Читаем Голодный прилив онлайн бесплатно

Amitav Ghosh

The Hungry Tide

Перевод Мария Александрова

Редактор Игорь Алюков

Художник Андрей Бондаренко

Корректоры Ольга Андрюхина, Олеся Шедевр

Компьютерная верстка Евгений Данилов

Главный редактор Игорь Алюков

Директор издательства Алла Штейнман

The Hungry Tideby Amitav Ghosh

Copyright © Amitav Ghosh 2004

Книга издана при содействии The Wylie Agency (UK) LTD

Перевод с английского Марии Александровой

Редактор Игорь Алюков

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Мария Александрова, перевод, 2026

© Андрей Бондаренко, оформление, 2026

© «Фантом Пресс», издание, 2026

Часть первая Отлив: Бхата СТРАНА ОТЛИВА Кана́и заметил ее, едва ступив на запруженный людьми перрон, его не ввели в заблуждение ни коротко подстриженные черные волосы, ни одежда мальчика-подростка — мешковатые хлопковые штаны и бесформенная белая рубаха. Уверенно петляя между разносчиками еды и продавцами чая, назойливо предлагавшими свой товар, он не спускал глаз с ее изящной, стройной фигуры. Простоватая прическа совсем не соответствовала тонкому удлиненному лицу с точеными чертами. На лбу ее не было би́нди [1] , а на руках — перстней и браслетов, но в одном ухе поблескивала серебряная сережка-гвоздик, выделявшаяся на смуглой коже. Канаи нравилось думать, что искусством как восхищаться женщинами, так и оценивать их он владеет с мастерством подлинного знатока, и его заинтриговала ее манера держаться, необычный силуэт. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, несмотря на серебряную сережку и оттенок кожи, она не индианка, разве что по происхождению. Стоило этой мысли лишь мелькнуть в голове, как он тут же уверился: она иностранка — это просто отпечатано в ее осанке, в том, как она стоит, балансируя с пятки на носок, словно боксер-легковес, слегка расставив ноги. В толпе студенток на калькуттской Парк-стрит она, может, и не выглядела бы неуместной, но здесь, на фоне закопченной пригородной станции Даку́рия, ее изящная андрогинность казалась абсолютно чужеродной, экзотической. С чего бы юной иностранке стоять на платформе в южной части Колкаты, ожидая поезда до Каннинга? Да, это единственная железнодорожная линия, ведущая к Шу́ндарбу́н [2] . Но, насколько ему известно, туристы ею никогда не пользовались — те немногие, что направлялись в Шундарбун, обычно добирались по воде, нанимая катер или моторку на набережной Калькутты. Поезд был для тех, кто ежедневно ездил из отдаленных деревень в город на работу. Канаи увидел, как она обернулась спросить что-то у рядом стоящего человека, и его охватило острое желание подслушать. Язык был для Канаи и источником заработка, и зависимостью, и его частенько одолевала неодолимая тяга подслушивать разговоры в общественных местах. Он протолкался сквозь толпу, чтобы оказаться в пределах слышимости, — и как раз вовремя, так как успел уловить последние ее слова: «Поезд до Каннинга?» Кто-то начал объяснять, размахивая рукой. Но говорил человек на бенгали, и она явно ничего не поняла. Она прервала мужчину и извинилась, что не знает бенгали: А́ми ба́нгла джа́ни на [3] . Судя по нескладному произношению, это была чистая правда: как любой иностранец, она выучила ровно столько, чтобы суметь сообщить о своем непонимании. Канаи тоже был «чужаком» на этом перроне и тоже привлекал к себе внимание. Среднего роста, волосы, все еще густые в его сорок два года, начали седеть на висках. В наклоне головы, в том, как он стоял, расставив ноги, ощущалась спокойная основательность, говорившая, что он готов взять на себя главную роль в любой ситуации. На гладком еще лице морщинки разбегались только от уголков глаз, но морщинки эти, следствие живой мимики, скорее подчеркивали моложавость, чем указывали на зрелость. Некогда Канаи был хрупкого телосложения, однако с годами талия его округлилась, но он по-прежнему держался с непринужденностью и собранностью, выработанной привычкой путешественника жить настоящим моментом. Так уж случилось, что Канаи взял в поездку небольшой чемодан на колесиках, с выдвижной ручкой. Для лоточников и всевозможных торговцев, впаривавших свои товары по дороге до Каннинга, этот чемоданчик был еще одной характерной деталью положения Канаи, наряду с солнечными очками, вельветовыми брюками и замшевыми туфлями, — прямое указание, что перед ними успешный столичный господин в самом расцвете лет. Как результат, ему то и дело приходилось отбиваться от разносчиков, оборвышей и юных попрошаек, собиравших деньги на самые разные нужды, и от этой назойливой свиты Канаи смог избавиться, лишь когда прибыл желто-зеленый состав. Забираясь в вагон, он обратил внимание, что иностранка, похоже, путешественница из опытных — два своих увесистых рюкзака она подхватила сама, отпихнув носильщиков, вившихся вокруг нее. В ней чувствовалась сила, не соответствовавшая ее миниатюрности и хрупкости, с явно привычной легкостью она забросила рюкзаки в купе и принялась пробиваться сквозь затор, который образовали суетящиеся в проходе пассажиры. Канаи на миг задумался, не подсказать ли ей, что есть специальное купе для женщин. Но девушку уже унесло внутрь, и он потерял ее из виду. Потом прозвучал свисток, и Канаи тоже ринулся в толпу. Оказавшись в вагоне, он приметил свободное сиденье и быстренько уселся. Он планировал почитать в дороге, но, вытаскивая бумаги из чемодана, сообразил, что найденное место для этого совсем не годится. Света маловато, да еще справа — женщина с плачущим младенцем, трудно будет сосредоточиться, если придется отбиваться от пары крошечных мечущихся кулачков. Поразмыслив, он понял, что наиболее предпочтительное — слева от него, прямо у окна, но проблема заключалась в том, что оно было занято, сидевший там мужчина был погружен в газету на бенгали. Канаи с минуту изучал читающего — пожилой и с виду кроткий человек, которого вполне можно уболтать. — А́ре моша́й [4] , могу я обратиться? — Канаи улыбнулся, обрушив на соседа всю мощь своего обаяния. — Если это для вас не слишком важно, не могли бы вы поменяться со мной местами? Мне бы надо поработать, а у окна света побольше. Читатель газеты изумленно вытаращился на него, и на миг показалось, что он готов возразить. Но, оглядев Канаи, его одежду и прочие детали внешности, мужчина передумал: тип явно с большими связями, может, даже на короткой ноге с полицейскими, политиками и прочими шишками. К чему нарываться на неприятности? И он любезно уступил Канаи место у окна. Канаи был доволен, что достиг цели без лишних хлопот. Благодарно кивнув соседу, он решил угостить его чашкой чая, когда в следующий раз у окна появится ча́’ала [5] . Потом залез во внешний карман чемодана и вытащил несколько листов бумаги, покрытых убористым бенгальским шрифтом. Расправил бумаги на коленях и приступил к чтению. В наших легендах говорится, что богиня Ганга, спускаясь с небес, расколола бы землю, если бы Господь Шива не усмирил ее поток, вплетя его в свои покрытые пеплом пряди. Когда вы слышите эту историю, вы видите реку определенным образом: как небесную косу, своего рода грандиозный водный канат, разворачивающийся по широкой, иссохшей равнине. А вот то, что в этой легенде есть еще один неожиданный поворот, становится очевидно только на заключительных этапах речного путешествия — и эта часть истории всегда оказывается сюрпризом, потому что о ней никогда не рассказывают и, следовательно, никогда не представляют в воображении. Дело в том, что существует место, в котором коса расплетается, где волосы Господа Шивы распадаются на гигантские растрепанные пряди. Миновав это место, река сбрасывает свои оковы и разделяется на сотни, а может, и тысячи спутанных нитей, свитых друг с другом. Пока вы не увидите это своими глазами, почти невозможно поверить, что здесь, между морем и равнинами Бенгалии, лежит бескрайний архипелаг островов. Но это так — архипелаг, протянувшийся почти на три сотни километров, от реки Хугли в Западной Бенгалии до берегов Мегны в Бангладеш. Острова — это нити, тянущиеся из ткани Индии, истрепанный подол ее сари, ачоль [6] , который волочится за ней следом, намокший от морской воды. Их тысячи, этих островов, одни огромны, другие не больше песчаной отмели; иные существуют на протяжении всей письменной истории, а некоторые были намыты всего год или два назад. Эти острова — возмещение от рек, подношение, посредством которого они возвращают земле то, что взяли у нее, но в такой форме, чтобы утвердить вечное господство над своим даром. Русла рек раскинулись по земле подобно мелкоячеистой сети, создавая ландшафт, где границы между землей и водой вечно подвижны, всегда непредсказуемы. Некоторые из рек — могучие водные пути, такие широкие, что с одного берега не видно другой, но есть и те, что не больше двух-трех километров в длину и всего несколько сотен метров в ширину. Тем не менее каждый из этих протоков — полноправная «река», каждый имеет свое собственное странно звучащее имя. Когда протоки встречаются, они порой образуют группы по четыре, пять или даже шесть, и в местах их слияния вода простирается куда хватает глаз, а лес исчезает, превращаясь в далекий гул земли, доносящийся из-за горизонта. На языке этих мест такое слияние называется мохо ́ на [7] — странное чарующее слово, окутанное множеством слоев соблазна. Здесь нет границ, отделяющих пресные воды от соленых, реку от моря. Прилив проникает на три сотни километров вглубь суши, и каждый день тысячи акров леса исчезают под водой, несколько часов спустя вновь появляясь на поверхности. Течение настолько мощное, что изменяет карту островов почти ежедневно — иногда вода смывает целые мысы и полуострова, а в другие дни создает новые мели и песчаные отмели там, где их прежде не было. Когда приливы и отливы порождают новую сушу, буквально на следующий день начинают формироваться мангровые заросли, и при подходящих условиях они могут разрастаться так быстро, что за несколько кратких лет целиком покрывают новый остров. Мангровый лес — сам по себе целая вселенная, совершенно не похожая на обычные леса или джунгли. Здесь нет высоких, увитых лианами деревьев, нет папоротников, нет диких цветов, нет болтливых обезьян и какаду. Листья мангровых деревьев грубые и кожистые, ветви корявые, а листва зачастую непроницаемо плотная. Видимость здесь ограничена, а воздух неподвижен и зловонен. Человеку ни в коем случае не следует сомневаться, что эта местность враждебна к его присутствию, да не усомнится он также в ее хитрости и изобретательности, в решимости уничтожить или изгнать чужака. Каждый