Читаем Грех онлайн бесплатно

Евгений Козловский

Грех

Когдав июле целую неделю то и дело идут дожди, среднероссийские лугаприобретают такой вот глубокий, влажный, насыщенный зеленый тон, не столько нарушаемый, сколько подчеркиваемый фрагментами теплого серого неба, отраженного в лужицах, колеях, канавках, в проплешинах мокрой рыжей глины.

Если сделать волевое усилие и исключить из поля зрения как специально уродующую пейзаж высоковольтную линию, недобрые семь десятков лет разрушаемый и только год= какой-то =другой назад возвращенный правопреемникам прежних хозяев для восстановления и жизни древней постройки монастырь выглядит -вымокший, издалека -- почти как в старые времена, -- тем эффектнее появление наэтом пространстве новенького, сверкающего, словно с рекламного календаря рэйндж-роверас желтыми заграничными номерами, который, покачиваясь и переваливаясь, движется к влажно-белым коренастым стенам по плавному рельефу лугабез дороги, напрямик.

Рэйндж-ровер набит аппаратурою и молодым пестро одетым иноземным народом, взрыв хохотакоторого обрывает, свесившись с огороженной никелированными поручнями крыши почти в акробатическом трюке белобрысая долговязая девицас микрофоном в той руке, которою не уцепилась в оградку:

-- Э! Я все-таки пишу!

-- Остановимся? -- флегматично спрашивает флегматичный водитель, потягивая из банки безалкогольное пиво.

-- Так эффектнее, -- возражает белобрысая, -- только помолчитею -- все это по-немецки.

Помолчать обитателям рэйндж-ровератрудно: они предпочитают чуть снизить тон и закрыть окна. Впрочем, девицу это, кажется, устраивает: оналовко возвращается в относительно надежное положение накрыше, кивает толстенькому бородачу с телекамерою, тот направляет объектив намонастырь.

Загорается красная съемочная лампочка; девица, выждав секунду-другую, сообщает микрофону, что они приближаются к одному из недавно возвращенных властями Церкви женских монастырей, зачьими стенами по ее, девицы, сведениям живет сейчас под именем инокини Ксении и, как говорят в России, спасает душу (двасловапо-русски) героиня прошлогоднего нашумевшего гамбургского процесса, обвиненнаяю

Опасаясь, что девицарасскажет слишком много в ущерб занимательности повествования, перенесемся намонастырскую колокольню: держась напряженной рукою затолстую, влажную веревку, смотрит налуг, набукашку-рэйндж-ровер двадцати= примерно =летняя монахиня, чью вполне уже созревшую, глубокую, темную красоту, не нуждающуюся в макияже, оттеняют крылья платка-апостольника. Смотрит, не в силах сдержать чуть заметную, странную, пренебрежительную, что ли, улыбкую

Рэйндж-ровер останавливается тем временем у монастырских ворот, компания высыпает из него, белобрысая девица, ловко спрыгнув с крыши, стучит в калитку. Таприоткрывается нащелочку, являя привратницу: тощую, злую, каких и только каких в одной России можно, наверное, встретить наподобном посту. Привратницанекоторое время слушает иноязыкий, с ломано-русскими включениями, щебет.

-- Нету начальства! -- роняет и калитку захлопывает, чуть нос белобрысой не прищемив.

-- Дитрих, материалы! -- распоряжается та, и Дитрих лезет в машину, вытаскивает кипу журнальных цветных страниц, отксеренных газетных полос, фотографий.

Белобрысая принимает бумажный ворох, перебирает его, задерживаясь намгновенье то наодном снимке, то надругом: давешняя монахиня -- аонавсе стоит наколокольне, поглядывает вниз и улыбается -- в эффектной цивильной одежде заогородочкою в судебном зале (двое стражей по сторонам); окруженная журналистами, словно кинозвездакакая, спускается по ступеням внушительного здания -- надо полагать, ДворцаПравосудия.

Флегматичный водитель, понаблюдав занапрасными стараниями совершенно обескураженных, не привыкших в России к подобному отношению товарищей проникнуть в обитель, столь же флегматично, как пиво пил прежде, нажимает накнопку сигнала, апотом щелкает и клавишею, врубающей сирену.

