Читаем i_0e02284c13ff104d онлайн бесплатно
Хазов-Кассиа Сергей
ДРУГОЕ ДЕТСТВО
с благодарностью Zulu
История 1. Знакомство
Вообще-то, даже если учесть, что лето закончилось, первое сентября - не
такой уж плохой день. Идёшь в школу, НО учиться не нужно. Несёшь
огромный букет гладиолусов, все на тебя смотрят и умиляются. Потом
постоишь немного на линейке и возвращаешься домой, где мама с бабулей
наготовили салатов, пожарили куру, купили лимонада и пирожных. Если не
думать о том, что завтра снова в школу, но уже взаправду, можно
оставаться в хорошем настроении до самого вечера.
Став старше, я перестал ходить в школу первого сентября. Гладиолусы
куда-то исчезли, лимонад и пирожные меня не интересовали, а салаты и
курица вызывали изжогу при одной лишь мысли о семейном торжестве. Но
поначалу это был всамделишный праздник.
Если представить себе дремучий лес многоэтажек, в котором по велению
городского архитектора появилась поляна, то на такой вот поляне и стояла
наша школа. Из окон Тёти Лены она походила на букву Н, одна перекладина
была чуть ниже - меньше этажей. В низкой части находились фойе, столовка, спортзал и актовый зал, а в высокой - классы. Торжественные
линейки проводили в спортзале. По такому случаю в нём открывалась
маленькая дверь, ведущая прямо ни улицу, позволяя миновать раздевалки, откуда не очень-то Приятно пахло.
Самое главное было улизнуть с линейки первым, особенно если пришёл без
родителей. И тем более если Пень, Миха и остальная компания тоже без
родственников, а эти никогда никого не приводили даже на школьные
спектакли. Выскользнув из сине-бело-коричневой толпы, можно незаметно
обогнуть угол школы, пробежать до ближайших высоток и потом уже спокойно
идти домой. Получался небольшой крюк, но всё лучше, чем пересекать
футбольное поле, где ты как на ладони маячишь телебашней - каким бы
маленьким ни хотел казаться и как бы быстро ни шёл.
Это был непростой манёвр. Нужно пробиться к классной сквозь толпу и
вручить ей букет, что не всегда получалось сделать быстро. Вернее, никогда не получалось, потому что классная всё с кем-то говорила, жеманно улыбалась, принимала другие цветы и как нарочно даже не смотрела
на мои гладиолусы. И когда, наконец, я дожидался своей очереди, шанс
незаметно улизнуть был упущен.
Так произошло и на этот раз. Разделавшись с букетом, я прокрался к
выходу, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Двери школы были
открыты, и терпкий осенний воздух, какой бывает в нашем городе только в
начале сентября, выплеснул в лицо запах умирающих листьев и предстоящих
дождей. Ещё стояло лето, но оно шептало, что нам всем недолго осталось
греться в тёплых лучах балтийского солнца и скоро придётся надеть
куртки, достать зонтики и надолго забыть о каникулах.
Я вдохнул летне-осенний воздух и, втянув голову в плечи, направился к
тому углу школы, где летом старшеклассники играли в теннис, колотя мячом
о стену, за которой открывался путь к свободе. Но, обогнув спасительный
угол, я почувствовал толчок в правое плечо. Я не обернулся, не
сомневаясь - толкнувший стоит слева. Я уже изучил все их “шутки” и знал: главное - не реагировать. Мне в принципе было даже не интересно, кому из
них сегодня стало скучно и кто решил, что поиздеваться надо мной -
лучшее развлечение. Выбор, впрочем, невелик. Меня ещё раз ударили и
засмеялись. Пень. И Миха с Длинным из “В” класса. Я продолжал идти как
ни в чём не бывало. Вернее, старался идти: это не просто, когда тебя то
и дело подпихивают.
- Эй, мудик, ты куда направился?
- Слышь, Миха, откуда он притащил такие огромные гладиолусы выше него
самого?
- А у него мамочка их выращивает в ванной, поэтому мудик так воняет, правда, мудик?
