Читаем Горошины онлайн бесплатно

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Я по природе человек очень серьезный и неулыбчивый. Даже в моей молодости женщины называли меня сухарём. А откуда взяться веселости? Я большую часть своей сознательной жизни проработал главным инженером заводов, их было несколько, а главный инженер – это очень вредная профессия, я думаю, на втором месте после хирурга, с утра до позднего вечера сплошные стрессы. Поздно вечером приедешь домой, а там на тумбочке притаился коварный черный зверь – телефон. Главному инженеру звонят, если на заводе случилась серьезная поломка или, не дай Бог, несчастный случай. И приходится ехать на завод, разбираться, страдать, мучиться. Еще долго, после того, как окончились мои инженерные страдания, я вздрагивал от телефонного звонка, как от удара током.

Но всё в нашей жизни рано или поздно кончается. Я стал пенсионером и от нечегоделать стал писать повести и рассказы, издавать книги. Сами понимаете, они у меня получались серьезными и даже грустными. У всякого ремесленника, который из жизненного сырья делает вещи для употребления, получаются отходы, мусор. То же у меня. Вот берешь жизненную корягу, узловатую, кривую, сучковатую, начинаешь ее обтесывать, обстругивать, чтобы получилось нечто гладкое, удобочитаемое, и получаются отходы, стружки. Их накопилось много, и они стали захламлять мой компьютер. Я пытался что-то из этих отходов вставлять в мои серьёзные повести, но они выскакивали из серьёзных повестей, как скользкие горошины. Тогда я решил пройтись с метлой и совком, выбросить все стружки в мусорную корзину, но мне стало жалко. Во многих из них проблескивали лукавые, смешные, нелепые и добрые бусинки. Я собрал все эти бусинки-горошинки, очистил от грязи, отмыл, подкрасил и выстроил в затылок. Вот что из этого получилось.

ДАТСКИЙ СЫР

Для советского инженера попасть в Копенгаген так же неосуществимо и нелепо, как в Гонолулу или, может быть в какое-нибудь Тимбукту. Во-первых, Копенгаген – неизвестно где, то ли в Африке, то ли в Австралии, а во-вторых, Копенгаген, это все знают, просто прикол: «я в этом деле не копенгаген!» Поэтому, когда Нинка Дротова спросила Люсю: «Где ваш муж, почему не на работе?», и та ответила: «Он в Копенгагене», Нинка нервно рассмеялась и сказала, что шутка это неудачная, и жена должна знать, где муж, а он второй день не выходит на работу. И когда Люся сказала, что это не шутка, он, в самом деле, в командировке от Министерства в Копенгагене, Нинка открыла рот и долго не могла сообразить, то ли над ней издеваются эти умники из технического отдела, то ли этот самый Копенгаген существует на самом деле.

Нинка – крикливая и распутная баба из отдела кадров, кадровичка, прислана из органов, чтобы заместить уходящего на пенсию Сергея Михайловича Акопова. Главное, что поручает ей начальник Объединения, кроме того, чтобы за всеми присматривать, кто на работу опоздал, кто долго курит в коридоре – а ей больше и делать нечего целый долгий день – это организация советов директоров предприятий, входящих в Объединение. Советы директоров проводятся раз в квартал на одном из заводов Объединения. Там, на этих советах, подводятся итоги, вручаются Красные знамена, намечаются новые задачи по росту и развитию. Организация Советов – дело серьезное, нужно всем билеты на поездку достать, проверить, как подготовился очередной директор, чтобы всё прошло без сучка и задоринки, чтобы всех разместили в хорошей гостинице, а особенно руководство Объединения – сами понимать должны. А еще на этих советах принято устраивать неофициальную часть – это выезд на природу, в какой-нибудь загородный санаторий с организацией, нет, не пьянки, но встречу все-таки нужно отметить как следует. И всё это Нинке нужно проверить и доложить. Конечно, хлопотно, но это Нинкин конёк, и злые языки говорят, что она и обслуживает директоров на этих советах.

Полтора месяца назад мне позвонила Вера, секретарша начальника:

– Звонили из Министерства, Вам нужно подойти в Техническое управление, к Вараксину.

– Вера, а в чём вопрос? К чему готовиться?

– Не знаю, не сказали. Сказали, что вопрос на месте.

Ничего хорошего от вызова к высокому начальству не бывает. Тем более, вопрос на месте. Идёшь, перебираешь в голове все возможные варианты и всё равно,

не угадаешь, обязательно какая-нибудь неожиданная подлянка застанет тебя врасплох, и не сообразишь сразу, что сказать, а от тебя требуют сразу решения. Я позвонил начальнику:

– Валерий Иванович, Вы в курсе, что меня Вараксин вызывает? В чём дело?

– Не знаю, мне не сообщали. Идите, там, на месте сообразите.