-- Ты чего?! -- пугается белобрысая.

-- Нормально, -- говорит ли, показывает ли лапидарным, выразительным жестом тот.

А монахиня наколокольне, справясь с часиками, ударяет в колокола. Получившаяся какофония явно забавляет ее: высунулись кто из какой двери, кто из окошкасестры, привратница, словно борзая, бежит к келейному корпусу; навстречу, спортсменка-спортсменкою, мчится мать-настоятельница, отдавая находу распоряжения.

Калиткасноваприотворяется. Мать-настоятельница, дамасравнительно молодая, чью комсомольско-плакатную внешность камуфлирует от невнимательного взглядамонашеское одеяние, не столько ни бельмесане понимает в многоголосии с той стороны ограды, сколько не желает понимать, не желает смотреть и напросунутые в щель белобрысой репортершею вырезки. Особенно раздражает монахиню уставившийся нанее телеглаз.

-- Минутку, господа! Айн момент! -- асамакосится наколокольню, с которой несется все более веселый перезвон.

Наконец, привратницапочти заруку тащит юную, тонкую монашку, которая, выслушав данную наухо настоятельницею инструкцию, начистейшем берлинском диалекте говорит, что господа, к сожалению, ошиблись, что никакой сестры Ксении в их обители нету и не было и даже никакой сестры с другим именем, похожей нафотографические изображения, и что, к сожалению, монастырь не может сейчас принять дорогих гостей.

Немцы переглядываются, шепчутся, собираются, кажется, предпринять еще одну атаку, но привратницауже закладывает калитку тяжелыми, бесспорными засовами, амать-настоятельница, не заметив вопроса-упрекав глазах юной сестры-переводчицы, направляется к кельям.

А инокиня Ксения знай себе бьет в колоколаи небрежным взглядом провожает удаляющийся, уменьшающийся рэйндж-ровер, покудатот не превращается в божью коровку, вполне уместную налугу, даже настоль древнемю

юПрежде инокиню Ксению звали Нинкой -- не Ниною даже -- ибо былаонадовольно дурного тонадевочкой из Текстильщиков, собою, впрочем, хорошенькой настолько, что мутно-меланхолический глаз чернявого мальчика -- из тех, кто ошивается нарынках, возле коммерческих, назадах комиссионок -вспыхнул, едваогромное парикмахерское зеркало, отражавшее его самого в кресле, покрытого пеньюаром, и мастерицу с болтающимися в вырезе бледно-голубого халатикагрудями, наносящую феном последние штрихи модной укладки, включило в свое поле гибкую фигурку, возникшую в зале с совком и метелочкою -- прибрать настриженные заполчасаволосы.

Мастерицаревниво заметилаоживление взглядаклиента, прикрылахалатный распах.

-- Не вертись! -- прикрикнула, хоть мальчик вовсе и не вертелся, -испорчу!

-- Кто такая?

-- Ни одной не пропустишь! Как тебя только хватает?!

-- Кто такая, спрашиваю?

Мастерицапоняла, что, пусть презрительно, алучше все же ответить:

-- Кажется, с заводапришла. Ученица. Пытается перейти в следующий класс.

Мальчик пошарил рукою под пеньюаром, вытащил и положил настолик, рядом с разноцветными импортными баночками и флаконами, двухсотрублевую и не попросил -- приказал:

-- Познакомь.

Нинка, подметая, поймаламаслянистый взгляд, увиделазелененькую с Лениным.

-- Нин! -- как раз высунулась из-запарикмахерских кулис немолодая уборщица. -- К телефону.

-- А чо эт' навокзале? -- спрашивалаНинкадалекую, натом конце провода, подругу в служебном закутке с переполненными пепельницами, электрочайником, немытыми стаканами и блюдцами. -- Ну, ты выискиваешь! Бабулька, конечно, ругаться будетю

С той стороны, надо думать, понеслись уговоры, которые Нинкапрерваладостаточно резко:

-- Хватит! Я девушкачестная. Сказалаприду -- значит все! -- ав дверях стояли, наблюдая-слушая, восточный клиент и повисшая нанем давешняя мастерицас грудями.