год десятки людей гибнут в объятиях этой непроницаемой листвы, убитые тиграми, змеями и крокодилами. Здесь нет никаких красот, привлекающих путника, и все же по всему миру этот архипелаг известен как «Шундарбун», что означает «прекрасный лес». Некоторые считают, что это слово произошло от названия распространенного вида мангровых деревьев — шундори [8] , Heritiera minor . Но происхождение слова объяснить не проще, чем нынешнюю его широкую распространенность, поскольку в хрониках империи Моголов этот регион назван не в честь дерева, а в честь морских приливов и отливов — бха́ти . И для обитателей островов этот край известен как бха́тир деш — страна отлива, — и слово бхати имеет отношение не к «приливам и отливам» в целом, но именно к этому конкретному отливу, бхата . Это земля, наполовину скрывающаяся под водой во время прилива, ибо, только спадая, вода рождает лес. Глядя на столь дивное родоразрешение, где повитухой луна, понимаешь, почему название «страна отлива» не просто верно, но неизбежно. Ведь как и в случае с сережками Рильке, свисающими с орешника, и весенним дождем над темной землей, мы, созерцая отлив, мы, привыкшие мыслить Счастье в подъеме, были бы тронуты, Были бы поражены, Когда падает счастье [9] . ПРИГЛАШЕНИЕ В двадцати минутах от Колкаты поезд надолго застрял, и тут по счастливой случайности Пия получила возможность занять место у окна. Сначала она сидела в самой душной части вагона, у прохода, пристроив рюкзаки под ногами. Переместившись к окну, она увидела, что поезд остановился на станции под названием Чампаха́ти. Платформа плавно спускалась к кучке хижин, а дальше погружалась в болото, пенящееся серым илом. Вагон был битком, и Пия не сомневалась, что так и будет до самого Каннинга, ей было странно, что это и есть преддверие Шундарбун — джунгли из лачуг и хибар, жмущиеся к железнодорожным путям. Тут Пия заметила разносчика чая, расхаживающего по платформе. Она просунула руку через прутья оконной решетки и помахала ему. Чай , продававшийся в ее родном Сиэтле, ее никогда не интересовал, но за десять дней, проведенных в Индии, у нее каким-то необъяснимым образом возникла тяга к многократно прокипяченному молочному напитку, который подавали здесь в глиняных чашках. В нем не было специй, и Пии он больше пришелся по вкусу, чем чай дома. Она заплатила за чай и пыталась аккуратно просунуть чашку через решетку, когда мужчина, сидевший напротив, неожиданно перевернул страницу, толкнув ее руку. Пия успела среагировать, и чай выплеснулся за окно, но несколько капель все же угодило на бумаги соседа. — О, простите ради бога! Пии стало не по себе — уж если и обливать кого-то горячим чаем, то только не этого человека. Она обратила на него внимание еще на платформе в Колкате, отметила его самодовольный вид и то, как беззастенчиво он разглядывал окружающих, оценивая и явно определяя каждому его место. Позже она наблюдала, с какой высокомерной небрежностью он вытеснил пассажира с его места у окошка. Ей вспомнились некоторые колкатские родственники — они, похоже, тоже полагали, что им дарованы некие привилегии (в силу классового положения или образования?), что ради их комфорта любые мелкие жизненные препятствия и неудобства должны быть устранены. — Вот. — Пия протянула ему пару салфеток. — Позвольте я вам помогу. — Ничем тут не поможешь, — брюзгливо проворчал он. — Эти страницы все равно испорчены. Она вздрогнула, когда он вдруг смял свои бумаги и швырнул их в окно. — Надеюсь, там ничего важного, — пролепетала она. — Ничего невосполнимого, просто ксерокопии. Пия подумала, не указать ли, что это именно он толкнул ее под руку. Но лишь проговорила: — Мне очень жаль, простите. Надеюсь, вы меня извините. — А у меня есть выбор? — Тон его был скорее вызывающим, чем ироничным. — Разве в наше время у кого-то есть выбор при встрече с американцами? Пия не испытывала никакого желания вступать в спор, потому проигнорировала вызов. Вместо этого она широко раскрыла глаза, изображая восторг, и выпалила: — Но как вы догадались? — О чем? — Что я американка? Вы очень наблюдательны. Кажется, это ему польстило. Он вальяжно откинулся на спинку сиденья. — Я не угадал. Я знал . — А откуда вы узнали? Дело в моем акценте? — Да. Я редко ошибаюсь с акцентами. Я, видите ли, переводчик. И считаю, что мой слух настроен распознавать речевые нюансы. — Да что вы? — Она улыбнулась, зубы ярко блеснули на фоне темного овала лица. — И сколько языков вы знаете? — Шесть. Не считая диалектов. — Ух ты! — Теперь ее восхищение было неподдельным. — Боюсь, английский — мой единственный язык. И я не стала бы утверждать, что владею им прекрасно. Он недоуменно нахмурился: — И при этом вы направляетесь в Каннинг? — Да. — Но, позвольте, если вы совсем не знаете ни бенгали, ни хинди, как вы намерены там ориентироваться? — Поступлю так же, как обычно, — рассмеялась она. — Буду импровизировать. В любом случае, для моей работы разговоры особенно не нужны. — И какова же ваша работа, осмелюсь поинтересоваться? — Я цетолог. Это означает… — начала Пия почти виновато, намереваясь объяснить подробно, но он перебил. — Я знаю, что это означает, — резко бросил он. — Нет нужды объяснять. Это означает, что вы изучаете морских млекопитающих, верно? — Да, — кивнула она. — Вы отлично осведомлены. Объект моих исследований — морские млекопитающие: дельфины, киты, дюгони и прочие. Иногда мне приходится проводить целые дни на воде, где поболтать не с кем, — по крайней мере, ни с кем, говорящим по-английски. — Так это ваша работа привела вас в Каннинг? — Совершенно верно. Я надеюсь выхлопотать разрешение на изучение морских млекопитающих Шундарбун. На этот раз он умолк. Впрочем, ненадолго. — Я крайне удивлен, — произнес он. — Я даже не знал, что они там водятся. — О да. Или, во всяком случае, водились. И очень много. — Правда? А мы слышим только о тиграх и крокодилах. — Знаю. Популяция китообразных словно исчезла в никуда. Никто не знает почему. Оттого что вымерли или оттого что их никто не изучает. Никогда не проводилось исследований такого рода. — А отчего так? — Может, потому что невозможно получить разрешение? В прошлом году туда отправилась целая команда. Они готовились много месяцев, переслали все нужные документы и прочее. Но даже не смогли выйти на воду. Их разрешения отозвали в последний момент. — А вам должно повезти больше? — Легче проскользнуть сквозь сеть, если ты сам по себе. — И после короткой паузы добавила с натянутой улыбкой: — Кроме того, у меня есть дядя в Калькутте, большая шишка в правительстве. Он поговорил с кем-то из Лесного департамента в Каннинге. Так что я пока скрестила пальцы. — Понятно. — На него, похоже, произвели впечатление и ее откровенность, и ее предусмотрительность. — То есть у вас есть родственники в Калькутте? — Да. Вообще-то я и сама там родилась, хотя родители уехали оттуда, когда мне исполнился всего год. — Она бросила на него испытующий взгляд, чуть приподняв бровь. — Я заметила, вы все время говорите «Калькутта». Как мой отец. Канаи кивком признал ее замечание. — Вы правы, мне следует быть внимательнее, но переименование произошло так недавно, что я порой путаюсь. Стараюсь использовать «Калькутта» для прошлого, а «Колката» для настоящего, но время от времени сбиваюсь. Особенно когда говорю по-английски. — Он улыбнулся и протянул руку: — Мне следует представиться: Канаи Датт. — Пияли Рой, но все зовут меня просто Пия. Его определенно удивило ее бенгальское имя, незнание языка явно создало у него впечатление, что ее семейные корни относятся к какой-то другой части Индии. — У вас бенгальское имя, — вопросительно приподнял он бровь в свою очередь. — И вы не знаете бангла? — Это не совсем моя вина, — торопливо ответила Пия, как будто защищаясь. — Я выросла в Сиэтле. А из Индии уехала совсем ребенком и не имела возможности освоить язык. — По такой логике я, выросший в Калькутте, не должен бы говорить на английском. — Кроме того, мне совсем не даются языки… — Она не стала продолжать, оставив фразу незаконченной, а потом сменила тему: — А что привело в Каннинг вас , господин Датт? — Канаи — зовите меня Канаи. — Ка-най. Он поспешил поправить, когда она запнулась с произношением: — Произносите как будто в рифму с Гавайи. — Кана́и? — Да, правильно. И, отвечая на ваш вопрос — я еду проведать тетушку. — Она живет в Каннинге? — Нет. Она живет в месте под названием Лусибари. Это довольно далеко от Каннинга. — А где именно? — Пия расстегнула молнию на кармашке рюкзака и вытащила карту. — Покажите. Вот здесь. Канаи расправил карту и принялся водить пальцем по извилистым линиям каналов и проток. — Каннинг — это конечная станция Шундарбун, а Лусибари — самый дальний из обитаемых островов. Это вверх по реке, нужно миновать Аннпур, Джеймспур и Эмилибари. И вот он — Луси-бари. Пия наморщила лоб, вглядываясь в карту. — Какие странные названия. — Вы удивитесь, сколько мест в Шундарбун имеют названия английского происхождения. Лусибари означает просто «Дом Люси». — «Дом Люси»? — изумленно вскинула голову Пия. — От имени Люси? — Да. — Глаза Канаи блеснули. — Вы должны побывать там. И я расскажу вам, откуда взялось это название. — Это приглашение? — улыбнулась Пия. — Безусловно. Приезжайте. Я вас приглашаю. Ваше общество облегчит бремя моего изгнания. Пия рассмеялась. Сначала она думала, что Канаи чересчур поглощен собой, но теперь склонна была проявить великодушие: она уловила проблеск иронии, из-за которой его эгоцентризм становился чуть более интересным, чем ей показалось вначале. — Но как я вас найду? — спросила она. — И где искать? — Просто приходите в больницу в Лусибари, — сказал Канаи. — И спросите Машиму. Вас отведут к моей тетушке, а она будет знать, где я. — Машима? — удивилась Пия. — Но у меня тоже есть «Машима» — разве это не значит просто «тетушка»? Там ведь должно быть больше тетушек, чем одна, ваша тетя вряд ли может быть единственной? — Если вы спросите в больнице Машиму, — ответил Канаи, — каждый поймет, кого вы имеете в виду. Видите ли, ее основала моя тетя, и она же возглавляет организацию, которая управляет больницей, — Фонд Бадабон. Тетушка видная фигура на острове, и все зовут ее Машима, хотя на самом деле ее зовут Нили́ма Боус. Они с мужем та еще парочка. Его люди всегда звали Саар — так же, как ее зовут Машима. — Саар? А это что значит? Канаи расхохотался. — Это просто «сэр», как его произносят на бангла. Он был директором местной школы, поэтому все ученики звали его «сэр». Со временем люди забыли его настоящее имя — Нирмо́л Боус. — Вы говорите о нем в