Здание Министерства – четырёхэтажная гранитная глыба на Большой Садовой улице, в двухстах метрах от нашего Объединения, – сталинской постройки, – заставляет чувствовать себя пигмеем. Поднимаешься по ступенькам на пьедестал подъезда, и оказываешься перед огромными, в два моих роста, дубовыми двухстворчатыми вратами, назвать их дверьми не поворачивается язык, если открыть обе створки, проедет колесница, запряженная четвёркой. Но левая створка всегда заперта, и колесницы, и чёрные Волги, и чёрные ЗИЛы останавливаются у подъезда, выпуская из чрева своих высокопоставленных ездоков. А ты пришёл пешком и, поборов робость, ухватываешься за геркулесовскую ручку, с начищенной бронзой, облицованную дубом, в два ладонных обхвата. Многопудовая створка открывается медленно, но беззвучно и солидно, и ты проникаешь внутрь. Дверь не хлопает тебя по заду, и её, обернувшись и натужившись, ухватившись за такую же ручку внутри, нужно закрыть. Справившись с упражнением «Дверь», посетитель оказывается в огромном фойе, перегороженном барьером со строгим пограничником в зелёных петлицах. Пропуск изучается долго, подробно и с прилежанием, посетитель начинает подозревать себя в чём-то незаконном, нервно, как Штирлиц на границе, теребит манжет рубашки… наконец, пограничный шлагбаум поднимается, и перед окончательно оробевшим вторженцем открывается ЛЕСТНИЦА. Четырехметровой ширины (какой поток людей она может пропустить!), с коваными решётками и дубовыми перилами, устланная алым ковром, она вздымается маршами на шестиметровую высоту второго этажа. По коридорам Министерства можно пускать поезда метро, позволяет и длина, и сечение, но здесь беззвучно и озабоченно снуют люди, так же беззвучно и солидно открываются и закрываются высоченные дубовые двери, а посетитель бредет по этому тоннелю с идиотским запрокинутым лицом и полуоткрытым ртом, отыскивая табличку 376 на баскетбольной высоте.

В кабинете Вараксина, как и положено, с двухметровыми окнами, забранными белоснежными фестонами штор, и Т-образным громадным распятием стола посередине, сидели двое. Полуянова я знал давно, ещё по Казахстану, а второй, лысенький и неприметный, оказался Иваном Семёнычем Зубковым из отдела внешних связей.

– Эдуард Иосифович, мы решили направить Вас на международную научно-техническую конференцию по металлоконструкциям, наше Министерство – постоянный член Международной Ассоциации, и нам по согласованной очереди предоставлена возможность выступить с докладом на конференции, она пройдет в Дании в сентябре. Мы посоветовались и решили предложить Вам подготовить доклад и прочитать его, на английском языке, конечно. Вы не будете возражать? Мы знаем, что Вы владеете английским.

Я не возражал, и Женя Полуянов протянул мне брошюру с надписью «IASS 11-14 September, Copenhagen». На третьей странице, 13 сентября, в 14-00 стоял доклад Минмонтажспецстроя, Russia.

– Значит так: – вещал Вараксин. – Поедут трое присутствующих. Переводчика вам, я думаю, не нужно, Иван Семёнович? Вы, Эдуард Иосифович, подготовите доклад о развитии отрасли в нашей стране, мы вместе его прочитаем и отдадим в бюро переводов. Все организационные вопросы – за Иваном Семёновичем. Как там наши партнёры? Созванивались?

– Да, я звонил Курту. Они готовы с нами работать и будут встречать нас в аэропорту.

– Так введите Эдуарда Иосифовича в курс дела и приступайте к работе.

На научно-технических конференциях, как на национальных, так и на международных не происходит никаких научно-технических открытий. За столом в президиуме сидят моложавые бородатые и очкастые профессора, на трибуну поднимаются очередные докладчики, делают никому, кроме них самих, не интересные доклады, демонстрируют графики и таблицы. Сидящие в зале с серьёзными лицами передают друг другу записки: они, чтобы скоротать время, играют в «морской бой» или в «балду» или читают что-то своё. Доклад окончен, вежливые хлопки, и из президиума задают какой-нибудь незначительный вопрос, так положено, ведь всё-таки конференция! Иногда случается, что какой-то чудак из зала начинает вдруг дискутировать с докладчиком. Это вызывает оживление в зале, все бросают играть в «балду» и с любопытством наблюдают за дискуссией. Если перебранка затягивается, из президиума раздаётся что-то вроде «мы считаем, что вопрос исчерпан, господа могут продолжить дискуссию в перерыве», и чинное действо продолжается. Вы спросите, для чего же проводятся эти конференции.

Во-первых, исполнительный орган Ассоциации должен отрабатывать получаемые на содержание средства, он организует, публикует и т. д.

Во-вторых, докладчики получают возможность публикации своей никому не нужной исследовательской работы, а это нужно для защиты научного звания.

В-третьих, и это самое главное, у конференций есть культурная программа!

Тем не менее, для меня это было:

Первая поездка в настоящую заграницу (Польша и ГДР – не в счёт, тот же СССР, только не по-русски говорят)!

Первое испытание моего доморощенного английского!

