Читаем Граница онлайн бесплатно

Вот и снова я на Памире. Как и в первый раз, много лет назад, Памир взволновал и потряс меня. Но сейчас я будто заново открывал его, точно читал знакомую, давно полюбившуюся книгу. Я видел обновленную землю, новые города и кишлаки, новые сады и поля в широких распадках. И казалось мне, что даже горы, ущелья и долины Памира стали иными, неузнаваемыми, новыми…

Я ездил и ходил по дорогам Памира, которых раньше и в помине не было, и с каким-то новым чувством смотрел на знакомые скалистые хребты-гиганты, горбатые перевалы, изрубленные трещинами обрывы, будто видел их впервые, будто никогда не поднимался на пик Дзержинского, не лазил по отрогам Абгарда и ледникам Федченко, не забирался на хребты Ванча и Рушана, не бродил по мрачным ущельям Бартанга и альпийским лугам Алайской долины.

Поездок у меня на этот раз было множество. Но я предпочитал там, где можно, не ездить, а ходить и как-то раз по Ванчскому ущелью добрался до ледника Федченко. У края сползшей трехкилометровой льдины, закрывшей собою все ущелье, я увидел группу людей.

Сначала мне показалось, что это туристы: их в горах можно встретить часто. Снаряжение у них было явно туристское — походные мешки, котелки, чайники, связанные в тюки брезентовые палатки… Но, подойдя ближе, я понял, что это не простые альпинисты, а геологи. Только у геологов можно увидеть молотки на длинных крепких рукоятках. Да и загар на их лицах был не такой, как у туристов, приезжающих в горы на несколько недель, а прочный, густой, давнишний.

Сгрудившись у края пропасти, они встревоженно заглядывали вниз. Небольшой подъемный треножник с лебедкой прочно упирался лапами в снег на краю расщелины.

Их тревога передалась и мне. Я понял, что произошло что-то страшное. Но, заглянув в пропасть, туда, где в черной глубине исчезал трос, ничего не увидел.

— Что случилось? — осторожно спросил я.

Пожилой мужчина в соломенной шляпе с обвисшими полями резко обернулся ко мне: ввязывается, мол, каждый не в свое дело. Однако, видно, моя военная форма несколько смягчила его раздраженность.

— Человек упал, — глухо сказал он. — Наш товарищ… А вы посмотрите только! Туда и спуститься-то страшно…

Я снова заглянул вниз. Скала высотою чуть ли не в два километра была рассечена до самой подошвы узкой трещиной. Пожилой — он оказался начальником партии — сказал, что упавший — геолог Латыпов — лежит не на дне, а на узкой площадке в нескольких метрах от края пропасти. Стоит ему пошевелиться, и он полетит вниз.

Геологи бились целый час, стараясь вытащить товарища. Это было нелегко. Неровные стены расщелины местами почти соприкасались, а кое-где расходились в стороны на несколько метров, образуя ямы и провалы.

— Как же… Как же это он? — спросил я, чувствуя, как от одного только взгляда в пропасть холодок пробегает по моей спине.

Оказалось, что Латыпов в расщелине на глубине двухсот метров опробовал породу. При подъеме он вдруг попал в узкую трещину. Трос потянули сильнее, и где-то произошел обрыв. Геолог оказался зажатым, как в тисках, в каменных стенах, а когда спустились к нему, он попытался высвободить онемевшую руку и сорвался.

Надо было спешить на выручку Латыпову. Инженер-геолог Рябов спустился в пропасть первым. Его спускали около часа. Три раза поднимали. Не хватало троса. Надставляли. А когда он добрался до Лагыпова, то оказалось, что того невозможно поднять без специальной сетки: он был весь в синяках и нуждался в немедленной помощи на месте. К этому времени из поселка Дальний подоспел врач геологической экспедиции — женщина. Она решила сама спуститься к пострадавшему геологу.

— Она там сейчас, — сказал начальник партии. — Внизу. Будем поднимать. Волейбольную сетку спустили, чтобы Латыпова поднять. Другой нет. Как вы думаете — выдержит?