прошедшем времени. — Да. Он давно умер. — Однако, едва произнеся эти слова, Канаи скривился, словно отрицая их. — Но, по правде говоря, я не чувствую, что его больше нет на свете. — В каком смысле? — Потому что он восстал из пепла, дабы призвать меня к ответу, — улыбнулся Канаи. — Понимаете, перед смертью он оставил мне кое-какие бумаги. Долгие годы они считались потерянными, но теперь вновь объявились. Вот почему я туда еду — тетя хочет, чтобы я взглянул на них. Уловив в голосе нотку сожаления, Пия осторожно заметила: — Звучит так, словно вы не слишком туда стремитесь. — Нет, если уж начистоту. Дел полно, а сейчас особенно напряженное время. Было нелегко выкроить неделю. — То есть вы едете туда впервые? — удивилась Пия. — Не совсем, меня уже однажды отправляли туда, много лет назад. — Отправляли? Как это? — В этой истории есть слова «временно исключен», — с улыбкой произнес Канаи. — Знаете такое? — Нет. Пожалуй, нет. — Было такое наказание для школьников, за плохое поведение. Их отправляли томиться в обществе деревенских жителей. Мальчишкой я придерживался мнения, что знаю обо всем гораздо больше, чем мои учителя. И вот однажды я публично унизил учителя, который имел несчастную привычку произносить слово «лев» не совсем внятно, так что звучало почти как «хлев». Мне тогда было лет десять. Одно потянуло за собой другое, и в итоге наставники убедили моих родителей на время забрать меня из школы. Меня отправили к тете и дяде, в Лусибари. — Канаи усмехнулся. — Это было очень давно, в семидесятом. Поезд начал замедлять ход, внезапный гудок паровоза прервал Канаи. Выглянув в окно, он увидел желтую вывеску с надписью «Каннинг». — Мы на месте. — Ему, кажется, было жаль, что беседа подошла к концу. Оторвав листок бумаги, Канаи написал несколько слов и сунул ей в руку: — Вот — это поможет запомнить, где меня искать. Поезд остановился, и люди хлынули к дверям. Поднявшись на ноги, Пия забросила рюкзаки за спину. — Может, мы еще встретимся. — Надеюсь. — Он помахал на прощанье. — Будьте осторожны с людоедами. — Берегите себя. До свидания. КАННИНГ Канаи с любопытством смотрел вслед Пии, пока та не скрылась в толпе на платформе. Не будучи женатым, он, однако, как сам любил говорить, редко бывал одинок, за многие годы женщины то появлялись в его жизни, то исчезали из нее. Чаще всего эти отношения заканчивались — или продолжались — в духе нежной привязанности. Впрочем, самые последние, с известной юной танцовщицей Одисси, завершились неудачно. Две недели назад она пулей вылетела из его дома и запретила впредь звонить ей. Канаи не принимал это всерьез, пока не набрал ее номер и не обнаружил, что она отдала свой телефон шоферу. Это нанесло чувствительный удар его гордости, вследствие чего он попытался завязать короткий роман, который мог бы залечить рану, нанесенную его тщеславию, — иными словами, искал (безуспешно) любовную связь, начало и конец которой определил бы он сам. Направляясь в Лусибари, Канаи смирился с мыслью, что придется ненадолго прервать поиски, но если жизнь и научила его чему-то, то именно тому, что возможности зачастую возникают непредсказуемо. Пия, похоже, была как раз таким случаем. Нечасто складывается настолько идеальная ситуация: отъезд, предстоящий уже через девять дней, гарантировал ему побег. Если Пия решит воспользоваться его приглашением, почему бы не получить все возможные удовольствия, которые это сулит? Канаи подождал, пока толпа немного рассеется, прежде чем выйти на платформу. Затем, поставив чемодан у ног, он помедлил, неспешно окидывая взором станцию. Заканчивался ноябрь, воздух был свеж и прохладен — мягкий ветерок, ласковое солнце. Однако станция своим унылым видом напоминала затрапезный и обшарпанный городской парк с вытоптанной травой, где почва утрамбована под торопливо бегущими ногами, — рельсы поблескивали под слоями дерьма, мочи и отходов, а платформа выглядела так, словно давно вдавлена в землю тяжестью проезжающего транспорта. Прошло больше тридцати лет с тех пор, как он впервые ступил на эту станцию, но он до сих пор живо помнил изумление, с которым заявил дяде с тетей: «Но здесь так много людей!» Нирмол тогда улыбнулся: «А чего ты ожидал? Джунгли?» «Ну да». «Знаешь, это только в кино бывают безлюдные джунгли. Здесь есть места, где толпа не меньше, чем на базаре в Колкате. А на некоторых реках лодок больше, чем грузовиков на Уттарапата [10] ». Из всех своих достоинств Канаи больше всего гордился своей памятью. Когда его превозносили за лингвистический дар, он обычно отвечал, что для изучения языка нужны только хороший слух и хорошая память и ему посчастливилось обладать обоими качествами. Сейчас он испытывал приятное чувство удовлетворения при мысли, что до сих пор может вспомнить тембр и звук голоса Нирмола, несмотря на десятилетия, прошедшие с того дня, как он слышал его в последний раз. Канаи улыбнулся, припоминая свою последнюю встречу с Нирмолом, в конце 1970-х, когда Канаи был студентом колледжа в Калькутте. Он торопился на лекцию и, пробегая мимо лотков со старыми книгами, стоящими на университетских аллеях, врезался в кого-то, разглядывавшего книгу у прилавка. Книга взмыла в воздух и приземлилась в лужу. Канаи уже собрался было обругать человека, на которого натолкнулся (« Бо ́ качо ́ да! [11] Что торчишь тут у меня на дороге?»), когда узнал широко раскрытые глаза дяди, удивленно моргавшие за стеклами очков в толстой оправе. — Канаи? Это ты? — Аре туми! [12] — Склоняясь, чтобы коснуться стоп дяди, Канаи попутно подхватил книгу, оброненную Нирмолом. Взгляд упал на поврежденный теперь корешок, это был перевод «Путешествия в империю Моголов» Франсуа Бернье. Продавец меж тем начал орать: — Ты должен заплатить — это дорогая книга, теперь она испорчена. Взгляд на растерянное лицо дяди подсказал Канаи, что у того нет денег на книгу. Так случилось, что Канаи как раз заплатили за статью в газете. Канаи плавным движением извлек из кармана бумажник, расплатился с торговцем и вручил дяде книгу. Затем, предупреждая неловкие изъявления благодарности, пробормотал: — Я опаздываю, нужно бежать, — и умчался, перепрыгнув через лужу. С тех пор он много лет представлял, что когда в следующий раз столкнется с Нирмолом, все будет точно так же — Нирмол будет стоять в книжной лавке, мечтая о книге, которую не может себе позволить, и тут он, Канаи, потихоньку сунет руку в карман и купит дяде книгу. Но вышло иначе: через два года после той случайной встречи Нирмол умер в Лусибари, после долгой болезни. Нилима тогда рассказала Канаи, что дядя вспоминал его на смертном одре, бормотал про какие-то записи, которые хотел ему передать. Но Нирмол уже много месяцев заговаривался, и Нилима не могла понять, как относиться к его словам. После его смерти она все обыскала, просто на всякий случай. Ничего не нашлось, поэтому она решила, что Нирмол просто бредил, как частенько с ним случалось. А однажды утром, два месяца назад, Нилима позвонила Канаи в его квартиру в Нью-Дели, в Читтаранджан-парк, она была в Госабе, городке возле Лусибари, звонила из телефонной будки. Канаи сидел за столом, ждал, пока кухарка принесет завтрак, когда затрезвонил телефон. — Канаи-ре? Последовал обмен обычными приветствиями и вежливые расспросы, но он уловил странные напряженные нотки в тетином голосе. — Что-то случилось? — встревожился он. — Ты звонишь не просто так? — Вообще-то, да, — чуть смущенно призналась тетушка. — В чем дело? Рассказывай. — Думаю, было бы хорошо, если бы ты приехал в Лусибари, Канаи. Сможешь? Канаи растерялся. У Нилимы не было своих детей, и так получилось, что он остался ее ближайшим родственником, хотя не мог припомнить случая, когда бы тетя обратилась с подобной просьбой. Она всегда была чрезвычайно самостоятельна, и не в ее характере было просить об одолжении. — Почему ты хочешь, чтобы я приехал в Лусибари? — удивленно спросил Канаи. В телефонной трубке на некоторое время повисла тишина, но затем тетя продолжила: — Помнишь, Канаи, много лет назад я сказала, что Нирмол оставил для тебя какие-то записи? — Да, — подтвердил Канаи. — Конечно, помню. Но их ведь так и не нашли, верно? — В том-то и дело, — вздохнула Нилима. — Кажется, я их обнаружила — конверт, адресованный тебе. — Где? — В кабинете Нирмола, на крыше здания, где я живу, над хостелом нашего фонда. Все эти годы после его смерти кабинет был заперт. Но пришло время его снести, поскольку нам нужно надстроить еще один этаж. Я прибиралась там и вот тогда и нашла конверт. — И что было внутри? — Должно быть, эссе и стихи, которые он написал за многие годы. Но, откровенно говоря, точно сказать не могу. Я не распечатала конверт, потому что знаю — дядя хотел, чтобы ты первым увидел его бумаги. Он никогда не доверял моему литературному вкусу — и я в самом деле не очень хорошо разбираюсь в такого рода вещах. Поэтому надеюсь, что ты сможешь приехать. Возможно, ты даже смог бы опубликовать их. Ты же знаком с издателями, правда? — Ну да, — смутился Канаи. — Но вот приехать в Лусибари… Это ведь ужасно далеко, от Нью-Дели добираться целых два дня. В смысле, я, конечно, с радостью бы, но… — Я была бы очень признательна, Канаи. Это было сказано спокойным, но твердым голосом, который Нилима использовала, когда решительно была намерена добиться своего. Канаи понял, что она настроена серьезно и легко ему не отделаться. В их семье Нилима была известна своей легендарной настойчивостью — именно ее упорство и решительность превратили Фонд Бадабон в то, чем он является, — в образец, по всеобщему признанию, для некоммерческих организаций, работающих в сельской местности в Индии. Канаи предпринял еще одну попытку увильнуть: — А ты не можешь послать конверт почтой? — Я не могу доверить подобные вещи почте. — Тетушка не сумела скрыть, что шокирована таким предложением. — Кто знает, что может случиться? — Просто сейчас очень напряженное время, — пробормотал Канаи. — У меня столько дел. — Но, Канаи, у тебя всегда напряженное время. — Это верно. Канаи был основателем и руководителем маленького, но процветающего бизнеса. Он возглавлял переводческое бюро, которое специализировалось на обслуживании экспатов в Нью-Дели: иностранные дипломаты, сотрудники гуманитарных и благотворительных организаций, международные компании и тому подобное. Поскольку это была единственная в городе контора подобного рода, услуги агентства Канаи были чрезвычайно востребованы. Это означало, что все его сотрудники были перегружены работой — и в первую очередь сам Канаи. — Итак, ты приедешь? — уточнила тетя. — Четыре года ты