Читаем Горой онлайн бесплатно

I.

       Путешественники, которые теперь переезжают через Уральския горы по железной дороге, даже приблизительно не могут себе представить всех тех неудобств и затруднений, с какими прежде неизбежно был соединен этот перевал из Европы в Азию, или наоборот -- из Азии в Европу.

       В начале семидесятых годов мне случилось ехать из Петербурга в Зауралье. Студенческие сборы невелики: тощенький чемоданчик, подушка, плед -- и больше ничего. До Перми путешествие в летнее время -- я ехал в начале июня -- обставлено всеми удобствами цивилизации: до Нижняго по железной дороге, а от Нижняго -- на пароходе. Все шло отлично, и через пять дней я был в Перми.

       Итак, я в Перми с восемью рублями в кармане, а нужно еще сделать на лошадях больше трехсот верст, притом приходилось ехать или убийственным сибирским трактом на Екатеринбург, или еще более убийственным гороблагодатским на Тагил. Первый путь был для меня длиннее, но можно было скорее найти компаньона; второй -- короче, но приходилось ждать компаньона. Получалось что-то в роде сказочной "розстани", где расходились три пути-дороги: по первой поедешь -- сам будешь сыт, конь голоден, по второй поедешь -- конь сыт, сам голоден, и т. д. С восемью рублями в кармане далеко не ускачешь, и мне пришлось прождать в Перми целых восемь дней, вероятно, по числу рублей, пока выискался попутчик.

       Погода стояла отличная. От Перми до Кыновскаго завода считается около 200 верст, и мы проехали этот конец ровно в сутки. В Кыну нам приходилось разстаться,-- мой попутчик должен был ехать гороблагодатским трактом дальше, к Тагилу, а я предпочел отправиться "горой", т.-е. вверх по р. Чусовой. Мне случалось тут ездить не раз, и я всегда с особенным удовольствием делал этот перевал верхом по бурлацким тропам, так как тут на разстоянии семидесяти верст пути до самой Межевой Утки, где была тогда демидовская пристань, не встретишь ни одного колеса. Это замечательно дикий и глухой уголок, оставшийся как-то в стороне от всякой цивилизации,-- и теперь там нет колесных дорог. Уральская железная дорога окончательно убила эту позабытую Богом и людьми сторону, потому что прежде она оживала хоть на время навигации, когда по реке Чусовой с ранней весны до поздней осени сплавлялись заводские и купеческие караваны, а нынче грузы идут железным путем.

       Поверье, что если раз не повезет, так не будет счастья до самаго конца, оправдалось на мне самым блестящим образом. Оставшись в Кыну, я никак не мог найти верховой лошади и проводника на проход до Межевой Утки. Прежде всегда были лошади, и своя цена установилась -- три рубля за пару лошадей. Я обходил весь завод, но никто не соглашался везти дальше ближайшей чусовской деревушки Деменевой. Чтобы не сидеть в Кыну, пришлось согласиться и на это, хотя в Деменевой было всего пять дворов и трудно было разсчитывать на подводу.

       -- Да уж верно тебе говорю: в Деменевой завсегда лошади есть,-- уверял меня старик-проводник.

       -- А если нет?

       -- Ну, тогда на лодке подымут...

       -- Да ведь до Уткина лодке ходу двое суток?.. Верхом-то я утром из Кына, а к вечеру на Утке... Да и дорого на лодке.

       -- Уж это обнакновенно, на конях куда способнее. Уж это что говорить... Тропами пятьдесят верст будет -- не будет, а водой все семьдесят. Не близкое место лодку-то подымать. Только лошади в Деменевой завсегда есть...

       Выбирать было не из чего, и пришлось согласиться с гипотезой, что в Деменевой непременно должны быть лошади.

       Мы выехали ранним летним утром чуть свет. И река Чусовая и весь Кыновский завод еще были подернуты туманной мглой. Этот Чусовской завод считается одним из очень красивых на Урале, но мне положительно не нравится,-- ужасно дикое место, и весь завод точно спрятался в глубокой горной разселине. Прямо из завода наша дорога пошла в гору, открывая горную панораму с каждым шагом вперед все шире и шире. Река Чусовая с вершины горы казалась такой обыкновенной речонкой, которую только вот курицы не перебродят. Кругом обступили ее неприветливыя и высокия горы, заставляя выделывать такия колена и кривулины, точно ползла змея. Мне больше всего не правится здешний лес -- угрюмый, неприветливый, и эти болота, которыя не только в низких местах, где им сам Бог велел быть, по и на горах. Последнее просто возмутительно. Подымаешься-подымаешься по каменистой дороге в гору, и вдруг верст на пять разляжется самая непролазная болотина, где приходится ехать то по колено в грязи, то по таким еланям, где несчастная лошадь прыгает с мостовины на мостовину точно по клавишам фортепиано. Тут можно и ногу сломать и голову, а главное -- так навихает в седле, что не скоро разогнешься. Впрочем, это только первая, самая скверная станция, я дальше дорога идет берегом Чусовой и едешь даже с удовольствием.