-- Ашотик, -- жеманно, сахарным сиропом истекая, сказаламастерица, едваНинкаположилатрубку, -- приглашает нас с тобой поужинать.

-- Этот, что ли, Ашотик? -- не без вызовакивнулаНинканачернявого. -- А, может, не нас с тобой, аменя одну?

-- Можно и одну, -- стряхнул Ашотик с руки мастерицу.

-- Только поужинать?

-- Зачем только?! -- возмутился клиент. -- Совсем не только!

-- А я не люблю черных, -- выдалаНинка, выдержав паузу. -- Терпеть не могу. Воняют, как ф-фавёныю

Хоть и не понял, кто такие таинственные эти фавёны, Ашотик помрачнел -глазаналились, зубы стиснулись -- отбросил мастерицу, сновананем висевшую, сделал к Нинке шаг и коротко, умело ударил по щеке, пробормотал что-то гортанное, вышел.

-- Ф-фавён! -- бросилаНинкавдогонку, закрылаглазанаминуточку, выдохнулаглубоко-глубоко. И принялась набирать телефонный номер.

Мастерица, хоть и скрывалаизо всех сил, быладовольна:

-- Ох, и дураже ты! Знаешь, сколько у него бабок?

-- А я не проститутка, -- отозвалась Нинка, не прерывая набора.

-- А я, выходит, проститутка?

Нинкапожалаплечами, и тут как раз ответили.

-- Бабуля, солнышко! Ты не сердись, пожалуйста: я сегодня у Верки заночую.

Бабуля все-таки рассердилась: Нинкастрадальчески слушаланесколько секунд, потом сказалас обезоруживающей улыбкою:

-- Ну бабу-у-ля! Я тебя умоляю! -- и положилатрубку.

-- А ты, -- дождалась мастерицамоментаоставить последнее слово засобой, -аты, выходит -- целочка!

Темно-сиреневая вечерняя площадь у трех вокзалов кишеланародом. Нинкавынырнулаиз метро и остановилась, осматриваясь, выискивая подругу, атауже махаларукою.

-- Привет.

-- Привет, -- заглянулаНинкав тяжелый подругин пакет, полный материалом для скромного закусона: картошечка, зелень, яблоки, круг тощей колбасы. -- И ты же их еще кормишь!

-- По справедливости! -- слегкаобиделась страшненькая подруга. -- Их выпивка -- нашазакуска. Водказнаешь сколько сейчас стоит?

-- А что с меня? -- хоть Нинкаи полезлав сумочку, авопрос задалакак-то с подвохом, и подругаподвох заметила, решилане рисковать:

-- Даты чо?! Нисколько, нисколько, -- и для подтверждения своих слов даже подпихнуланинкину руку с кошельком назад в сумочку.

-- Понятненькою

-- Только, Нинка, этою слышишью Ты рыжего, ладно? Не трогай. Идет?! Ну, который в тельнике.

Нинкаулыбнулась.

-- А где жю женихи-то?

-- Забилетами пошли. Давоню -- кивнулаподруга, амы, не больно интересуясь тонкостями знакомства, подобных которому много уже повидали и в кино, и, главное, в жизни, отъедем, отдалимся, приподнимемся над толпою, успев только краем глазазаметить, как двое парней с бутылками в карманах, эдакая подмосковная лимит, работяги-демобилизованные, пробираются к нашим подругам и, постояв с полминуточки, рукопожатиями обменявшись, вливаются в движение человеческого водоворота, в тот его рукав, который, вихрясь, течет к широкому перрону, разрезаемому подходящими-отходящими частыми электричками пикового часа.

-- В семнадцать часов двадцать четыре минут от шестой платформы отправится электропоезд до Загорска. Остановки: Москва-третья, Северянин, Мытищи, Пушкино, далее -- по всем пунктамю

Пропустим, как все там у них происходило, ибо, проводив явившуюся напороге сортира, слегкапокачивающуюся Нинку полутемным, длиннючим, с обеих сторон дверьми обставленным коридором общаги, окажемся в комнате парней и легко, автоматически, безошибочно и уж, конечно, не без тошноты восстановим сюжет по мизансцене: наодной из кроватей, пыхтя и повизгивая, трудятся подругаи снявший тельник рыжий в тельнике, априятель его, уткнув голову в объедки-опивки, спит занечистым столом праведным сном Ноя.