твердишь, что навестишь меня, но так ни разу и не появился. А я не молодею. Он уловил молящие нотки в голосе и осадил свой порыв отделаться от тетушки. Он всегда любил Нилиму, и привязанность лишь стала сильнее после смерти его матери, на которую Машима была очень похожа — если не характером, то внешностью. Его восхищение тетей было искренним: создавая собственный бизнес, он по-новому оценил, чего стоит наладить и поддерживать работу такой организации, как у нее, — особенно учитывая, что, в отличие от его агентства, фонд тетушки работал не для прибыли. Еще со времени своего первого визита Канаи помнил ужасающую нищету страны отливов, и ему казалось одновременно необъяснимым и замечательным, что тетя решила посвятить свою жизнь работе на благо людей, живших там. Нельзя сказать, что ее труды остались неоцененными, — годом раньше президент отметил ее одной из высших наград страны. Но Канаи все равно поражало, что человек с ее прошлым продержался в Лусибари так долго, — из рассказов матери он знал, что они происходили из семьи, отличавшейся привязанностью к мирским благам. А в Лусибари, как ему было известно по опыту, с комфортом и удобствами туго. Канаи всегда расхваливал Нилиму перед своими друзьями как человека, который многое принес в жертву общественным интересам, как отголосок прежней эпохи, когда люди со средствами и образованием были менее ограниченны, менее эгоистичны, чем сейчас. Из-за всего этого невозможно было взять и отказать Нилиме в ее простой просьбе. — Ну, если ты хочешь, чтобы я приехал, так тому и быть. Я постараюсь — может, дней на десять. Хочешь, чтобы я выехал немедленно? — Нет-нет, — торопливо ответила Нилима. — Необязательно прямо сразу. — Тогда это немного проще, — с облегчением произнес Канаи. Его бурные, но обременительные отношения с танцовщицей Одисси в тот момент еще развивались в интересном направлении. Прервать естественную траекторию этих отношений было бы слишком большой жертвой, и он был рад, что не придется подвергать себя подобному испытанию. — Приеду через пару месяцев. Дам знать, как только все устрою. — Я буду ждать. И вот она, Нилима, сидит на лавочке в тенистом уголке перрона, потягивает чай, окруженная плотной толпой, кто-то пытается добиться ее внимания, а ее свита столь же упорно пытается оттеснить просителей. Канаи приблизился к толпе, прислушался. Кто-то просил о работе, а кто-то — будущие политики, должно быть, — надеялся заручиться ее поддержкой. Но в основном вокруг тетушки столпились ее искренние и преданные поклонники, которые стремились всего лишь взглянуть на Нилиму, погреться в ее благодетельном сиянии. В свои семьдесят шесть Нилима Боус стала почти круглой, лицо ее в неглубоких ямочках чем-то напоминало луну. Голос у нее был мягкий и чуть хрипловатый, словно звук, извлеченный из треснувшей бамбуковой щепки. Роста она была невысокого, а волосы, собранные в узел на затылке, лишь чуточку тронула седина. Нилима предпочитала носить сари, сотканные и сшитые в мастерских Фонда Бадабон, — хлопковые, с тончайшей каймой, выполненной батиком. Именно в таком простом белом вдовьем сари, изысканно отороченном черной каймой, она пришла на станцию встречать Канаи. Обычно Нилима держалась сдержанно, если не сказать кротко. Однако, когда того требовали обстоятельства, она способна была и раздавать категорические распоряжения, и требовать беспрекословного подчинения, и мало кто осмелился бы перечить ей, поскольку было хорошо известно, что Машима, как многие заботливые матери, может быть столь же изобретательна в возмездии, как и в раздаче благословений. И теперь при виде Канаи ей потребовалось лишь щелкнуть пальцами, чтобы люди, сгрудившиеся вокруг, мгновенно умолкли. Толпа расступилась, пропуская Канаи. — Канаи! — воскликнула Нилима. — Куда ты запропастился? — Тетушка провела ладонью по его голове, когда он склонился к ее стопам. — Я уж начала думать, что ты опоздал на поезд. — Я приехал. Нилима выглядела куда более немощной, чем помнил Канаи, и он приобнял ее, помогая подняться. Люди из ее свиты подхватили багаж Канаи, а он, придерживая тетушку под руку, повел ее к выходу со станции. — Тебе не следовало беспокоиться и приезжать сюда, — пожурил он. — Я и сам нашел бы дорогу в Лусибари. Это была вежливая ложь, Канаи совершенно не представлял, как он доберется в Лусибари. Более того, он был бы крайне раздражен, если бы в Каннинге ему пришлось полагаться только на себя. Но Нилима приняла его слова за чистую монету. — Но я хотела приехать, — возразила она. — Так приятно хоть иногда выбраться из Лусибари. Ладно, расскажи, как ты добрался? Надеюсь, не скучал в поезде. — Нет, вовсе нет. На самом деле я встретил интересную молодую женщину. Американку. — О? — удивилась Нилима. — И что она здесь делает? — Изучает дельфинов и им подобных. Я пригласил ее к нам в Лусибари. — Прекрасно. Надеюсь, она приедет. — Да, я тоже надеюсь. Нилима внезапно остановилась и вцепилась в локоть Канаи. — Я отправила тебе несколько страниц, написанных Нирмолом, — взволнованно сказала она. — Ты их получил? — Да, — кивнул он. — Я читал их в дороге, в поезде. Это из того самого конверта? — Нет-нет. Это он написал давным-давно. Был период, когда он впал в такую депрессию, что, думаю, ему нужно было что-то, чтобы поддержать себя. И я попросила его написать что-нибудь о Шундарбун. Я надеялась использовать эти тексты в наших брошюрах, но они не подошли. Но я подумала, что тебя это могло бы заинтересовать. — А, — вздохнул Канаи. — А я почему-то решил, что это часть того, что он завещал мне. — Нет. Что в том конверте, я не ведаю, он запечатан. Я знаю, Нирмол хотел, чтобы ты первым это увидел. Он так и сказал, прямо перед самой кончиной. — И тебе не было любопытно? — спросил Канаи. Нилима помотала головой. — Когда доживешь до моих лет, Канаи, — сказала она, — поймешь, что нелегко иметь дело с тем, что напоминает о дорогих людях, которые ушли и оставили тебя одного. Потому я и хотела, чтобы ты приехал. Они вышли на пыльную улицу, где лотки с едой и па ́ аном [13] теснились среди крошечных лавчонок. — Канаи, как я рада, что ты наконец здесь, — сказала Нилима. — Но одного я не могу понять. — Чего? — Почему ты настаивал, что поедешь через Каннинг? Было бы гораздо проще добираться через Басанти. Сейчас никто уже не ездит этим путем. — Правда? А почему? — Из-за реки. Она изменилась. — Как это? — Погоди. — Нилима подняла на него взгляд. — Скоро увидишь. «На берегах каждой великой реки вы найдете памятник человеческой неумеренности». Канаи вспомнил список примеров, которые отыскал Нирмол в подтверждение этого тезиса: здание оперы в Манаусе, храм в Карнаке, десять тысяч пагод Пагана. За прошедшие годы Канаи посетил многие из этих мест и рассмеялся при мысли, что дядя настаивал, будто Каннинг тоже следует внести в этот список: «Величественный памятник на реке Матла — порт Каннинг». Базары в Каннинге остались такими же, как он помнил, — путаница из узких переулков, тесных лавок и почерневших от плесени построек. И множество лотков, где продавались патентованные лекарства от невралгии и диспепсии — концентрированная бурда с названиями вроде «Хаджмозин» и «Дардоцитин» [14] . Единственными примечательными зданиями были кинотеатры — неуклюжие и непомерно громадные, они высились над городом, как мешки с песком, словно предохраняя от опасности быть смытым водой. Базары заканчивались дамбой, которая вела от города к реке Матла. Довольно длинная, дамба, однако, обрывалась, не доходя до реки, и, добравшись до конца ее, Канаи увидел, что имела в виду Нилима, когда сказала, что река изменилась. Он помнил Матлу как обширный водный путь, одну из самых грандиозных рек, что он видел. Но сейчас был отлив, и река превратилась в узкую канаву посередине русла шириной в километр. Отложения ила блестели на солнце, будто дюны из растопленного шоколада. Время от времени из илистых недр поднимались пузыри воздуха и прорывались наружу, оставляя круги на глянцевой поверхности. Издаваемые при этом звуки казались почти членораздельными, словно то был голос самих земных глубин. — Взгляни туда. — Нилима указала на лодку ниже по течению, которая ползла по остаткам реки. Хотя длина судна не превышала девяти метров, оно перевозило около сотни пассажиров и было до того нагружено, что вода плескалась сантиметрах в пятнадцати от планшира. Лодка остановилась, и пара матросов, выдвинув длинные сходни, бросили их прямо в ил. Канаи замер, не веря глазам. Что сейчас будет? Как пассажиры переберутся через огромное пространство бурлящей грязи? А на лодке уже шла подготовка к переправе. Женщины подбирали сари, а мужчины закатывали лу́нги [15] и штаны. При сходе с трапа наступал долгий томительный момент, в течение которого человек медленно погружался в ил, как ложка, тонущая в миске с очень густым да́лом [16] ; только когда ил доходил до бедер, погружение останавливалось и начиналось движение вперед. Ноги скрывались полностью, над илом торчал лишь извивающийся от усилий торс человека. Нилима нахмурилась, глядя на мужчин и женщин, барахтавшихся в грязи. — У меня от одного взгляда на это колени разболелись, — сказала она. — Раньше и я была на такое способна, но теперь уже нет, для моих ног это чересчур. В этом-то и проблема, видишь: в реке гораздо меньше воды, а во время отлива она становится совсем мелкой. Мы взяли катер фонда, чтобы доставил тебя в Лусибари, но пройдет не меньше двух часов, прежде чем он сможет добраться сюда и забрать нас. — Она бросила обвиняющий взгляд на Канаи: — Было бы гораздо проще, если бы ты приехал через Басанти. — Я не знал, — уныло протянул Канаи. — Тебе следовало подсказать мне. Я поехал через Каннинг только по той причине, что именно этим путем вы привезли меня в Лусибари тогда, в семидесятом. Оглядываясь по сторонам и любуясь видами, Канаи живо представил силуэт Нирмола на фоне неба. Нирмол напомнил ему тогда длинноногую водоплавающую птицу — может, цаплю или аиста. Впечатление усиливала его одежда и зонт: свободные белые складки развевались на ветру, как мантия из птичьих перьев, а форма ча́тта [17] напоминала длинный острый клюв. — Я помню, как он стоял здесь, пока мы ждали лодку. — Нирмол? — Да. В своем обычном белом дхо́ти-пенджа́би [18] , а в руках у него был зонтик. Нилима сжала его локоть. — Перестань, Канаи. Не говори об этом. Я не в силах вынести. Канаи осекся. — Для тебя это до сих пор болезненно? После стольких лет? Нилима поежилась: — Просто само это место — здесь его нашли, ты же знаешь. Прямо тут, на дамбе в Каннинге. После этого он прожил всего пару