       Несмотря на хорошую погоду и сравнительно хорошую дорогу, мы в Деменеву приехали часов через пять. Деменева раскидала свои пять избушек на левом высоком берегу Чусовой, и можно только удивляться, что заставляет крещеных людей жить в этой трущобе.

       -- Эй, кто жив человек есть!..-- кричал старик, поочередно подезжая к избушкам и постукивая кнутовищем нагайки в оконца.-- Барина я привез, коней надобно... Эй, живая душа, выходи!..

       Все пять изб точно вымерли, и только в одной мелькнули белыя детския головки и сейчас же спрятались. В самой последней избушке откликнулась какая-то больная старуха.

       -- Никого нету, родимые... и званья никого нет!-- слышался разбитый старческий голос.

       -- Да вымерли, что ли?..

       -- Зачем вымирать... Мужики-то разбрелись по убившим баркам, ну и бабешки с ними и девки. По целковому поденщины платят девчонкам... вот какое дело. В Тесовом броду убившая барка, под Высоким Камнем.

       -- Ну что я теперь буду делать?-- накинулся я на проводника:-- ведь а тебе говорил, что лошадей нет... а?.. ну?..

       -- Вот поди ж ты, как оно тово...

       -- Что же я здесь буду делать?..

       Мой старик, видимо, был сконфужен и долго чесал кнутовищем у себя за ухом. Потом движением головы передвинул свою шляпу с уха на ухо и убежденным голосом проговорил:

       -- Чего-нибудь врет старуха, барин... Какая-нибудь да есть живая душа!..

       Мы спешились. Старик пошел в избу, а потом я видел, как он перелезал через прясло в соседний огород. Через четверть часа послышался разговор и даже смех. Мой проводник перелезал опять через прясло, но теперь в сопровождении какой-то бабы, которая не без кокетства толкала старика в шею.

       -- Вон какую я тебе зверину привел,-- весело заговорил старик, появляясь в ворогах,-- почище другой лошади-то будет. Параха, вот тебе и барин...

       -- Лошади есть?-- спросил я ухмылявшуюся Параху.

       -- Какие у нас кони, барин...

       -- Так как же?

       -- А уж не знаю...

       -- Ты зачем же ее привел в таком случае?-- накинулся я опять на старика.

       -- Может, у суседей у кого кони есть?-- заговорил старик.

       -- И у суседей нет... Семишкина кобыла охромела, у других кони в пасеве. Да и какие у нас кони... Мерин один, да и тот кривой.

       -- Этакое пропащее место!-- выругался старик и даже бросил свою шляпу о-земь.-- Параха, так как же мне с барином быть?..

       -- Увезешь назад в Кын,-- хладнокровно ответила Параха, почесывая одной голой ногой другую.

       Средняго роста, с бойким лицом и высокой грудью, эта Параха была по-деревенски завидная баба. Ветхий, истрепанный сарафанишко из линючаго и гнилого ситца сидел на ней с тем особенным щегольством, как ходят только заводския бабы. Здоровая, загорелая Параха глядела вообще козырем, как все чусовския бабы, побывавшия на сплавах.

       -- Придется, видно, тебе, барин, на душегубке рекой подыматься,-- решил наконец старик:-- вот Параха в лучшем виде предоставит... Предоставишь, Параха?.. Вон и лодки валяются: любую да лучшую выбирай.

       Параха помялась для церемонии, а потом согласилась.

    II.

       Наши сборы были недолгие. Параха сбегала в избу захватить пониток и краюшку хлеба, наказала что-то семилетней босоногой девчонке, потом перемолвилась чрез окошко с больной старухой -- и все тут. Было часов около десяти утра, и в воздухе чувствовался наливавшийся летний зной. Наши лошади стояли, понурив головы, и тяжело отмахивались грязными хвостами от жужжавших слепней. Мы спустились под гору, к реке, где на берегу валялось до десятка лодок-однодеревок, известных под названием душегубок. Название самое подходящее, потему что, когда я поместился в одну из таких скорлуп, а за мной стала Параха с легким шестиком в руках, борта лодки отделялись от воды всего каким-нибудь вершком запаса.

       -- Надо бы с барина на шкалик...-- говорил старик, отталкивая лодку.

       -- За что это шкалик-то?..

       -- Как же... Вот какая баба-то: дерево смолевое, да и солдатка к тому будет.

       -- Будет тебе, мелево!..-- огрызнулась Параха и так двинула шестом, что наша лодка полетела вверх стрелой.