Мудик. Что-то новое. Шпендик, шибздик, сифа, говник (от говна на палке, конечно) - это всё мы проходили. Видимо, за лето мои одноклассники
набрались новых вариантов, к которым нужно привыкать. Непонятно только, откуда это взялось. Соседка по даче как-то кричала своему мужу: “Хозяйство вести - не мудями трясти!” Я тогда так й не выяснил, что это
такое - муди. Может, сиськи? Сосед был очень толстым. Но у меня-то
никаких сисек нет…
Тут Миха толкнул особенно сильно, я споткнулся о поребрик и рухнул в
траву. Дождей давно не было, и газоны стояли сухие. А жаль. Иначе все
увидели бы меня по уши в грязи и отвязались. Но раз всё относительно
чисто, я не заслуживал поблажек.
- Слышь, ты, муда, хоть бы к школе помылся, а то даже училка после
линейки сказала, воняет, мол, как в тубзике.
Это была неправда, конечно,- я мылся вчера перед сном, как и всегда
перед первым сентября.
- Может, нам его помыть, ребзя, чтобы в школу ходить нормально?
Дело принимало опасный оборот. Миха и Длинный из “В” схватили меня
подмышки, Пень - за ноги, и поволокли к канаве, огибавшей футбольное
поле. Я заметил, что у меня порвалась брючина на коленке, вот мама будет
теперь ругаться. Новые брюки ведь, только купили.
Я делал вид, что сопротивляюсь, хотя знал - бесполезно. Я и с одним-то
из них не справился бы, что уж говорить, когда их трое. Меня донесли до
канавы и под весёлый гогот бросили в неё. Я упал спиной на что-то
твёрдое, наверное бутылку, ноги увязли в осенней слизи из размокших
сигаретных пачек, прошлогодних листьев и прочего мусора. Попытался
подняться на локтях, но они залипли в грязи, это ещё больше раззадорило
всю компанию. Наконец, им наскучило, и они ушли, смеясь над тем, как
смешно я пытался выкарабкаться из своей “ванны”.
Выбравшись из канавы, я побрёл в сторону дома короткой дорогой через
футбольное поле. Теперь бояться было нечего. Даже если мне встретятся
старшеклассники, которые захотят надо мной посмеяться,- плевать, никто
не сможет сделать больше, чем вывалять меня в канаве первого сентября.
Самое неприятное ждало впереди. Сейчас мама всплеснёт руками, вскрикнет
и начнёт причитать. Это всё я тоже знал наизусть. “Господи, да что ж
такое-то? Да сколько же можно, ты что, издеваешься надо мной? (Тут я
никогда не мог понять, к кому она обращается - ко мне или к богу.) Что
же за наказание такое? Только купили новые брюки, я деньги, что ли, печатаю, чтобы каждый день форму покупать? Нет, ну это же надо! Ты
специально, что ли, делаешь это всё? Специально, я тебя спрашиваю?
Отвечай, когда с тобой разговаривают, смотри мне в глаза. Зачем ты это
сделал? Боже, когда закончится это всё, невозможно же так! У всех дети
как дети, а у меня одной такое наказание”. И так далее.
Хорошо ещё, если без затрещин, хотя без них, наверное, не обойдётся. А
потом заставят стирать и гладить испачканную форму, не дадут торта, и
всё это время мама будет ходить по квартире и ругаться. Вечером, конечно, поуспокоится, а бабуля даст-таки вкусный кусочек перед сном.
праздника не будет.
Можно, правда, проскользнуть невидимкой через коридор в свою комнату и
быстро переодеться. Позже мама всё равно найдёт грязную и порванную
форму, но уже после обеда. Торт будет съеден, и до конца дня останется
совсем немного. Но это если повезёт, и мама с бабулей стряпают на кухне
и не услышат, как откроется входная дверь.
Разрабатывая план незаметного проникновения, я дошёл до дома, поднялся, осторожно открыл дверь квартиры и оказался в коридоре. В нос ударил
запах жареной куры. Я подумал, что это почти как день рождения или Новый
год, только без подарков. Ну, если не считать подарком новый портфель, без которого было не обойтись и который мне вовсе не нравился. Слишком
большой: такой в пору профессору в университете или доктору в больнице.
