыли, – говорит она и смущенно краснеет. Уж больно красив покупатель. И смотрит на нее так тепло и ласково, что сердце в груди тает.

– Гарна дивчина! – говорит мой отец, провожая взглядом девушку. – Небось, от женихов отбоя нет?

Бакалейщик говорит ему что-то о никчемных и нищих женишках, но мой отец не слушает. Он смотрит на дверь, за которую ушла красавица.

Отец выходит из лавки с пакетом муки. Еще Стасику нужно купить игрушку. Для этого придется идти через всю площадь к лавке кукольника. Там много разного. Эх, если бы не гастроли и вечные переезды, можно было бы взять сыну лошадку-качалку. Отец покупает деревянную игрушку и кладет в карман пальто. Уж больно ему понравилось, как мужик и медведь рубят бревно.

В самом центре площади аттракционы. Линялый купол карусели, под которым по кругу скачут деревянные лошадки. Потрескавшиеся скрипучие качели. Ледяная горка. Балаганы с музыкой. Высокий столб, на верхушке которого за веревку привязана серебряная рюмка.

Возле последнего аттракциона отец останавливается и с усмешкой смотрит на парня. Бедолага в третий раз пытается подпрыгнуть и достать рюмку. Рядом с ним румяная пышная девица. Она улыбается и подзадоривает своего кавалера воздушными поцелуями.

– Подержи-ка, Мефодьич! – говорит отец старику в длинном тулупе и меховой шапке, сует ему в руки покупки и подходит к шесту.

Бросив монетку в корзину, отец плюет на руки, потирает их и…

Прыжок! Длинные стройные ноги отталкиваются от земли. Тело стрелой взмывает вверх и на секунду зависает в воздухе. Отец срывает с веревки рюмку. Зрители аплодируют и расходятся. Приз получен. Аттракцион закрыт.

– Нашли с кем тягаться, – смеется Мефодьич, отдавая отцу пакет с мукой. – Ты ж у нас танцор, Фома. Вот и прыгаешь, как кузнечик.

Снова улица, залитая солнечным светом. По появляющимся близ домов проталинам весело барабанит капель. Стайка воробьев громко чирикает, купаясь в небольшой лужице.

Отец подходит к покосившимся воротам. Их доски торчат вверх, как гнилые зубы еврея-заемщика. По небольшому двору бегают чумазые дети. На них огромные ватники и валенки. Эта одежда делает их похожими на карликов из цирка. Они гоняют по двору, пропахшему помоями и нечистотами, сваленный из старых тряпок мячик.

Отец легко подпрыгивает и бьет мяч ногой. Тот летит через весь двор точно в двери сарая. Оттуда выходит недовольный дед Козьма с охапкой поленьев и громко матерится на ребятню.

– Эля! Я дома! – кричит отец с порога, снимая сапоги.

– Не кричи, Томаш, – отвечает ему мать по-польски. – Стасик только уснул, – она целует отца в щеку, подозрительно принюхиваясь.

Отец не обращает на нее внимания. Он снимает с себя длинное пальто и идет в комнату. Двухлетний Стасик мирно спит в колыбели. Отец кладет ему на подушку игрушку и целует в лоб.

– Как там наша девочка? – спрашивает он маму, заходя на кухню. Он гладит ее по большому круглому животу. Мама только качает головой. Старая повитуха уже не раз говорила, что будет мальчик. Отец не верит бабке. Он хочет дочку и твердо в этом уверен.

Маленькая кухня погружена в полумрак. Окно выходит в стену сарая, поэтому на кухне всегда горит керосиновая лампа. Мама месит тесто, добавляя в горку муки воду. Ее любимый Томаш просил вареники. Ей не нравится имя, которым его называют здесь. Фома… звучит по-мужицки – тяжело и грубо. Томаш… Именно Томаша она полюбила и только так называла всегда. Страстный молодой кавалер пригрозил ей, что убьет себя или ее, если она ему откажет. И она согласилась выйти замуж за него…

Отец сидит на кровати и стучит деревянной игрушкой. Медведь и мужик громко рубят топорами бревно. Стасик испуганно смотрит. Его губы начинают дрожать, глаза наливаются слезами, и он громко вопит, заглушая стук.

– Томаш! Ты пугаешь его, – говорит мама. Она стоит на пороге комнаты. Ее лицо перепачкано мукой, а в глазах веселье. В ее глазах всегда были эти капельки смеха, даже когда она грустила.

– Он должен почувствовать ритм, – отвечает отец. – Он мой сын, а значит, будущий танцор.

