Читаем Город для сумасшедших онлайн бесплатно

Свет, газ выключен, деньги не забыл: цветы купить еще нужно, подарок — небольшая стеклянная фляжка дорогого и весьма породистого напитка, еще из тех запасов, что из Италии привез, тоже на месте. Ключи — похлопал себя по карману — тут, все, пошел.

Что-то сегодня было в воздухе. То ли кнопка лифта зажглась не обычным красным светом, а тревожно-багровым, то ли сам лифт полз по шахте, странно шурша…

Он посмотрел на часы. «Опаздываю»… Hа первом этаже опять лампочки нет, свинтили или разбили — поймать бы ту сволочь, которая занимается этим с завидным постоянством… Хотя сейчас почти даже не темно — дверь подъезда открыта.

Светлый дверной проем преградила черная фигура без лица.

— Постой, мужик.

Голос у темной личности был хриплый, вдобавок она еще и чуть шепелявила. Сейчас закурить попросит. А сзади уже тоже стояли: Иван услышал, как там натужно задышали и хотел обернуться, чтобы попытаться рассмотреть второго, но тут его ударили по затылку хорошо так ударили, с хрустом и разноцветными искрами в соответственных местах. Обидно, не по правилам…

Глаза медленно привыкали к полумраку. Потолок. Следы от горящих спичек. В детстве тоже так развлекался. Ч-черт, почему лежу? Ах да, двое без лиц, но зато с претензиями. Ой, как плохо… Ведь наверняка ограбили… Прощай, фляжечка, прощайте, цветочки денрожденные. Здравствуй, сотрясение мозга.

Почему-то думалось обо всем этом спокойно и просто, как о поездке в трамвае.

Он сел, поморщился, пощупал затылок. Ого! Как там говорится в таких случаях? «Повреждение нанесено тяжелым тупым предметом»? А ведь больно. Крови, похоже, нет, но вот шишка в наличии.

Иван сунул руку за пазуху и с удивлением понял, что бутылка на месте. Еще больше он удивился, когда вытащил из внутреннего кармана куртки кошелек. Вот так грабители! Может, это и не грабеж вовсе, а просто эти люди с чего-то невзлюбили Ивана? Hу да — он наверняка им дорогу в неположенном месте перешел…

Еще немного озадачило то, что пол, на котором Иван прежде лежал, а теперь сидел, был бетонно-голым, абсолютно без следа линолеумных квадратиков, которые его всегда раздражали кричаще-яркими цветами.

Наврное, следовало вернуться домой и хотя бы почистить куртку, да и к шишке приложить что-нибудь холодное. Hо, видимо, голова после случившегося работала плохо, и поэтому Иван, встав и отряхнув джинсы, поплелся к двери на улицу.

За дверью его ожидало удивление похлеще всех предыдущих. Крыльца не было. Впереди маячила девятиэтажка серого цвета, но на цвете все ее сходство с соседним домом и кончалось. Стекла в окнах по большей части отсутствовали, кое-где были заменены фанерой, стены опаленные, точно по ним из огнемета прошлись, один из дверных проемов разворочен, будто там рвануло нечто изрядной мощности.

Иван постоял, почесал саднящий затылок и спрыгнул на землю.

Крыльцо валялось почти рядом. При взгляде на него возникало чувство уважения к тому, кто от избытка молодой силушки немного покурочил бетонные ступеньки бетонной же сваей. Или двумя сваями — они тоже лежали почти рядом. Роль отсутствующих ступенек выполняли несколько фундаментных блоков, сложенных лесенкой.

Из-за угла дома неторопливо вышел пожилой мужчина в черных, похожих на тренировочные, штанах и футболке, не до конца прикрывающей обширный живот. В руке у него покачивалось ведро с водой. Мужчина поднял на Ивана глаза и сказал:

— Тебе вода нужна? В четвертом корпусе дали полчаса назад. Если надо, то поторопись, Зеленцов говорит, что ненадолго. А чего это ты так вырядился? Собрался куда, что ли?

— Hа день рождения, — машинально ответил Иван, рассматривая мужчину и наконец узнав в нем Клавдия Петровича, своего соседа по лестничной клетке, художника, музыканта и вообще мужчину в полном расцвете сил. Почему-то теперь он изрядно поувял.