месяцев. Он, должно быть, попал под дождь, потому и подхватил пневмонию. — Я не знал, — признался Канаи. — А что его понесло в Каннинг? — Я до сих пор гадаю. Он стал совершенно непредсказуемым, как бывало с ним в состоянии стресса. Несколькими месяцами раньше он ушел с поста директора школы и очень изменился. Исчезал, не сказав ни слова. Это было примерно во время событий на Мо́риджа́пи, и я места себе не находила от беспокойства. — А в чем там было дело? — спросил Канаи. — Я не слишком хорошо помню. — Беженцы заняли один из островов в джунглях, — начала рассказывать Нилима. — Случился конфликт с властями, который привел к вспышке насилия. Правительство хотело заставить беженцев вернуться в специальные лагеря в Центральной Индии. Их затолкали в грузовики и автобусы и увезли. Меж тем весь департамент бурлил от слухов. Я страшно переживала, что может случиться с Нирмолом, если его найдут бродящим там в одиночку, его вполне могли силой усадить в автобус и увезти отсюда. — Так и произошло? — Это только мои подозрения, — сказала Нилима. — Но, наверное, кто-то его узнал и где-то выпустил. Он сумел вернуться в Каннинг — там его и нашли, прямо на дамбе. — Ты не спросила его, где он был? — Ну конечно, спросила, Канаи. Но к тому моменту он был не в состоянии отвечать разумно, от него невозможно было добиться никаких объяснений. Единственный миг просветления случился, когда он упомянул о конверте, оставленном для тебя. Я подумала, что он опять бредит, однако, как выяснилось, вовсе нет. Канаи обнял тетю за плечи: — Тебе, наверное, было очень тяжело. Нилима смахнула слезы. — Я до сих пор помню, как пришла сюда за ним. Он стоял и кричал: «Матла поднимется! Матла поднимется!» Вся одежда в грязи, и лицо измазано грязью. Не могу избавиться от этой картины. В голове Канаи зашевелились давно забытые воспоминания. — «Матла поднимется». Так ведь он говорил? Должно быть, думал о той истории, которую рассказывал раньше. — Что за история? — настроженно спросила Нилима. — Ты не помнишь? Про вице-короля, который построил этот порт, и про мистера Пиддингтона, человека, который изобрел слово «циклон», и как он предсказал, что Матла поднимется и затопит Каннинг. — Прекрати! — Нилима закрыла уши ладонями. — Прошу, не говори об этом, Канаи. Я не могу об этом вспоминать. Потому и хотела, чтобы ты разобрался с этими его бумагами. У меня просто не хватит сил. — Ну конечно, — примирительно проговорил Канаи. — Я понимаю, как тебе тяжело. Больше не буду об этом. А потом Канаи вспомнил, что тогда на дамбе тоже пришлось долго ждать. Не из-за отлива или ила, а просто потому, что не хватало лодок, плывущих в ту сторону. Они с Нилимой сели возле лотка с чаем, а Нирмола отправили на дамбу, высматривать лодку. Нирмол не слишком рьяно отнесся к своим обязанностям. В свой последний визит в книжный магазин в Калькутте он купил «Дуинские элегии» Райнера Марии Рильке в переводе на бангла — с переводчиком, поэтом Буддхадебом Бошу, он был знаком. И все то время, что должен был следить за лодками, Нирмол постоянно возвращался мыслями к своему приобретению. Из страха перед Нилимой он не решался раскрыть книгу, но держал ее у груди и при каждой возможности украдкой заглядывал в нее. К счастью, им не пришлось зависеть от Нирмола в поисках лодки. — Аре, Машима! Это вы? — Прежде чем они успели обернуться, какой-то юноша подбежал коснуться стоп Нилимы. — Хорен? — Нилима пристально вглядывалась в его лицо. — Хорен Наско́р? Это ты? — Да, Машима, это я. — Коренастый и очень мускулистый парень с широким плоским лицом и постоянно прищуренными от солнца глазами был одет в потертую лунги и заляпанную грязью майку. — Что ты делаешь в Каннинге, Хорен? — удивилась Нилима. — Джонг о́ л к о́ рте гесла́м [19] , я вчера «делал джунгли», Машима, и Бон Би́би даровала мне меда на целые две бутылки. Я пришел продать их. Канаи мало что понял и прошептал на ухо Нилиме: — Кто это — Бон Биби? — Лесная богиня, — также шепотом ответила Нилима. — В этих краях люди верят, что она правит всеми животными в джунглях. — О? — Канаи поразился, что взрослый сильный мужчина может верить в такую ерунду. И не смог сдержать веселое фырканье. — Канаи! — тут же одернула его Нилима. — Нечего вести себя так, будто ты все знаешь. Ты не в Калькутте. Смех Канаи привлек внимание Хорена, парню пришлось чуть нагнуться, чтобы оказаться лицом к лицу с ним. — А кто это, Машима? — Мой племянник, сын сестры, — пояснила Нилима. — У него в школе случились неприятности, и родители отправили его сюда, чтобы преподать урок. — Вам нужно отправить его ко мне, Машима, — с улыбкой сказал Хорен. — У меня трое детей, и старший немногим моложе него. Я знаю, что нужно делать, чтобы преподать урок мальчику. — Слыхал, Канаи? — повернулась к нему тетя. — Вот что я сделаю, если будешь говорить глупости, — отправлю жить к Хорену. Эта перспектива мгновенно стерла улыбку с лица Канаи. Он испытал огромное облегчение, когда Хорен отвернулся от него, чтобы подхватить багаж Нилимы. — А вы, Машима, ждете лодку? — Да, Хорен. Давно уже тут сидим. — Не надо больше сидеть, Машима. — Хорен взвалил на плечо одну из ее сумок. — У меня здесь лодка, я отвезу вас всех домой. — Но это же не по пути, Хорен? — робко возразила было Нилима. — Недалеко, — ответил Хорен. — И вы столько сделали для Кушум. Почему я не могу помочь? Просто ждите здесь — я приведу лодку. С этими словами он убежал. Когда Хорен уже не мог их услышать, Канаи спросил у Нилимы: — Кто этот человек? И о чем он говорил? Кто такая Кушум? Хорен — рыбак, рассказала Нилима, он живет на острове под названием Шатджелиа, недалеко от Лусибари. Он моложе, чем кажется на вид, ему, наверное, чуть за двадцать, но, как и многие юноши страны приливов, он рано женился — лет в четырнадцать. Поэтому сейчас он уже отец троих детей. А что касается Кушум, это девушка из его деревни, пятнадцати лет, он устроил ее под опеку Женского союза Лусибари. Ее отец погиб, собирая хворост на продажу, а мать, оставшись без средств к существованию, вынуждена была искать работу в городе. — Одной ей жить небезопасно, — объяснила Нилима. — Разные люди пытались ею воспользоваться. Один даже попытался ее продать. Если бы Хорен не спас девочку, кто знает, что могло случиться? Это заинтересовало Канаи. — А что? Что могло случиться? Глаза Нилимы стали печальны, как бывало, когда ей напоминали о тех недугах мира, которые она бессильна была исцелить. — Ее могли силой вынудить потерять самоуважение и честь, это часто случается с бедными девушками, оказавшимися в таком положении. — Как это? — При всей своей искушенности Канаи не мог разгадать точный смысл эвфемизмов Нилимы, однако понял достаточно, чтобы дыхание его участилось. — И где теперь эта девушка? — спросил он. — В Лусибари. Ты познакомишься с ней. Наш Женский союз все еще заботится о ней. Разговор закончился, вспомнил сейчас Канаи, когда он взбежал на дамбу и встал рядом с Нирмолом. Окидывая нетерпеливым взглядом реку, он высматривал лодку Хорена. Вплоть до того момента предстоящая поездка в Лусибари не вызывала ничего, кроме тоски и досады, но теперь возможная встреча с этой Кушум пробудила интерес. НАЧАЛО В глубине базара Каннинга Пия остановилась у ворот конторы Лесного департамента. В силу особенностей своей работы она за многие годы волей-неволей познакомилась с бюрократической системой лесного и рыбного хозяйства. Она ожидала увидеть мрачноватый бюрократический улей и оторопела, обнаружив небольшое, ярко раскрашенное бунгало. Но все равно, прежде чем войти, она собралась с духом, готовясь к тому, что день предстоит долгий. Однако реальность оказалась не столь мрачной, как она опасалась. Ей действительно пришлось целый час ждать, прежде чем удалось преодолеть первого привратника, но как только она оказалась внутри, дело пошло неожиданно быстро. Благодаря влиятельному дяде ее сразу провели к утомленному, но услужливому старшему смотрителю. После вежливого обмена приветствиями Пию передали на попечение подчиненного, который повел ее по коридорам, мимо отгороженных кабинок все уменьшающегося размера. Процесс перемежался бесконечными паузами на чай, ожидание и разглядывание стен, испещренных красными пятнами от жеваного паана. Но наконец бумаги были оформлены, и спустя каких-то четыре часа Пия получила все необходимые документы. И только тогда, уже собираясь покинуть контору, окрыленная радостью от своего триумфа, она узнала, что процедура еще не закончена — последним требованием для проведения ее исследования было наличие сопровождающего из лесной охраны. Лицо ее разочарованно вытянулось — по прежнему опыту Пия знала, что официальное сопровождение всегда только мешает, а порой доставляет гораздо больше хлопот, чем сама работа; она гораздо охотнее предпочла бы путешествовать самостоятельно, в обществе только лодочника или лоцмана. Но быстро выяснилось, что такого варианта не предусмотрено. И на самом деле ей уже назначили сопровождающего, человека, который знает маршрут и поможет с арендой лодки и прочими нуждами. Без дальнейших возражений Пия решила оставить все как есть. Хорошо, что документы быстро оформили, лучше не испытывать судьбу. Сопровождающим, одетым в накрахмаленную форму цвета хаки, оказался мужчина небольшого роста с лицом, напоминающим морду хорька. Он поприветствовал ее с почтительной улыбкой. В целом вид его не вызывал дурных предчувствий — по крайней мере, пока он не достал кожаный патронташ и винтовку. При виде оружия Пия тут же помчалась обратно по коридорам выяснять, действительно ли ружье необходимо. Ответ был — да, именно так, этого требовали правила, потому что маршрут пролегает через тигриный заповедник. Всегда существовала возможность нападения. Возразить на это было нечего. Забросив рюкзаки за спину, Пия следом за сопровождающим вышла из здания. Не успели они отойти далеко, как поведение спутника начало меняться. Если сначала он был почти подобострастен, то теперь стал довольно дерзок, подгоняя ее вперед без всяких объяснений, куда они идут и зачем. Вскоре Пия очутилась на дамбе, в какой-то чайной, в обществе мужчины почти бандитской наружности. Звали его, насколько она поняла, Медж-да. Это был плотный, коренастый человек, под мясистым подбородком на массивной шее висели блестящие цепочки и амулеты. Ни он, ни сопровождающий не говорили по-английски, но через посредников ей растолковали, что у Медж-да есть катер, который можно нанять, а кроме того, он опытный проводник, знающий местность лучшего любого другого. Пия попросила показать ей катер, но ей сказали, что