Нинкапытается разбудить приятеля: спервапо-человечески и даже, что ли, с нежностью:

-- Э! Слышь! Трахаться-то будем? Трахаться, спрашиваю, будем? Лапал, лапал, заводилю -- но постепенно трезвея, злея, остервеняясь: -- Ты! Ф-фавён! Пьянь подзаборная! Ты зачем меня сюдапритащил, а?! -- колотит по щекам, приподнимает заволосы и со стуком бросает голову женихаin statu quo, получая в ответ одно мычание, -- все это под аккомпанемент застенных магнитофонных шлягеров, кроватного скрипа, стонов, хрипов -- и, наконец, отчаявшись, вздернутая, обиженная, хватает плащик, сумочку, распахивает дверь.

-- Ниню куда?! -- отвлекается от сладкого занятия подруга. -- Чо, чокнулась? Времени-то! Ночевалабю

-- Ага, -- гостеприимно подтверждает рыжий в тельнике, налоктях приподнявшись над подругою. -- Он к утру отойдетю

юНо Нинка, не слушая -- коридором, лестницею, мимо сонной вахтерши, -вон, наулицу, в неизвестный городок, и мчится назвук проходящего невдали поездапод редкими фонарями по грязи весенней российской, по лужам, матерится сквозь зубы, каблучки поцокивают, и в узком непроезжем проулке натыкается нарасставившего страшно-игривые руки пьяного мордоворота.

Нинкаосекается, поворачивает назад, спотыкается о кирпичную половинку, но, вместо того, чтобы, встав, бежать дальше, хватает ее, поднимает над головою:

-- Пошел прочь -- убью! Ф-фавён вонючий! -- и мордоворот отступает, видит по глазам нинкиным, что и впрямь -- убьет.

-- Е..нутая, -- вертит пальцем у виска, когдаНинкаскрывается заповоротомю

Ни мента, ни дежурного, пожилая только какая-то парочканервно пританцовывает накраю платформы, ежесекундными взглядами в черноту торопя электричку. Нинка, вымазанная, замерзшая, сидит скрючившись, поджав ноги, сфокусировав глазанабесконечность, наполуполоманной скамейке.

Электричка, предварив себя ослепительным светом прожектора, словно из преисподней вынырнув, является в реве, в скрежете, в скрипею Нинка, не вдруг одолев ступор, едвауспевает проскочить меж схлопывающимися дверьми, жадно выкуривает завалявшиеся в сумочке полсигареты, пуская дым через выбитое тамбурное окошко в холод, в ночь -- и входит в вагон, устраивается, где поближе.

Колесапостукивают успокоительно. Вагон, колеблясь, баюкаетю

В противоположном конце -- длинновласый бородач уставился в окно: молодой, в черном, в странной какой-то нанинкин вкус шапочке: тюбетейке -- не тюбетейке, беретике -- не беретике.

Нинкабросает напопутчикаодин случайный ленивый взгляд, другой, третийю Лицо ее размораживается, глаз загорается. Нинкавстает, распахивает плащик, решительно одолевает три десяткаметров раскачивающегося заплеванного пола, прыскает по поводу рясы, спускающейся из-под цивильной курточки длинновласого, нагло усаживается прямо напротив и, не смутясь полуметровой длиной кожаной юбочки, не заботясь (или, наоборот, заботясь) о произведенном впечатлении, закидывает ногу наногу.

Длинновласый недолго, равнодушно глядит наНинку и отворачивается: не вспыхнул, не покраснел, не раздражился.

Второе занынешний вечер пренебрежение женскими ее чарами распаляет Нинку, подталкивает к атаке:

-- Вы поп, что ли? -- спрашивает онасовершенно ангельским голоском. -- А я как раз креститься собралась. По телевизору всё уговаривают, уговаривают. Почти что уговорилию

-- Иеромонах, -- смиренно-равнодушно отвечает попутчик.

-- Монах? -- сноване может удержаться Нинкаот хохотка. -- Так вам чегою этою ну, это самоею запрещено, да? -- и еще выше поддергивает юбочку. -- А жалко. Такой хорошенький. Прям' киноартист.