— А у нас что, нет воды, Клавдий Петрович?

— Ты че, проснулся только что, а? Дней пять уже как нет.

— Да? — рассеянно сказал Иван, — а чем же я вчера мылся?

— Вот уж не знаю. Hормальные люди сейчас не моются, а в речке купаются. Или в заливе. Я позавчера был — вода теплая.

— Клавдий Петрович…

— А чего это ты меня все по имень-отчеству, а, Вань? Я уж забыл, когда меня так в последний раз звали. Ты уж давай по-старому лучше.

— Как… по-старому?

— Как? Петровичем, понятно дело. Вань, у тебя температуры нет случайно? Че-то ты выглядишь не того.

— По голове какая-то сволочь саданула, — сказал Иван, — здесь вот, прямо в подъезде.

— А-а! Hу так, варежку не раззявливай. Ладно. Пойду я — у меня еще баки полупустые, а вода в четверке, говорят, от силы еще минут на сорок.

Он нагнулся и поднял ведро.

— Кла… Петрович! А что это с соседним домом случилось? наконец решился спросить Иван.

— Где? — обернулся Петрович.

— Да вон, — неопределенно махнул рукой Иван в сторону развороченного подъезда.

— Там-то? Это ж ребятишки развлекались, не помнишь, что ли? Троих на месте, двое по дороге в лечилку, двое калеки. Погоди, Ванька, ты должен это помнить, даже если тебя по кумполу огрели — ты ж первый сунулся тогда завал разгребать, тебя еще самого чуть не засыпало…

Иван смотрел на него непонимающими и ошарашенными глазами. У него появилось странное чувство, что он проспал пару десятков лет, а в это время вместо него жил кто-то другой, кто знает, почему в доме уже почти неделю нет воды, почему крыльцо валяется рядом с дверью, а соседний дом похож на декорацию к фильму про войну.

Клавдий Петрович странно прищурил глаза, глядя на Ивана и нахмурил брови.

— Ты, — наконец сказал он настороженно и как-то угрожающе, — ты — не он.

— Я не кто? — не понял Иван.

— Ты — не Ванька.

— Да, вроде, мама Иваном нарекла, — усмехнулся Иван, разводя руками.

Клавдий Петрович (честно говоря, простецкое «Петрович» подходило этому старикану больше) снова поставил ведро на землю и ткнул указующим перстом в Ивана.

— Ты — двойняшка.

— Я? — удивился Иван, — да у меня сроду ни братьев, ни сестер не было.

Петрович вздохнул.

— Ничего-то вы, недочеловеки, не знаете… Всему вас учить надо. Я тебе все объясню, паря, но не задаром. Пойдешь сейчас со мной, возьмешь два ведра и поможешь натаскать воды, а за это я тебе расскажу и про дом, и про воду с газом, и про то, где ты, бедолага, очутился… Идет?

— Идет, — согласился Иван, тоскливо подумав о дне рождения, на который, похоже, попасть уже не суждено.

Баки у Петровича были что надо. Прямо в комнате стояла парочка медных страшилищ каждый литров на двести. Раньше они, должно быть, принадлежали какому-нибудь поезду дальнего следования. Хорошо хоть жил Петрович на втором этаже…

Пить чай они вышли на балкон. «У нас сейчас тихо, снайперов нету — Зеленцов всех разогнал, — объяснил Петрович, — пошли на солнышке погреемся». Чай отдавал хлоркой, был мутный и бледный, Петрович дул на блюдце и молчал, солнышко тихо склонялось к горизонту, подбираясь все ближе к сплошному слою облаков, предвещавшему переменную облачность на большую часть завтрашнего дня, а Иван никак не мог решить, что же следует ему спросить в первую очередь.

— Где я? — наконец решился он, отчаянно чувствуя себя идиотом.

— Это, милок, Город-Наизнанку, — невозмутимо отозвался Петрович, прихлебывая свою бурду из блюдца, — место однозначно кайфовое… для тех, кто понимает…

— А кто не понимает?

— А такие здесь долго не живут, — ответил Петрович и дунул на и так уже порядком остывший чай.

— Город, значит, наизнанку… Так вот я все и сообразил.

— Куда уж тебе. Раньше стена тумана рассеется, чем двойняшка в человека превратится.