— Выдержит, — успокоил я его, думая о женщине-враче.

Мое воображение уже нарисовало облик сильной, высокой, мускулистой женщины с волевым и смелым лицом.

Время тянулось медленно. Геологи в напряженном молчании смотрели в расщелину на подрагивающий трос. По неровным каменным стенам черными струйками стекала вода, будто из скалы сочилась нефть.

— Жив ли он? — нервничал начальник партии. — И как их поднять сразу двоих? Не оборвется ли трос?..

Трос трижды дернулся. Это был условный знак — поднимать. Железный вал стал медленно наматывать трос, укладывая его ровными, тугими кольцами. Подъемный станок натужно скрипел и повизгивал. Геологи повскакивали с мест, заволновались. Теперь все зависело от него, от этого угрожающе подрагивающего, натянутого, как струна, витого железного троса, который от чрезмерной перегрузки, казалось, вот-вот лопнет. Трос, как живой, медленно полз вверх, чуть покачиваясь. На лицах людей выступал пот, словно они сами тащили этот груз и им было непомерно тяжело.

Станок остановился: трос дважды дернулся.

— Передвинуть вправо и отпустить немного! — скомандовал начальник, хотя все прекрасно знали эти давно выработанные условные знаки.

Трос стали передвигать вправо, пока он трижды не дернулся.

— Поднимать!

Станок все чаще и чаще останавливался; трос передвигали то вправо, то влево и снова тянули.

— Вот они!

Не знаю, кто это крикнул. Наклонившись, я увидел в расщелине выплывающего из темноты человека, затянутого в сетку, и рядом зеленую косынку. Геологи забегали, заторопились. Я очутился почему-то около подъемного станка и видел только согнутые спины, ноги, ползущий трос и ожидал, что вот-вот появится она, эта женщина-богатырь. Наконец показалась рука, узкая, маленькая, смуглая. Голова, повязанная зеленой косынкой… И вот уже геологи помогают выбраться наверх маленькой, худенькой женщине, похожей на девочку, в синем, забрызганном грязью лыжном костюме.

— Молодчина, Савсан! — пожимает ей руки взволнованный начальник партии.

Савсан! Это имя мне было знакомо. Неужели она? Савсан? Та самая?..

Мне хотелось взглянуть на нее, и я стал пробираться сквозь толпу. Геологи чуть расступились. Кто-то принес носилки, и на них бережно положили Латыпова. Он не двигался. Очевидно, потерял сознание. Голова и руки его были перебинтованы. Женщина поправила повязку на его голове и выпрямилась.

Да, это была она, Савсан. Я чуть не вскрикнул. Савсан! Такая же, как прежде, ничуть не изменилась. Только лицо, тонкое, смуглое и красивое, стало чуть энергичнее… И еще… морщинки… Тогда их не было…

Савсан не узнала меня, хотя даже дотронулась рукой, отстраняя людей.

Носилки подняли и понесли. И она пошла вслед за ними.

— Савсан!

Она через плечо взглянула на меня, остановилась. Глаза вспыхнули радостью и удивлением.

— Ой, Петя? Ты?!

— Как види-те…

Я произнес это с запинкой. Как обращаться теперь к этой женщине? На «ты»? На «вы»? Думал ли я в те годы, в те давние годы, тридцать лет назад, что когда-нибудь придется ломать себе голову над этим вопросом?

Она подбежала, стиснула мою руку обеими руками, стала всматриваться в мое лицо, и я подумал, что, наверно, заметила морщинки и у меня.

— Ну и встреча, ну и встреча!.. — повторяла она. — Какими же судьбами? Где ты сейчас?

Она первая сказала мне «ты». Нет, не обмолвилась — снова обратилась вот так, по-давнему, по-дружески. И мне сразу стало легко.

— Видишь — снова на Памире. Служба…

Она приподнялась на цыпочки, дотронулась пальцем до звезды на погоне моего кителя.