– Иди-ка лучше помоги вареники лепить, – говорит мама. – Рюмочка очень кстати пришлась. Точно по размеру.

Стасик сидит на стуле и мнет в руках кусок теста. Отец нарезает рюмкой кружки. Мама катает скалкой тонкие листы.

Я вижу эти картины откуда-то сверху. Вокруг меня облака и синее небо. Оно качает меня, словно на волнах. Мне хорошо и спокойно.

Вдруг мама замирает и хватается за живот.

– Томаш! Началось! – шепчет она.

И тут меня кидает вниз. Секунда, и я оказываюсь в темноте и боли. Мне страшно. Темнота вокруг меня сжимается толчками, и я чувствую, как трещат мои кости. Темнота давит и душит меня. Я хочу кричать, но она заползает мне в рот, и я… умираю…

Нет, это была не смерть. Это было рождение. Я помню, как первый вздох разрезал ножами мои легкие. Помню яркий свет лампы. Помню сильные руки повитухи. Помню кровавые простыни. Помню лицо матери, уставшее и счастливое. Помню улыбку отца и его слова: «Сын? И ладно! Главное – здоровый!».

Я кричу от боли и страха. Я захлебываюсь от ужаса и тут… Я вижу ангела. Он подходит ко мне, целует в лоб и кладет палец на мои губы. В нем есть кусочек неба. Есть благодать, спокойствие и любовь. Я улыбаюсь ему в ответ, затихаю и засыпаю…

========== Глава 2 ==========

Я открываю глаза. Реальность окутывает меня белым дымом. Она заползает в мои легкие и затапливает их страхом. Мне трудно дышать. Я устал от бесцветья. Я привык к ярким краскам декораций, блесткам мишуры. Я привык к шуму зала. К шелесту вечерних платьев. К какофонии оркестра, настраивающего инструменты. Занавес… И я танцую.

– Ну-с, молодой человек! Как мы сегодня?

Мне нравится доктор Френкель. Он меня понимает и не осуждает. Он знает, что я только притворяюсь безумным. И он притворяется, что лечит меня. Я отвечаю ему, что хочу танцевать, а он улыбается и говорит:

– Это прекрасно! Если у человека есть желания, значит, он жив.

Я жив, но я не могу танцевать. Мое тело ослабло. Я с трудом встаю с кровати и могу дойти лишь до туалетной комнаты. Я спрашиваю доктора Френкеля, чем мы сегодня займемся. Мне нравится общаться с ним. Мы играем. Он задает мне вопросы, а я на них отвечаю.

– Я читал ваши стихи, дорогой мой, – говорит Френкель. Я спрашиваю, понравилось ли ему. – В них слишком много… эм… любви, – отвечает он.

Я удивлен. Он умный человек, но не понимает, что много любви не бывает. Я говорю, что мои стихи не нужно понимать. Их нужно чувствовать, а он слишком много думает. От этого чувства притупляются.

– Сегодня можете отдохнуть, – улыбается мне доктор. – Если пожелаете, то вам принесут еще бумаги и карандаш. И вы будете снова писать свои стихи.

Я рад этому. Только стихов я больше писать не буду. Я буду снова рисовать балет. Он у меня в душе. Я чувствую его и постараюсь нарисовать так, чтобы другие потом поняли мои чувства.

Ко мне приходит медицинская сестра и дает таблетку. Я знаю, для чего меня кормят таблетками. Они хотят, чтобы я не чувствовал, а думал. Как все. Но их таблетки бесполезны. Они просто пробуждают мою память, и она снова начинает плести узоры моей судьбы…

***

Первые годы моей жизни... Наверное, там не случалось ничего такого, что мне нужно было бы помнить. Мама рассказывала, как увезла меня в Варшаву и крестила в костеле. Мне почему-то не понравилась борода священника, и я протянул руку и дернул за нее. Ксендз дотронулся пальцами до моей щеки, и я поднял крик. Я кричал, чтобы он не смел больше трогать меня. Увы… Этого я не помню.

Мама рассказывала, как из-за гастролей их труппы мы постоянно кочевали по разным городам. Стасик родился в Тифлисе, я – в Киеве, Броня – в Минске. Жили то в гостиницах, то на съемных квартирах.

Помню зимний вечер. На улице мороз, и в гостиничном номере холодно. За окном темно. Комнату освещает только керосиновая лампа. Репетицию сегодня отменили, и мама дома, с нами. Она сидит на большой кровати. На ее плечах теплая пуховая шаль, а в руках книга. Справа от нее маленькая Броня. Она положила голову на колени мамы и спит. Слева сидим мы со Стасиком. Мы до подбородка укрыты теплым одеялом. При дыхании из наших ртов идет пар.