Я еду защищать честь Министерства и страны, чёрт возьми!

Наконец, Дания – это же страна Гамлета, принца датского и великого сказочника Ханса Христиана Андерсена!

И потом, по семейному преданию, один из моих предков, прадед с отцовской стороны, был как бы шведом, а от Дании до Швеции – рукой по- дать через пролив, то ли Каттегат, то ли Скагеррак, надо посмотреть на карте.

Дыхание в зобу у меня спёрло от волнения и радости. Доклад я накатал за день, потом его печатали, одобряли и переводили. Перевод был ужасным. Переводчица из бюро переводов – растрёпанная курящая особа неопределённого возраста – несомненно, инъяз, несомненно, глубокое знание языка Шекспира – была полным профаном в технике. Металлические конструкции она назвала «строительством», а их сварка, по её представлению, должна происходить в кастрюльке на плите. Пришлось мне перевод делать заново. Переводчица только хмыкнула, обдала меня дымом дешёвой сигареты и поставила подпись. Доклад я вызубрил наизусть и выступил с ним перед Люсей. Она ни слова не понимает по-английски, но доклад одобрила.

Организация поездки была безупречной. Финансовое управление каким-то чудом достала для нас датские кроны. Между прочим, очень хорошие деньги. Во-первых, на них в Дании можно купить ВСЁ, а магазины у них там… Во-вторых, датские монеты – с дыркой в середине! Если вы собираетесь к папуасам или другим аборигенам Тихого океана, берите с собой побольше датских крон. Из них легко получаются ожерелья на шею, их легко вешать на уши и в нос. Компания у нас получилась прекрасная, Иван Семёныч оказался добрым малым, а с Женей Полуяновым мы сразу стали друзьями.

В аэропорту нас встречали двое молодых симпатичных датчанина, представившееся: Курт Нильсен и Ханс Нильсен из компании Ramboll & Manesman, но не родственники. У них там, оказывается, пол Дании – Нильсены. R & M – солидная консалтинговая и инжиниринговая компания, работающая по всей Европе. Хитроумный план Вараксина заключался в следующем: объединить усилия Министерства и датской фирмы и выступить на конкурсе, объявленном правительством Силаева. Дело в том, что это российское правительство неожиданно обнаружило, что зерно, выращенное и собранное в стране, негде хранить, и добрая треть его пропадает, гниёт под открытым небом. Где-то предыдущие правительства, ведомые и направляемые КПСС, недоглядели, недопланировали, недомобилизовали трудящихся на борьбу за хранение, а мобилизовали только на борьбу за высокие урожаи, чтобы догнать и перегнать Америку, и вот результат. Америку-то мы по урожаям и сбору догнали, а зерна самим не хватало. Была объявлена правительственная программа борьбы за хранение зерна, конкурс на лучший проект решения проблемы, и тот, кто войдёт в эту программу, будет обеспечен государственными заказами и, конечно, будут хорошие деньги. Забегая вперёд, отмечу, что план был блестящим. Министерство в лице нашего объединения представляет проекты зернохранилищ и мощь наших заводов, наши датские партнёры облекают всё это в безупречную европейскую упаковку, выполняют экономические расчёты и ведут сопровождение и одобрение. Они умеют это делать с блеском! В любой цивилизованной стране это неминуемо сработало бы, а дальше – взаимные поездки, проекты, стройки! И мы погрузились в работу, писали протоколы, составляли планы и распределяли обязанности.

Дания – изумительная страна, и Копенгаген – восхитительный город! Мы ходили по восьмиугольной площади дворцового комплекса Амалиенборг, охраняемого гренадёрами в красных камзолах и мохнатых папахах, бродили по торговой улице Стрёгет, по набережной канала Ньюхавн, плотно уставленного живописными яхтами, смотрели на многочисленных бронзовых конных датских королей, покрытых благородной зелёной патиной и Великого Сказочника, тоже в патине. А вечером мы с Женей сидели на открытой веранде кафе Carlsberg на морской набережной, рядом с Андерсеновской русалочкой. Она, омываемая мелкими волнами, грустно смотрела на наши мешковатые советские костюмы, а мы пили настоящее пиво Carlsberg из высоких бокалов с золотой надписью Carlsberg и чувствовали себя небожителями. В Москве, в отличие от Копенгагена, пиво привозят в бочках из-под кваса, выстраивается очередь с бидончиками и банками, и мутноватый напиток цвета мочи наполняет эти бидончики из розовой резиновой кишки. Так вот, пиво Carlsberg ничего общего с этим напитком не имеет, можете мне поверить!

Копенгаген – город велосипедов, все его улицы и набережные уставлены велосипедами, а копенгагенцы и копенгагенки едут на работу и с работы на велосипедах, изо всей мочи нажимая на педали. Мы с Женей пили пиво Carlsberg и оценивали датских женщин. Белобрысые датчанки – все на одно невыразительное лицо, но какие у них ляжки! Простите, ножки… нет, всё-таки, ляжки, тренированные ежедневными велосипедными педалями!