— Подполковник…

Геологи уже ушли далеко от нас. Мы поспешили вслед за ними. Савсан двигалась легко, как девчонка, ловко перепрыгивая через камни.

— Давно здесь? Что же я тебя не видела?

— Полгода уже. А как ты могла увидеть?

Савсан все посматривала на меня.

Ее позвали к больному.

— Прости, потом поговорим! — крикнула она на ходу и побежала.

Шел 1930 год. Я окончил училище и получил назначение на Памир. До Оша я ехал поездом, а из этого городка, стоящего у ворот Памира, добирался до пограничного отряда свыше месяца. Утомительным и бесконечным мне показался этот путь. По горным тропам через перевалы и ущелья меня тащили то верблюды, то лошади. Но большую часть пути пришлось идти пешком.

Но вот этот нелегкий путь уже позади. Я — в кабинете начальника отряда Кузнецова. На мне новое обмундирование, полученное еще в училище, до блеска начищенные сапоги, на плечах поскрипывают новые ремни. На петлицах — два кубика. Это значит, что я заместитель начальника заставы по политической части.

Я вытянулся по стойке «смирно» и замер. Кузнецов тоже стоит за столом, покрытым зеленым сукном, сухощавый, очень высокий, в ладно подогнанном обмундировании. Лицо волевое, с тонкими, строго сжатыми губами. Взгляд острый, требовательный. Все в нем несуразно длинное и тонкое — ноги, руки, торс, но отличная строевая выправка словно совсем устраняет этот недостаток.

Кажется, в нем заложена какая-то внутренняя сила, которая делает его очень живым и привлекательным. Он ходит ровно, легко, пружинисто — приятно на него смотреть. Я целый час наблюдал за ним, пока дожидался, когда он освободится, — Кузнецов перед зданием штаба отряда показывал начальникам застав упражнения на брусьях и турнике. Тогда я понял, что он не только превосходный спортсмен, но по душе и по крови строевик, влюбленный в дисциплину, в выправку, в исполнительность бойца.

— Садитесь, я же разрешил, — сказал он мягко, и в карих глазах его промелькнула ироническая улыбка.

Я сел около стола. Кузнецов достал папиросу, закурил.

— Вам будет трудно. Памир есть Памир.

— Почему мне? Всем трудно.

Кузнецов откровенно улыбнулся и подошел ко мне:

— Все привыкли, а вам еще привыкать. Да и служить вы будете на самой далекой заставе.

— Я уже привыкаю. Из самого Оша.

— Да. «От Оша до Хорога — трудная дорога, а от Хорога до Оша — дорога хороша», — продекламировал он.

— Какая-то загадка. Как ее понимать? А-а… без привычки дорога трудная, а привыкнешь — хороша. Отгадал?

— Нет. Тут смысл иной. Сложили это четверостишие казаки, охранявшие границу еще до революции. Не каждый солдат, попавший на Памир, возвращался обратно. Памира боялись. И ехали со страхом. «От Оша до Хорога была трудная дорога». А вот когда служба благополучно закончена и солдат возвращался домой — «От Хорога до Оша дорога была хороша».

В кабинет зашел дежурный.

— Фаязова нет.

— Как это — нет? — строго взглянул на него начальник отряда. — Найти и немедленно прислать ко мне!

В просторный кабинет заходили и рассаживались начальники застав. В отряде проходили командирские сборы. Последним появился рослый смуглолицый командир в выцветшей гимнастерке, туго затянутой потертыми ремнями. На петлицах его блестело три квадрата. Держался он независимо, уверенно и с достоинством.

— Товарищ Фаязов, вам срочно нужен заместитель? Или, может, вы еще повремените? — спросил Кузнецов.

— Очень нужен. Самая далекая застава; я один кручусь как белка в колесе. Все на мне — и строевая, и тактическая, и огневая, и конная…

— Так вам заместитель по боевой нужен?

— Конечно. Не управляюсь я один, а придет зима — совсем плохо.