А красный кожаный пенал так и не купили, придётся ходить со старым
деревянным. Впрочем, может, оно и к лучшему: всё равно у меня нет
десятка разноцветных ручек и фломастеров, чтобы разложить их по всем
отделениям. В деревянный положишь одну ручку и пару карандашей - и он
уже полон.
В коридоре оказалось пусто. Повезло. Надо теперь быть тихим и быстрым.
Как придворные в покоях спящего короля. Я осторожно снял ботинки и, стараясь ступать бесшумно, пошёл к своей комнате.
“Артём”,- окликнула мама из залы своим показательно-любящим голосом.
Значит, у нас гости.
У мамы было несколько интонаций для моего имени. Первая -
раздражённо-наказательная. Это если я забывал поднять стульчак, и она
звала меня, чтобы указать на всю глубину моего падения, упрекнуть в
негигиеничности и попросить вымыть туалет. При звуках этого её голоса
никогда нельзя быть уверенным, что именно случилось,- если только я сам
заранее не знал, в чем виноват.
Вторая - вопросительно-требовательная. Если нужно вынести мусор или
почистить картошку для супа. Чаще всего такая интонация означала одно: надо немедленно всё бросить й Спешить помогать маме. Здесь самое
неприятное заключалось в невозможности предугадать, сколько времени
потребует выполнение её просьбы и когда я вернусь к игрушкам или урокам.
Она умела по-разному звать меня - к обеденному столу или если я слишком
далеко Отходил от неё в магазине.
Существовала ещё одна интонация, которая мне доставалась нечасто, заставлявшая по-особенному сжиматься сердце так, что хотелось зарыться
маме в подмышку и там заплакать. Её следовало заслужить - например, смастерить что-нибудь на уроках труда. Выпилить деревянное сердце из
фанеры и выжечь на нём специальным прибором “С днём рождения, мама”. И
тогда она могла неожиданно ласково посмотреть и произнести моё имя с
этой интонацией. Но мы уже давно ничего такого в школе не делали, так
что повода для этой доброты не было.
Показательно-любящий тон стопроцентно означал - у нас гости.
Меня не очень прельщала перспектива предстать перед гостями в
растерзанном виде, хотя в этом была и своя положительная сторона - по
крайней мере, затрещину получу не сейчас. Дорога в большую комнату
показалась бесконечной. Ноги налились такой тяжестью, что я их с трудом
передвигал, думая, что следующий шаг станет последним, и я вот-вот упаду
на каменные плиты замка. Но нет, надо идти - в большой зале ждала
судебная комиссия, которая вынесет решение по делу о моём падении. Ещё
теплилась надежда, что про меня забудут и удастся незаметно свернуть в
мою комнату и быстро переодеться,- но она вдребезги разлетелась от
нового окрика: “Артём, ну где ты там?!”
Я вошёл - и оторопел. За столом с бабулей и мамой сидел мужчина. Само по
себе обстоятельство это не было удивительным. Мужчины появлялись в нашем
доме не так уж редко. Одни приходили, исчезали, потом снова
возвращались. Другие ненадолго задерживались, затем уходили в никуда.
Они были разными, но все казались похожими друг на друга, словно братья.
При знакомстве со мной пытались поддержать беседу, задавали одни и те же
вопросы: как дела в школе, много ли друзей, хорошие ли оценки и кем я
хочу стать. Приходилось бурчать под нос, что дела нормально, друзей нет, спасибо, четвёрки, и я не знаю, кем хочу стать. Я вёл себя не слишком
любезно, чем, впрочем, подтверждал репутацию робкого мальчика, предпочитающего одиночество. Обычно после первого разговора они
ограничивались рукопожатием и вопросом “как дела?”, который не
предполагал ответа.
В общем, моё сегодняшнее удивление объяснялось не тем, что первого
сентября у нас в гостях был новый мужчина, а тем, что он сильно
отличался от остальных. Он был большим. Похожим на строителя. Или нет, на боксёра. Из-под водолазки выпирали огромные мускулы, на широких
плечах сидела большая голова с коротко стриженными русыми волосами. Шея
была такой массивной, что, наверное, потребовалось бы пять моих ладоней, чтобы её охватить. Черты лица тоже были какими-то объёмными, широкими, как у русского богатыря с картины Васнецова из учебника истории. Широко
посаженные голубые глаза, большой нос, полные губы - всё создавало образ
открытый и притягательный.