это невозможно — он стоит на якоре где-то далеко, и нужна лодка, чтобы до него добраться. На вопрос о цене назвали откровенно завышенную сумму. Только теперь Пия поняла, что это подстава и ее элементарно разводят. Она предприняла несколько беспорядочных попыток найти других лодочников, но вид Медж-да и его спутника всех отпугивал. Никто не захотел иметь с ней дела. Пии стало ясно, что перед ней сейчас стоит выбор: либо вернуться и подать жалобу в Лесной департамент — либо согласиться на предложение и начать исследования. После почти целого дня, проведенного в конторе, ей была невыносима сама мысль о возвращении. Пия сдалась и согласилась нанять лодку Медж-да. По пути к лодке ее охватило раскаяние. Возможно, она слишком сурово судила этих людей? Возможно, они и в самом деле обладали громадными знаниями этой местности? В любом случае вреда не будет, можно посмотреть, смогут ли они помочь. В одном из рюкзаков у нее лежала карточка, которую она выбрала специально для этого исследования, с изображением двух видов речных дельфинов, обитающих в этих водах, — гангского дельфина и иравадийского дельфина. Рисунок был взят из монографии 1878 года. Это, конечно, не лучшие и не самые правдоподобные изображения, с которыми она встречалась (ей было известно бесчисленное количество более точных и реалистичных фотографий и диаграмм), но по какой-то причине ей всегда везло с этими рисунками — похоже, на них животные были более узнаваемы, чем на более реалистичных версиях. В прошлом, на других реках, такие карточки порой очень помогали в сборе информации. Если общение хоть как-то складывалось, Пия показывала картинки рыбакам и лодочникам и расспрашивала об их наблюдениях, численности животных, поведении, сезонной динамике и тому подобном. А если переводить было некому, она просто демонстрировала карточку и ждала ответа. И часто срабатывало — люди узнавали животное и показывали ей места, где его можно встретить. Но, как правило, только самые наблюдательные и опытные рыбаки могли обнаружить связь между картинкой и животным, которое на ней изображено. Относительно немногие когда-либо видели это создание вживую целиком, их представление чаще ограничивалось мимолетно мелькнувшим дыхалом или спинным плавником. По этой причине карточки нередко вызывали неожиданные реакции — но никогда прежде эти иллюстрации не рождали настолько странного отклика, как у Медж-да. Сначала он перевернул карточку и рассмотрел картинку вверх ногами. Потом, указывая на картинку с гангским дельфином, спросил, птица ли это. Пия поняла, потому что он использовал английское слово. — Птица? Птица? Пия настолько оторопела, что сама еще раз посмотрела на картинку, пытаясь прикинуть, о чем он подумал. Загадка разрешилась, когда Медж-да ткнул пальцем в длинную морду животного, с двумя рядами острых зубов. Картинка, словно оптическая иллюзия, как будто меняла форму, пока она на нее смотрела, — у Пии возникло ощущение, что она теперь видит изображение его глазами. Стало понятно, как могла произойти эта ошибка, — принимая во внимание пухлое, как у голубя, тело животного и его ложкообразный клюв, похожий на клюв цапли. И конечно, у гангского дельфина не было выразительного спинного плавника. Но потом нелепость этого замечания дошла до нее — как может гангский дельфин быть птицей? Пия отобрала карточку и отвернулась, чтобы скрыть улыбку, которая так и не сходила с ее лица до конца поездки, исчезнув только в тот момент, когда она увидела судно Медж-да — дряхлый дизельный катер, приспособленный для туристов, с рядами пластиковых стульев, установленных позади рубки под закопченным тентом. Ей хотелось бы плоскодонку или легкую лодку из стеклопластика с подвесным мотором. Опыт научил ее, что именно такой тип судна лучше всего подходит для изучения рек. Пия начала сожалеть о порыве, который побудил ее согласиться на предложение, но теперь уже поздно было отступать. Когда она поднялась по трапу на борт, вонь дизельного топлива ударила в лицо, как пощечина. Около полудюжины юных помощников возились с двигателем. Когда его наконец завели, рев оглушал даже на палубе. Затем, к ее удивлению, Медж-да приказал помощникам покинуть катер. Команда, очевидно, должна была состоять только из него самого и лесного инспектора. Почему только эти двое? Что-то во всем этом было неправильно. Пия с беспокойством наблюдала, как остальные сходят на берег, и ее опасения только укрепились, когда Медж-да разыграл странную пантомиму, якобы приветствуя ее на своем судне. Так получилось, что он был одет в точности как она — синие штаны и белая рубашка. Сама она не обратила на это внимания, но у него совпадение явно вызвало интерес. Серией жестов, указывая на себя и на нее, он без слов указал на общие черты в их внешности — одежда, цвет кожи, темный оттенок глаз и короткие вьющиеся волосы. Однако представление закончилось жестом одновременно загадочным и непристойным. Прыснув со смеху, он высунул язык, а рукой ткнул себе в пах. Пия поспешно отвернулась, нахмурилась, недоумевая по поводу смысла этой нелепой коды. Лишь позже она поняла, что это сопоставление языка и пола было комментарием различий между ними. Смех, последовавший за странным выступлением, обострил ее сомнения насчет этой парочки. Не то чтобы она не привыкла к обществу соглядатаев и телохранителей. Годом раньше, во время экспедиции на Иравади, ее заставили — «рекомендовали», если использовать правительственный эвфемизм, — взять трех ненужных ей людей. Они были одеты одинаково, все трое, в трикотажные рубашки для гольфа и клетчатые саронги, и на всех были одинаковые темные очки в металлической оправе. Позже до нее дошли слухи, что эти трое были из военной разведки, правительственные шпионы, но она никогда не чувствовала рядом с ними никакого беспокойства, никакого ощущения угрозы. Напротив, она всегда ощущала себя защищенной завесой обыденности своих действий: долгие часы стояния в качающейся лодке под палящим небом и рассматривания в бинокль водной глади с перерывами лишь на заполнение бланков данных с интервалом в полчаса. Тогда на Иравади, равно как на Меконге и Маха́каме, Пия не отдавала себе отчета, что прежде всего ее защищает ее несомненная чужеземность. Это было написано на ее лице, проглядывало в черных коротко стриженных волосах, смуглой коже. По иронии судьбы здесь — в месте, где она была гораздо большим чужаком, чем где-либо еще, — внешность лишила ее такой защиты. Стали бы эти мужчины относиться к ней таким же образом, будь она, скажем, белой европейкой или японкой? Едва ли. И уж точно не посмели бы вести себя так с ее кузинами из Колкаты, которые держали наготове все признаки своей принадлежности к высшему обществу, как винтовку с лазерным прицелом. Уж они бы знали, как применить это оружие против таких парней, и сказали бы, что это означает «поставить их на место». Но что касается Пии, то она понятия не имела, где находится ее место в этой сложной картине, — не больше, чем о месте этих двоих, и именно это, догадалась она, и объясняет их поведение. ЛУСИБАРИ Когда лодка фонда привезла Канаи и Нилиму в Лусибари, начинался отлив, и без того высокая дамба, окружавшая остров, стала еще выше — с воды было не видно, что лежит по другую ее сторону. Взобравшись по насыпи, Канаи увидел внизу деревню Лусибари, и память внезапно будто развернула перед ним карту, и весь остров раскинулся перед его глазами. Лусибари, около двух километров длиной из конца в конец, имел форму раковины. Это самый южный из населенных островов земли отлива, и на пятидесяти квадратных километрах мангровых зарослей, отделявших его от открытого моря, не найти других поселений. Хотя поблизости имелось множество других островов, Лусибари отрезан от них четырьмя реками. Их этих рек две были среднего размера, а третья настолько мелкая, что почти терялась в иле во время отлива. Но вот острая оконечность острова — самая узкая спираль раковины — вдавалась в реку, которая была одной из самых могучих в стране приливов, Ра́ймангол. Если смотреть на Раймангол с Лусибари в период прилива, кажется, что это и не река вовсе, бескрайняя водная ширь напоминала больше морской залив или очень широкое устье. Пять проток впадали здесь в реку, образуя огромную мохону. В отлив устья других рек отчетливо видны издалека — гигантские порталы, прорывающие кольцо зеленых галерей, окружающих мохону. Но Канаи знал, что в прилив все это исчезнет: поднимающиеся воды мохоны поглотят и джунгли, и реки, и их устья. Если бы не верхушки нескольких деревьев кевра [20] , можно было бы подумать, что смотришь на водный простор, тянущийся за горизонт. В зависимости от уровня воды, насколько Канаи помнил, вид вызывал либо восторг, либо ужас. Во время отлива, когда дамба, или бад , поднималась высоко над водой, Лусибари напоминал огромный земляной ковчег, безмятежно плывущий над водно-илистыми просторами. И только в прилив становилось очевидно, что внутренняя часть острова находится ниже уровня воды. В такие моменты еще несколько часов назад непотопляемый корабль превращался в хрупкое блюдце, что в любой момент может перевернуться и, описывая круги, погрузиться в пучину. От узкой оконечности острова илистая отмель тянулась далеко в воду. Эта коса была подобна земляному флюгеру, менявшему направление в зависимости от преобладающих течений. Но так же, как флюгер остается прикрепленным к своей мачте, коса тоже упорно держалась за остров. Она образовала естественный пирс, и именно там паромы и лодки обычно высаживали пассажиров. На Лусибари не было доков и причалов, поскольку течения и приливы, омывавшие его, были слишком могучи, чтобы позволить строительство постоянных сооружений. Главная деревня острова — тоже называвшаяся Лусибари — располагалась у основания илистой отмели, с подветренной стороны дамбы. Вновь прибывший, глядя на Лусибари с гребня дамбы, с первого взгляда подумал бы, что деревня ничем не отличается от тысяч таких же по всей Бенгалии — компактное поселение, состоящее из крытых пальмовыми листьями хижин и лачуг с бамбуковыми стенами. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживалась совсем иная, серьезно отличающаяся от обычной, картина. В центре деревни находился мейдан , открытое пространство не настолько правильной геометрической формы, чтобы назвать его площадью. В одном конце этого замысловато изогнутого мейдана был устроен рынок — нагромождение лотков, пустовавших большую часть недели и оживавших лишь по субботам, в базарный день. На другом конце мейдана, возвышаясь над деревней, стояла школа. Именно это здание привносило элемент необычности, даже оригинальности в облик деревни. Хотя и небольшое само по себе, здание высилось над окружавшими его лачугами, хижинами и хибарами, подобно собору. Над главным входом кирпичом было выложено название школы и дата строительства: «Средняя школа сэра Дэниэла Гамильтона 1938». Фасад состоял из длинной тенистой веранды, украшенной канелированными колоннами, неоклассическими фронтонами, псевдомавританскими арками и прочими такого рода элементами школьной архитектуры того периода. Классы были просторными и светлыми, с высокими окнами. Недалеко от школы находился комплекс построек, скрытый от посторонних глаз завесой деревьев. Дом, стоявший в центре, был гораздо меньше и не так бросался в глаза, как школа, хотя облик имел, пожалуй, более поразительный. Выстроенный целиком из дерева, он стоял на опоре из двухметровых свай, словно намекая, что принадлежит скорее Гималаям, чем стране приливов. Крыша его представляла собой высокую деревянную пирамиду, покоящуюся на сетке симметричных линий: сваи и колонны, окна и балюстрады. Ряды французских окон со ставнями выходили на затененную веранду, которая тянулась вокруг всего дома. Перед домом был пруд, заросший лилиями, вокруг него вилась кирпичная дорожка, подернутая мхом. В 1970-м, по воспоминаниям Канаи, дом выглядел заброшенным и уединенным. Хотя он и располагался в центре деревни, поблизости было мало других жилищ. Казалось, некое давнее почтительное отношение или уважение побуждало островитян держаться подальше от этого деревянного дома. Но сейчас все иначе. С первого взгляда было ясно, что этот квартал один из самых оживленных на острове. Вокруг дома выросли группы хижин, домов, лавочек, кондитерских и тому подобных построек. В переулках, петлявших по кварталу, разносились звуки музыки из какого-то фильма, в воздухе стоял густой запах свежеподжаренных джилипи [21] . Оглянувшись через плечо, Канаи увидел, что Нилима оживленно обсуждает дела своего фонда с двумя активистками из Женского союза. Ускользнув потихоньку, он толкнул ворота и поспешил по заросшей мхом тропинке, ведущей к дому. Удивительно, но никакие звуки и шумы деревни, похоже, не проникали внутрь, и на миг Канаи почудилось, будто он попал в петлю времени. Дом казался одновременно очень старым и совсем новым. Дерево, выцветшее от солнца и дождя, обрело серебристую патину, как некоторые виды древесной коры, оно отражало свет так, что казалось полупрозрачным, будто поверхность из зеркального металла. Сейчас — почти синего цвета, повторяя оттенок неба. Добравшись до свай, Канаи остановился взглянуть на пятнистую нижнюю часть дома — геометрический узор теней оказался ровно таким, как он помнил. Он поднялся по ступеням и направлялся к входной двери, когда услышал дядин голос, доносившийся из прошлого. — Сюда не надо идти, — говорил Нирмол. — Разве ты не помнишь? Ключ от парадной двери потерян много лет назад. Нам приходится обходить весь дом. Повторяя шаг за шагом свой прошлый визит, Канаи двинулся по веранде, завернул за угол, потом вдоль другого крыла, пока не подошел к маленькой двери в задней части дома. Дверь подалась сразу же, и первым, на что упал его взгляд, оказался старомодный фаянсовый унитаз с деревянным сиденьем. Рядом с ним — огромная чугунная ванна на фигурных ножках и с закругленным ободом. Над ней, словно цветок, поникший на увядшем стебле, вилась лейка душа. Металл немного заржавел с тех пор, как Канаи впервые увидел его, но в остальном ничего не изменилось. Канаи вспомнил, как он обрадовался тогда в детстве, увидев эту ванную. До того он вынужден был мыться в пруду, как Нирмол с Нилимой, и ему ужасно хотелось встать под душ. — Это ша́хеби чоуба́чча , лохань белого человека, — показал Нирмол. — Шахебы в них моются. Канаи вспомнил, что был поражен меткостью описания, но вместе с тем обижен, что с ним разговаривали как с деревенщиной, словно он никогда не видал ничего подобного. — Я знаю, что это такое, — ответил он. — Это ванна. Вторая дверь в ванной вела внутрь дома. Толкнув ее, Канаи оказался в громадной комнате, обшитой деревянными панелями. Облака пыли висели, как будто застыв в косых полосах света, проникавшего сквозь ставни. Большая железная кровать одиноко стояла посередине комнаты, словно остатки затонувшего атолла. На стенах висели выцветшие портреты в тяжелых рамах — мемсахиб [22] в длинных платьях и мужчины в бриджах. Канаи остановился перед портретом молодой женщины в кружевном платье, она сидела на лугу, усеянном желтыми цветами. На заднем плане виднелись крутые склоны, покрытые пурпурным дроком, и заснеженные горы. Потемневшая медная табличка под картиной гласила: «Люси Мак-Кей Гамильтон, остров Арран». — Кем она была? — услышал Канаи свой голос, будто доносящийся из прошлого. — Кто такая Люси Гамильтон? — Женщина, в честь которой назван этот остров. — Она тут жила? В этом доме? — Нет. Она направлялась сюда из дальнего конца Европы, когда ее корабль перевернулся. Она так никогда и не увидела дом, но поскольку он был построен для нее, люди называли его Люси’р-бари . А потом название сократилось до Лусибари, так остров и получил свое имя. Но хотя именно этот дом и был изначально Лусибари, люди его так не называют. Теперь все говорят о нем «Гамильтон-Хаус». — Почему? — Потому что его построил сэр Дэниэл Мак-Киннон Гамильтон, дядя Люси. Разве ты не видел его имя на здании школы? — А кем он был? — Ты действительно хочешь знать? — Да. — Что ж, ладно. Слушай. — Палец с узловатыми костяшками суставов устремился вверх, указывая на небеса. — Теперь, раз ты спросил, придется слушать. И слушай внимательно, ибо все это — правда. ПАДЕНИЕ День клонился к вечеру, когда рыбацкая лодка вдалеке прочертила царапину в поле зрения Пии, прервав ритм ее бдения. Сначала это была всего лишь точка на линзе бинокля, неподвижное пятнышко, застывшее в дальнем конце слияния нескольких рек. Через некоторое время, когда точка чуть увеличилась в размерах, Пия разглядела, что это маленький челнок с полукруглым навесом на корме. На борту, кажется, только один рыбак. Он методично забрасывал сеть, выпрямляясь для броска и наклоняясь, чтобы вытащить улов. Пия провела уже три часа в своей «дежурной» позиции на носу катера. Прижав бинокль к глазам, она осматривала воду, дожидаясь всплеска или черного или серого пятна, прорывающегося сквозь серовато-коричневую поверхность. Но пока ее бдение не увенчалось успехом, за весь день ни единого наблюдения, ни разу. Был один обнадеживающий момент, но все закончилось появлением ската, взмывшего в воздух, длинный хвост волочился за ним, как бечевка воздушного змея. Потом еще одна ложная тревога. Примчался Медж-да, в большом возбуждении размахивая руками, дескать, он увидел дельфина. Но оказалось, что его внимание привлекла группа крокодилов, гревшихся на отмели. Мотивы Медж-да, побудившие его обратить на них внимание, стали очевидны, когда он потер пальцы, давая понять, что заслужил чаевые. Это разозлило Пию, и она раздосадованно отмахнулась. Разумеется, она заметила крокодилов гораздо раньше, чем он, — она их увидела еще за пару километров. Четыре особи, и огромные: если измерять от носа до кончика хвоста, самый крупный был, пожалуй, длиной с их катер. Она представила, каково было бы столкнуться с таким чудовищем, и невольно содрогнулась при одной только мысли. Но это и все. Больше они ничего не видели. Хотя Пия не знала, чего ожидать, но не предполагала такой тотальной пустоты. Было абсолютно точно известно, что некогда в этих водах водилось множество дельфинов. Это подтверждали несколько зоологов девятнадцатого века. «Открыватель» гангских дельфинов, Уильям Роксбург [23] , прямо заявлял, что пресноводные дельфины Ганга «блаженствовали в лабиринте рек и заливов к югу и юго-востоку от Калькутты». Именно там Пия сейчас и находилась, и все же за много часов тщательных наблюдений ей так и не удалось заметить своего первого дельфина. Впрочем, и рыбаков она видела немного. Пия надеялась, что поездка подарит встречи со знающими людьми, но сегодня такого шанса не выпало. Она видела много забитых людьми паромов и катеров, но лишь несколько рыбацких лодок — так мало, будто в этом районе рыбная ловля запрещена. Этот маленький челнок вдали был первой лодкой, которая им встретилась за долгое время, и не оставалось сомнений, что катер пройдет в паре сотен метров от него. Она начала прикидывать, стоит ли делать крюк. Потянувшись к поясу, Пия отстегнула дальномер. Прибор был похож на усеченный бинокль с двумя окулярами на одном конце и только одной здоровенной линзой на другом. Пия направила эту линзу на рыбацкую лодку и нажала кнопку, измеряя расстояние до нее. Через секунду, звонко пискнув, прибор выдал ответ: 1,1 километра. Пия не могла разглядеть рыбака отчетливо, но, кажется, это был немолодой мужчина, поскольку вокруг рта и на подбородке явно белела щетина. На голове намотано что-то вроде тюрбана, но тело обнажено, только вокруг талии обернут кусок ткани, пропущенный между ног. Тело тощее, почти изможденное, как у человека, состарившегося на воде, медленно уступавшего свою плоть ветру и солнцу. Она встречала множество таких рыбаков на реках, и они часто бывали источником дельных советов и ценной информации. Пия решила, что стоит потратить несколько минут, чтобы показать ему карточки. До этого она дважды просила сделать крюк, но Медж-да, который был рулевым, после инцидента с крокодилами стал совсем недружелюбен и в обоих случаях игнорировал просьбы. Однако на это раз она намерена была добиться своего. Медж-да с инспектором сидели плечом к плечу в застекленной рубке. Отойдя от носа, она повернулась лицом к мужчинам. Медж-да, сидевший у руля, при ее приближении опустил глаза — такая скрытность слишком откровенно демонстрировала, что говорил он о ней. Вытащив карточку, Пия подошла к рубке и встала прямо напротив Медж-да. — Стоп! — сказала она, прижав к стеклу раскрытую ладонь. Медж-да взглядом проследил за движением ее пальца в направлении лодки, теперь отчетливо видимой впереди. — Плыви туда, — скомандовала она. — К лодке. Я хочу выяснить, вдруг он знает про это. — Поясняя, что имеет в виду, она показала карточку. Дверь рубки распахнулась, инспектор вышел наружу, поддергивая штаны. Он прошел по палубе и склонился над планширом, приложив ладонь к глазам. Нахмурился, присматриваясь к лодке. Сплюнув в воду, он что-то пробормотал лоцману. Последовал короткий диалог, а затем Медж-да кивнул и взялся за штурвал. Нос катера начал поворачивать в сторону лодки. — Хорошо, — проговорила