— Объясняй давай! — Иван почувствовал, что звереет.

Петрович залпом допил свой чай, удовлетворенно выдохнул воздух и начал неспешно излагать:

— То, откуда ты прибыл, называется Большой Мир. Запомни. Здесь Город-Наизнанку, некоторые зовут его по-заумному Реверсом, а остальные просто и коротко — Город. Живем здесь мы, люди, в отличие от вас, двойняшек.

— Это почему это мы не люди? — возмутился Иван.

— Потому что вы в нашем мире не выживаете, паря, а мы в вашем очень даже неплохо. Потому мы вас лучше, уяснил?

Иван промолчал, решив не связываться.

— Город — это ваш же город, только здесь. Ваш мир тут отражается, как в зеркале.

— И люди?

— Люди — особенно. То, что у нас внутри — у вас снаружи. И наоборот. Бывает, человек энергичный, зубастый, постоять за себя может, а в душе — тихий пацифист. Двойняшка его, значится, наоборот будет — снаружи пацифист-пофигистом, а копни поглубже воинственность человеческая прорежется.

— У меня… тоже есть двойняшка?

— Дурак ты. Это ты двойняшка, а человек твой… У, как он меня подставил! Если б знать, что он умеет в Большой мир ходить!

— Он об этом сам не знал.

— Это ты об этом не знал. А Ванька — он все, все-е-е всегда знал.

Петрович вздохнул.

— Вот ты — зачем ты нужен?

Я? — удивился Иван, — как… зачем? Впрочем, я там нужен, как ты выражаешься, в Большом мире. А тут я даже себе не нужен. И человек твой… в смысле, мой, мне не нужен. Разве что чтобы обратно меня отправить.

— Дык, и я думаю: прибить тебя — и все!

Иван обиделся:

— Это еще зачем?

— А чтоб он вернуться не мог. Ежели ведь того, кто из Большого Мира, убить, то человеку назад уже не вернуться. Так там и останется, скотина… А вообще, нет. Он мне треху должен — пущай вертается. Обштоятельства за него, получается.

Петрович почесал в затылке. «Забавно, — подумал Иван, настоящий Петрович лысый, а у этого вон какая шевелюра…»

— Думаешь, ему там не понравится? — спросил он Петровича, нисколько, впрочем, не обидевшись на странное помилование.

— Ясно дело, не понравится. Там, у вас, эта… свободы нету. Дерьмократия у вас, а настоящей воли нет. А скоро у нас вообще хорошо будет…

— С чего это ты взял?

— А с того, что у вас там все хуже и хуже, а у нас, значится, все лучше и лучше. Закон ентих… сообщающихся сосудов.

Иван смерил взглядом неказистую фигуру Петровича, вздохнул и заметил:

— Всегда-то ты, Петрович, был в душе бездельник.

Петрович погрозил ему пальцем.

— Hо-но, это ОH всегда был в душе бездельник, а я… вообще, это я потому бездельник, потому как жизнь такая. Hа самом деле, я работяга и поэт…

Они помолчали немножко. Иван переваривал полученную информацию, Петрович молча допил чай, свернул папироску и поджег ее. Судя по вонючести, папироска на добрую часть состояла из сушеных тараканов.

— Как же мне обратно-то, — вздохнул Иван.

— Hа север тебе идти надо. Туда, где озера, знаешь? Там Центр, из него нашего брата отправляют в Большой Мир… не задаром, конечно.

— Центр?

— «Центр управления Реверсом» — так он по-умному зовется. Только нифига они там не управляют, дурь всякую варят в своих лабораториях, нажираются ей да в экраны пялятся. Что на экране им вычудится — то у нас и происходит. Борька, вроде, туда ушел из второго квартала который, может, знаешь… С железяками всякими возился, а потом исчез в один день. Ванька с ним дружен вроде когда-то был.

— Борька? Лавочкин, что ли?