— А мы вам думаем дать заместителя по политчасти.

— Ну, нет, лучше по боевой. А с этим можно подождать. Политзанятия я провожу, меня нет — Прищепа, главное — боевая, она решает все. А какой толк от комиссара. Да и не люблю я их, этих комиссаров.

Начальники застав бурно зашумели, а Кузнецов с недоумением и досадой поднялся:

— Фаязов? Что я слышу? Правду говорят, что вы беспартийный командир с партийным билетом. Теперь я сам убедился, что именно вам больше всего нужен заместитель по политчасти. Познакомьтесь, вот он — ваш заместитель. Товарищ Крылов. — Начальник отряда кивнул в мою сторону.

Я поднялся. Все с удивлением повернули голову в мою сторону, и особенно удивился и посуровел Фаязов. Он подошел и молча пожал мне руку.

— Товарищи начальники застав! — Кузнецов резко постучал карандашом по столу, требуя внимания. — Мы прерываем сборы. На границе неспокойно. Вы это знаете. Я прошу вас срочно отправиться на заставы. Ни часу задержки! Всё!

И мы с Фаязовым три дня, как по тревоге, скакали во весь опор на заставу Рын. Фаязов был не в духе и беспощадно хлестал коня. Мы неслись как на пожар. Я еле поспевал за ним. Мне казалось, что Фаязов нарочно так гонит коня, чтобы показать мне, где раки зимуют, вытрясти печенки из «комиссара», как он иронически называл меня. Я не комиссар, а заместитель по политчасти. Комиссарами назывались политические руководители высших инстанций — полков, отрядов, дивизий, и слово «комиссар» в применении ко мне звучало издевкой, точно солдата называли генералом.

Мы почти не разговаривали. Недалеко от заставы Фаязов остановился около ручья. Он напился воды, достал из полевой сумки полотенце, бритву, помазок и мыло.

— Как думаешь, комиссар, можно появляться перед бойцами с такой щетиной? — Фаязов рассматривал меня, запыленного, обросшего и смертельно уставшего.

— Конечно, нельзя.

— Так и вы давайте брейтесь, — сказал он, искоса поглядывая на меня. — Вот, скажем, по расписанию огневая подготовка, а меня нет. Вы смыслите что-нибудь в военном деле? Сможете провести занятие? — Фаязов повернул ко мне намыленное лицо. Черные глаза его блестели.

— Смогу. Я же не политическое училище кончал, а кавалерийское.

— Ну-у-у? Кавалерийское? — удивился Фаязов. — Так это хорошо! То-то я вижу, вы крепко держитесь на лошади.

— Как же. Командир кавалерии.

— Слушай, командир кавалерии, а почему ты пошел на политработу?

— Почему? Так начальство решило.

— А ты как решил?

— И я решил, что политработа важный и интересный участок.

— А может, ты на строевую перейдешь? А? Давай! Я буду ходатайствовать.

— Зачем? Я считаю, что на политической работе больше принесу пользы.

Фаязов нахмурился и резко сказал:

— Вот как? Так считаете? Ну и считайте!

Снова кони несли нас рысью. Я так устал, что еле сидел на лошади.

Мы все время ехали по-над рекою — границей. То поднимались высоко над ней, и она казалась нам узкой лентой, поблескивающей на солнце, то спускались к самому берегу ее, и вода уже была не синяя, а мутно-серая, как разбавленный кофе. Местами вода с яростью бросалась на вздыбленные камни, торчащие из воды будто гигантские надолбы, и бесновалась, ревела, гневно билась о камни, зло хлестала во все стороны фонтанами брызг.

Но вот река попадала в западню. Гранитные скалы, как гигантские тиски, с обеих сторон сжимали ее, и она, могучая, непримиримая, вдруг становилась податливой и послушной. Она тихо, точно боком ползла, протискиваясь через темный гранитный коридор, беззлобно гудела глухим подземным гулом, перекатывая по звонкому дну камни.