       Нужно сказать, что чусовляне, как мужики, так и бабы, никогда не ездят в своих душегубках сидя, а непременно стоя. Маленькое и короткое веселко лежит в носу лодки только на случай, когда выдается особенно глубокое место, где шестик не достает, или когда приходится переплывать реку. Около берега лодка всегда идет на шестике, т.-е. пловец стоит на носу лодки и упирается шестом в дно. Когда плывут двое, то можно полюбоваться,-- душегубка летит вперед, как щука. С непривычки так и кажется, что в такой верткой и неустойчивой лодке вывернешься на десяти саженях, особенно в бойких местах, как чусовские переборы, где струя бьется в край лодки с шумом и точно нарочно старается опрокинуть ее. Но стоило присмотреться к той же Парахе, как она твердо стояла своими голыми ногами и как ловко работала шестиком, чтобы всякий страх прошел навсегда.

       -- Ведь ты устанешь скоро?-- спрашивал я, с удовольствием растягиваясь по дну лодки.

       -- Зачем устану... сызмальства на воде бьемся... привышны... А пристану, так бечевой пойду... не впервой.

       Параха молодцовато взмахнула шестом, который едва доставал до дна. Несмотря на малую летнюю воду, Чусовая все-таки представляла и тенер громадную силу сопротивления,-- чувствовалось, как струя била в дно лодки и точно не пускала ее вперед. Падение в некоторых местах было настолько велико, что положительно приходилось плыть в гору. Из сплавных рек Чусовая в этом отношении занимает первое место.

       День был великолепный. Скоро сделалось до того жарко, что можно было изжариться в собственном соку. А Параха все помахивала своим шестиком, и можно было только удивляться железной выносливости этого на диво сколоченнаго тела. Ведь эта работа пойдет и час, и два, и три. Каждый шаг вперед покупался громадным напряжением, а лодка шла ровным, мерным ходом, точно работал не человек, а машина. Изредка Параха отмахивалась от одолевавших ее мух, отирала пот с лица и с улыбкой начинала опять мерять дно своим шестом.

       Замечательная это река Чусовая... Как все настоящия красавицы, она хороша неувядающей красотой, которая в каждое время года имеет своеобразную прелесть. Весной -- это дикий, неукротимый зверь, который играет с ревом и стоном, бросаясь на теснящия каменныя громады; осенью -- это суровая, угрюмая река, которая льется точно по высеченному в горах коридору; зимой -- настоящая спящая красавица, скованная льдом и запушенная глубоким снегом. Теперь, летом, Чусовая катится в зеленых берегах, мимо бойцов, горных теснин и крутых мысов ленивой струей, которая бурлить и бунтует только на переборах. Что-то такое ленивое и сонное, ласковое и сильное чувствуется кругом... Вон и кустики распушились по берегу и свесили над водой свои зеленыя ветки; вон густая сочная осока зеленым бархатным ковром ушла в самую реку; вон красуются на берегу заливные луга, дремучий хвойный лес, свежие березняки и остальная лесная поросль. Откуда-нибудь из осоки бросается в воду утиный выводок, там насвистывают кулички и разная другая болотная мелочь. Всем и честь, и место, и покой, и только на голых скалах остаются грязнобурыя полосы, обозначающия вешний уровень воды. Глядя на развертывающияся пред вами картины мирнаго горнаго пейзажа, как-то отказываешься верить, что эта же самая река поднимается весной иногда на три сажени и сметает, как пыль, не только траву и кусты, но многолетния деревья. Хороша именно эта дремлющая сила, которая отдыхает теперь, как заснувший богатырь.

       Да, мирно и тихо кругом. Горячо печет уральское солнце. Кое-где высыпет на берег мертвая деревушка, попадет гульная лошаде, которая мирно пасется в густой траве, обгонит лодка,-- и опять зеленая пустыня охватит вас своим чарующим покоем, точно плывешь в каком-то сказочном царстве. Вон и каменные дворцы, крепости, башни, валы... Там, высоко-высоко над головой, по уступам и трещинам лепятся горныя ели и сибирские кедры, и кажется, что это не деревья, а живые люди. Вон спрятался за выступом скалы целый военный отряд, выше на скале неподвижно торчит часовой, а там из-за зубчатых стен выглядывают одне головы сказочных богатырей. Не хочется верить, что все здесь мертво и пусто. Воображение ищет движения и жизни, глаз придает человеческия формы дереву, ухо слышит и далекий звон, и окрик часовых, и неясный гул тяжелых шагов... Нет, это одна река, сжатая в каменных берегах, разговаривает сама с собой и разсказывает безконечную сказку.

       Мечтаешь с открытыми глазами и чувствуешь, как делаешься сильнее и точно лучше. Даже Параха на время превращается в сказочную улыбающуюся красавицу, которая ведет свою лодку куда-нибудь в замок...

       -- Ноне вода у нас страшенная была по весне,-- говорит Параха,-- коломенок страсть сколько убилось... Больше внизу, у Кумыта под бойцами.

       -- У Молокова?