Он расположился на трёх четвертях стола, где могли поместиться две такие
семьи, как наша, заполнив собой эту большую, такую маленькую для него
комнату, а также всю квартиру. Локти на столе, голова повёрнута в мою
сторону.
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами и как будто готов был
рассмеяться, потому что я глядел на него с нескрываемым удивлением. Я
забыл о порванной брючине и грязной форме.
“Что опять случилось?” - мой вид был настолько ужасающим, что мама с
трудом справлялась с раздражением, несмотря на присутствие гостя.
“Упал”,- пробормотал я. “Артём, иди переоденься, и за стол” - снова
показательно-любящий тон, в котором только я мог уловить грядущую бурю.
Я ушёл к себе. В своей комнате я чувствовал какую-то защищённость, даже
если учесть, что двери всегда были открыты, да и мама могла прийти в
любой момент. Это была небольшая длинная узкая комната, размеры которой
сильно сокращала стоявшая в ней мебель. Дверь находилась в торце
прямоугольника, напротив окна, выходившего на большой проспект, по нему
днём и ночью громыхали трамваи. К ним, впрочем, все привыкли и не
обращали внимания. Рядом с входом стоял коричневый платяной шкаф, где
лежало бельё и моя одежда, а сверху - игрушки, книги и ещё масса вещей, которые никто не доставал уже долгие годы. Между шкафом и окном
образовывался узкий проход, с одной его стороны - софа, а с другой -
секретер. Это была странная мебель, такую я ни у кого больше не видел.
Софа представляла собой конструкцию из фанеры с выдвижным ящиком и
шестью продавленными от времени зелёными подушками: три лежали плашмя и
три прислонялись к стене. Она могла раскладываться и становилась
достаточно широкой, но тогда загромождала всю комнату.
Секретер был тоже большой, основную его часть занимали книжные полки с
расставленными по цвету и размеру книгами. С одной стороны откидывалась
доска, превращавшаяся в длинный и очень удобный письменный стол. Внутри
имелись три полки с аккуратно разложенными тетрадями и учебниками. На
полу лежала красная ковровая дорожка с тёмно-зелёными полосками по
краям, ковёр висел и над софой. На окне стояли цветы, а единственный
незанятый мебелью участок стены был оклеен фотообоями с изображением
реки, протекавшей по осеннему сосновому бору.
Эта комната навсегда осталась такой, даже спустя многие годы. Никогда в
ней не появятся ни плакаты с рок-звёздами, ни теннисные ракетки, ни
велосипед, ничто другое, что могло бы сообщить: здесь живёт ребёнок или
подросток. Но ещё было далеко до тех времён, когда она начала вызывать
раздражение и, более того, ненависть. Сейчас она моя, пусть даже всё, отличавшее её от других комнат, запрятано по полкам и углам и хранится в
строжайшем секрете от взрослых.
Переодеваться я не спешил. С одной стороны, хорошо, что мы обедаем не
одни, не исключено, что тогда мне и вовсе удастся избежать взбучки.
Особенно если Боксёр останется на ночь. Тогда мама немного поругает меня
завтра, но это совсем другое дело. Ну и брючину придётся зашить, иначе
не в чем идти в школу. Но и уйди он вечером - обычного скандала уже не
получится. С другой стороны, я чувствовал: к вечным темам про школьных
друзей и оценки прибавятся ещё и расспросы о сегодняшнем происшествии, если, конечно, он не поверит в историю о падении.
Я растянул время, насколько возможно, вернулся в большую комнату и сел
за стол. “Артём, это дядя Саша”,- сказала мама. Дядя Саша протянул
огромную руку, моя ладонь скрылась в ней, как в пещере. Хорошо ещё, что
в отличие от других маминых друзей он не стал жать мне руку до хруста, а
бережно подержал её пару секунд и отпустил. Мама щебетала что-то по