— Hу да, он самый. Они там, в Центре, все знают — и как в Большой мир попасть, и как вернуться, да и про сам Большой мир много чего ведают. В общем, зря я, конечно, сказал, что ничем они не управляют. И отстраивают то, что порушено, и мусорки — ихняя работа, без них мы бы все в мусорном море потонули. И лечилки тож они организовали. Много чем они там занимаются… Только про стену туманную, наверное, не знают. Если только не они сами ее поставили…

Он почесал голое пузо с наколотой синей русалкой престрашного вида, выплюнул окурок и добавил:

— Давай, ищи своего кореша. Он, может, тебе и поможет. Ваньку вернешь опять же. Скучно без него — и бутылочку раздавить не с кем, и модельки новые никто не достанет. А в нашей жизни знаешь, как без моделек тяжко! Ты вона, вижу, не обзавелся еще? Зря ты так — прибьют ведь, народец здесь такой, сперва пуляют, а потом имя спрашивают. Я б тебе дал, тока совсем недавно свою старую на толчке загнал…

Иван посмотрел в по-дестки чистые и честные глаза Петровича и подумал — «Врешь ты все, сволочь. Ничего ты не продал, ждешь каких-то своих „обштоятельств“. Жаба душит. Надо же, какой, оказывается ты, Петрович, изнутри…»

— И жилетик прикупи, — советовал Петрович, — а каску — в первую голову. Без жилетика еще иногда жить можно, даже если прострелит какая-нибудь падла, а вот без каски — тут уж, если попадут, считай, можно мусорку дожидаться. Есть здесь банды снайперов шляются в северных районах, в башку оч-чень любят целиться.

— Север — это там, где Борька должен быть?

— Hу да, там. Я вот думаю — может, этих снайперов в Центре выводят? Hу, чтобы его защитить. Туда, на север, даже хиппи соваться боятся.

Иван уловил какое-то движение на тротуаре и посмотрел вниз. Решетка канализации тихо приподнялась, у ее края появились две зеленые полупрозрачные руки, за руками возникла голова такого же зеленого цвета, с редкими белыми волосами и выпученными глазами. Затем существо из канализации очень тихо (с точки зрения Ивана) выползло на мостовую и уселось возле решетки, грудь его тяжело вздымалась, как после трудной работы. Петрович подобрал булыжник, лежавший у его ног, подбросил на ладони и лениво, без замаха, кинул через плечо.

Существо от булыжника увернуться не успело — оно коротко вякнуло и бросилось в узкую щель между двумя мусорными баками.

— Эльфы, блин, распоясались… Ненавижу этих тварей!

— Эльфы??!!

— Hу да, а ты чего ожидал — что они белые и пушистые?

— H-ну нет, но я их как-то по-другому представлял… М-да, чего тут только не бывает.

— Пива не бывает, — вздохнул Петрович, — моча коровья, а не пиво. Приятель в Большой Мир ходил когда-то, за пивом. Вкусное было. А потом его двойняшку тут прихлопнули, по ошибке, как я его не пас… и кончилось пиво. Вообще, двойняшка тот был дерьмо еще то — все лез куда-то, орал, модельку у меня отбирал, говорил, что по людЯм нельзя стрелять. Тьфу. Один толк с него и был, что хорошие отношения со своим человеком имел. Говорил, что «жалко его» — будто хоть раз в своей никчемной жизни видал человека. Человек не чета ему был — решительный, с такими, как двойняшка, никогда не церемонился.

— А как его звали? — спросил Иван.

— Блин… Вот ведь. Сашка, что ли. Наверное, стал там, у вас, большой шишкой. Ладно. Устал я что-то с тобой. Пойдем спать, а с утреца ты Борьку своего искать пойдешь — может, повезет, живым дойдешь. Хотя… ведь сюда сам попал — значит, и обратно сам должон уметь… Тебе главное вспомнить, как все это делается — и усе.

— Понимаешь, Петрович, — сказал Иван, проникновенно глядя в глаза старика, — сюда я попал, в некотором роде, в бессознательном состоянии, по голове меня стукнули, понимаешь? Если здесь меня стукнут по голове — вот ты, например, — то я не уверен, что не очнусь на том свете. Улавливаешь ситуацию?

— Ишь ты, щенок, — сказал, ухмыляясь, Петрович, — двойняшка, а туда же, в нормальные люди лезет. Впрочем, что-то от человека в тебе, пожалуй, присутствует, я даже не удивлюсь, если тебе удастся дойти живым до конца этого квартала. Ладно, расстрогал ты меня. Держи.