Я раскрываюсь, спрыгиваю с высокой кровати на пол и ныряю под нее в поисках ночного горшка.

– Дорогой, не простудись, – говорит мне мама.

Я отвечаю, что мне не холодно, а сам ставлю ноги на пятки. Я чувствую, как от пола по ним понимается холод.

Я снова забираюсь на кровать и укутываюсь в одеяло. Мои ноги чуть касаются Стасика. Тот вздрагивает и бьет меня рукой по лицу. Я тоже хочу его ударить, но он старше и умнее меня, поэтому успевает увернуться. Мама говорит, что Стасик сильно болен и скоро я буду умнее его.

– Мальчики, успокойтесь! Броню разбудите, – говорит нам мама. – Давайте я лучше вам дальше расскажу.

Она переворачивает страницу книги, и мы начинаем с интересом разглядывать картинку.

– Что за урод, – фыркает Стасик.

Человек, изображенный на картинке, не кажется мне уродом. Я с интересом разглядываю его лицо. У него странные черные глаза, а рот не то улыбается, не то злится. И эти маленькие рожки, и ноги с копытцами.

– Это фавн, – говорит мама. – Маленький лесной божок. Спутник Диониса, всегда окружен лесными нимфами.

Я смотрю на его руки и вдруг вижу в них короткую палочку. Я спрашиваю у мамы, что у него в руке.

– Это свирель. Однажды Фавн повстречал нимфу Сивириль и влюбился в нее. Но нимфа испугалась фавна и стала убегать от него по лесу. Фавн начал догонять ее… – но в этот момент маму перебивает Стасик.

– Зачем он за ней бежал?

– Чтобы любить, – отвечает мама и грустно улыбается. – Фавн стал нагонять Сивириль. Она подбежала к лесному озеру, кинулась в него и утонула. Богиня любви Афродита пожалела бедную нимфу и превратила ее в камыш. Фавн долго бродил по берегу озера и звал нимфу. Так и не дождавшись ответа, он срезал стебель камыша и сделал дудочку. Сивириль-свирель. И с тех пор он играет на ней и слышит голос нимфы.

У меня сжимается сердце от этой истории. Глаза щиплет, и я начинаю плакать.

– Дорогой, что ты? – испуганно спрашивает меня мама. – Тебе жалко Сивириль?

Нет, мне не жалко нимфу. Мне жаль фавна. Он хотел любви. Он просто любил, а его не поняли. Его обманули и вместо любви дали дудку.

– Дурак! – смеется Стасик. Он часто глупо смеется и дерется. Мама говорит, что это из-за болезни, и просит, чтобы я не обижался.

Я не обижаюсь на Стасика. Я люблю его, хотя он со мной и не играет. Он часами сидит на стуле и гремит деревянной игрушкой, подаренной отцом. Меня раздражает этот звук, но я обещал маме быть добрым к братцу.

Броня не такая, как Стасик. Она добрая и улыбается мне приветливо. Правда, играть с ней я пока не могу. Она слишком мала. Поэтому я тоже ей просто улыбаюсь.

Не знаю, сколько проходит времени. Может, день, а может, и год. Помню сверкающий снег. Дорогу, идущую между высоких сугробов. Мороз щиплет мне щеки и нос. Я сижу на салазках позади Стасика. На нем огромная шуба и шапка. Из-за этого, я почти ничего не вижу впереди. Только хрустящие шаги отца по снегу и сугробы по бокам.

Большая горка, залитая водой. Отец заходит мне за спину и толкает салазки вниз.

Мне страшно. Я цепляюсь за шубу братца и утыкаюсь в нее носом. Ветер рвет с моей головы шапку. Салазки подпрыгивают на неровностях, пытаясь меня скинуть. Я слышу только шипение полозьев по льду и громкий смех Стасика. Он отпускает веревку и поднимает вверх ноги. Салазки спотыкаются об ледяной нарост, и я вылетаю из них вместе с хохочущим братцем.

– Ты чего орешь, как оглашенный? – спрашивает меня отец, подбегая. – Убился?

Я отвечаю, что не хотел кататься с горки. Что мне это не нравится. Что Стасик не держался и я упал вместе с ним. Отец отряхивает мою шубу от снега и вытирает мокрые от слез щеки.

– Матери только не говорите, что вы упали, – говорит он и снова сажает нас на санки. Только теперь я сижу спереди.