Пия, но инспектор как будто не услышал, все его внимание было теперь полностью сосредоточено на лодке. Напряженное выражение его лица озадачило Пию, а еще взгляд — настолько хищный, что трудно было поверить, будто он всего лишь уступает ее желаниям. Рыбак выпрямился, готовясь вновь забросить сеть, лодка не двигалась, однако чуть увеличивалась в размерах всякий раз, когда попадала в поле зрения. Теперь до нее оставалось меньше километра — Пия все время сверялась по дальномеру с того момента, как катер повернул. До сих пор рыбак, казалось, не замечал их присутствия, но когда стало очевидно, что катер меняет курс, он прервал работу и повернулся в их сторону. Внезапно лицо его напряглось в тревоге. В бинокль Пия могла разглядеть даже глаза, ярко выделявшиеся на темном фоне кожи. Он повернул голову, и губы его зашевелились, словно он говорил с кем-то. Переместив фокус, Пия увидела, что рыбак в лодке не один, как она сначала думала, с ним был ребенок — сын или внук? Мальчик сидел, съежившись, на носу. Видимо, это он предупредил рыбака о приближении катера. Указывая рукой в их сторону, малыш сжался — неужели от страха? Спустя мгновение стало ясно, что так и есть: и мужчина, и мальчик напуганы. Мужчина вытащил весла и принялся яростно грести, а мальчик, пометавшись по лодке, спрятался под навесом на корме. Лодка находилась метрах в пятидесяти от устья узкого ручья — такое расстояние можно было покрыть за несколько десятков взмахов весла. Именно к этой протоке они и направлялись. Лес, обрамлявший берега ручья, был наполовину затоплен приливом, и маленькая лодка могла бы ускользнуть от катера, скрывшись в мангровых зарослях. Вода стояла достаточно высоко, чтобы унести их глубоко в чащу, в идеальное укрытие. Они будут надежно скрыты и смогут сбежать. Что-то в этой ситуации насторожило Пию. И на Иравади, и на Меконге рыбаки порой опасались, что чужаки могут помешать, особенно если чувствовался чиновничий душок, однако она никогда не видела, чтобы рыбацкая лодка всерьез пыталась скрыться. Пия посмотрела направо. Теперь инспектор стоял на носу катера, и на плече у него висела винтовка. Он достал оружие, пока она отвлеклась на лодку. Реакция рыбака стала понятной. Повернувшись к инспектору, Пия ткнула пальцем в винтовку: — Это зачем? Для чего вам это нужно? Инспектор не отреагировал на вопрос, и она повысила голос: — Уберите оружие. В нем нет необходимости. Он бесцеремонно отмахнулся от нее и крикнул что-то Медж-да. Мотор взвыл, и катер рванул вперед, стремительно настигая лодку. Теперь Пия поняла, что ситуация, хотя и созданная ею самой, полностью вышла из-под ее контроля и даже понимания. Единственное объяснение, которое она могла придумать, — рыбак забрасывал сеть в запрещенном районе, только это и могло спровоцировать погоню. Какова бы ни была причина, она должна была прекратить эту охоту — если пойдут слухи, что она конфликтует с местными, ее работа под угрозой. Повернувшись к рубке, Пия решительно махнула Медж-да: — Стоп! Дальше мы не идем. Хватит. Она уже готова была ворваться в рубку, когда инспектор начал что-то орать рыбаку. Он вскинул винтовку к плечу, определенно угрожая выстрелить. Пия пришла в ужас. — Что ты, черт возьми, творишь? — Она бросилась к инспектору, вцепилась в руку, пытаясь отвести ствол в сторону. Тот ткнул ее локтем. Сильный удар пришелся в ключицу и отбросил ее назад. Пия выпустила карточки, схватившись за плечо. Рыбак бросил весла, Медж-да заглушил мотор, и катер подплыл к челноку. Выкрикнув приказ, инспектор швырнул канат, и рыбак закрепил его на лодке. Ребенок наблюдал за всем этим из своего укрытия под навесом. Инспектор рявкнул что-то вопросительное, рыбак отозвался невнятным бормотанием. Ответ явно удовлетворил инспектора, поскольку тот с довольной улыбкой повернулся к Медж-да. Они перебросились короткими фразами, а затем инспектор повернулся к Пии и обвиняющим тоном выплюнул слово «браконьер». — Что? — переспросила Пия. Даже если бы она хотела поверить, это обвинение казалось неправдоподобным. Она отрицательно помотала головой. — Он же просто ловил рыбу. — Браконьер, — повторил инспектор, тыча винтовкой в сторону рыбака. — Браконьер. Теперь ей все стало ясно: как она и предполагала, рыбак забрасывал сеть там, где запрещено. И выбрал такое место, чтобы можно было сбежать в случае появления испекции. Он решил, что катер — очередное туристическое судно, и не сообразил, пока не стало слишком поздно, что на борту находится вооруженный лесной инспектор. И теперь ему придется либо дать взятку, либо заплатить штраф. Рыбак стоял в лодке, устало опираясь на весло. Вид его поразил Пию, вблизи стало очевидно, что это вовсе не седобородый старикан, за которого она его приняла, а примерно ее ровесник, лет тридцати. Он не был истощен, просто очень худ, длинные жилистые конечности казались почти лишенными мышечной плоти. И белесый налет на подбородке оказался вовсе не щетиной, это были кристаллы соли, осевшие на лице за долгий день, проведенный на соленых водах. Лицо было худым, с заостренными чертами, впалые щеки будто увеличивали размер глаз. Ткань, обмотанная вокруг талии, — всего лишь выцветшая тряпка — в сочетании с тощим телом наводила на мысли об абсолютной нищете. Однако в позе его чувствовался вызов, противоречащий кажущейся беззащитности его обнаженной груди и выпирающих костей. Рыбак настороженно смотрел на инспектора, словно прикидывая, сколько точно денег придется потерять. По меньшей мере недельный заработок, предположила Пия, если не месячный. Словно напоминая Пии о ее роли в данной ситуации, инспектор наклонился поднять карточки с палубы. Сейчас, настигнув жертву, он уже никуда не торопился. Протягивая карточки, он кивнул в сторону лодки, предлагая показать материалы рыбаку. Пии не верилось, что он просит ее продолжать, как будто ничего не произошло. Она спрятала руки за спину, отрицательно помотала головой. Он опять сунул ей карточки, и на этот раз винтовка качнулась вместе с рукой, словно он намеревался подтолкнуть ее к рыбаку. Пия пожала плечами: — Ладно. Расстегнув рабочий пояс, она убрала его в рюкзак вместе с биноклем. Затем подошла к борту. Лодка покачивалась прямо внизу, привязанная к катеру, и лицо рыбака оказалось сейчас на уровне ее коленей. Увидев ее, рыбак оторопел. Все его внимание было обращено на инспектора, он и не предполагал, что на катере находится женщина. Ее присутствие, кажется, смутило парня. Он потянулся к куску ткани, обмотанному вокруг головы, и сдернул его. Ткань развернулась и сползла вниз, окутывая его тело, словно занавес. Он завязал ткань на талии, и Пия увидела, что то, что она приняла за тюрбан, было на самом деле свернутым саронгом. В этом жесте проявилось и уважение, и признание ее присутствия, растрогавшее Пию, — первое нормальное человеческое поведение с того момента, как она оказалась на катере. Несмотря на необычность обстоятельств, Пии не терпелось увидеть его реакцию на картинку. Она опустилась на одно колено и, когда их лица оказались друг против друга, показала карточку. Она попыталась ободрительно улыбнуться, но он не смотрел в глаза. Отведя взгляд от карточки, он поднял руку, указывая вверх по течению. Жест был таким поспешным и рассеянным, что сначала она подумала, что он не понял. Но он кивнул, словно подтверждая: да, там я их и видел. Но кого именно? Она вновь сунула ему карточку, ожидая, что он ткнет в картинку с гангским дельфином, более распространенным из этих двух видов. К ее изумлению, палец опустился на изображение иравадийского дельфина, Orcaella brevirostris . Парень произнес что-то на бенгали и поднял вверх шесть пальцев. — Шесть? — переспросила она. Пия разволновалась. — Ты уверен? Детский плач прервал ее. Подняв голову, она увидела, что инспектор уже забрался в лодку. И сейчас рылся в вещах, сложенных под навесом. Малыш жался к борту лодки, притиснув руки к груди. Внезапно обернувшись, инспектор схватил мальчика и силой разжал ему руки — очевидно, ребенок пытался утаить тонкую пачку банкнот. Инспектор вырвал деньги и сунул себе в карман. Напоследок отвесив мальчишке подзатыльник, он забрался обратно на катер. Пия, глядя на сцену сверху, вдруг вспомнила про свои собственные деньги, что она держала в поясной сумке. Она украдкой расстегнула молнию и выудила несколько купюр. Свернув их в ладони, она подождала, пока Медж-да заведет мотор. Когда инспектор отвернулся, она перегнулась через борт и вытянула руку в сторону рыбака. — Вот! Вот! — Она говорила тихо, и шум мотора заглушал голос. Между лодкой и катером уже образовался клин воды, но она была уверена, что сможет перебросить деньги, если удастся взобраться чуть повыше. Рядом стоял пластиковый стул, и она придвинула его к борту. Взгромоздилась на него, опираясь на планшир. — Держи! — Пия швырнула деньги, сопроводив жест громким призывным шипением. На этот раз ей удалось привлечь внимание рыбака, и тот удивленно вскочил на ноги. Но и инспектор ее расслышал и ринулся по палубе к ней. Зацепившись ногой о стул, он повалился на Пию. И вот она уже падает, и мутная коричневая вода заливает ее лицо. С’ДЭНИЭЛ — Страна отлива во многом напоминает пустыню, — рассказывал Нирмол, — в частности, своей способностью обманывать зрение, создавая миражи. Именно этот фокус она и проделала с сэром Дэниэлом Гамильтоном. Когда шотландец взглянул на усеянные крабами берега, он увидел не ил, но нечто, сияющее ярче золота. «Вы подумайте, сколько стоит эта грязь, — сказал он. — Один-единственный акр бенгальского ила дает пятнадцать маундов [24] риса. А что дает квадратная миля золота? Ничего». — Нирмол поднял руку, указывая на портрет на стене: — Смотри, вот он, Дэниэл Гамильтон, в тот день, когда был посвящен в рыцари. С того момента он навеки стал С’Дэниэл. На картине изображен был мужчина в чулках и штанах до колен, в туфлях с пряжками и камзоле с медными пуговицами. Над верхней губой кустились белые усы, а у пояса поблескивало что-то, напоминавшее эфес сабли. Взгляд, устремленный прямо на зрителя, был одновременно строгий и добрый, серьезный и чудаковатый. Что-то такое читалось в его глазах, что смущало Канаи. Он словно инстинктивно спрятался за спину дяди от этого проницательного взгляда. — С’Дэниэл, — продолжал Нирмол, — вырос в Шотландии, в краю скалистом и суровом, холодном и безжалостном. В школе преподаватели научили его, что самый важный жизненный урок гласит: «Труд покоряет все», даже скалы и камни, а если нужно — то и топкий ил. Как и для многих его соотечественников, для Дэниэла Гамильтона наступило время, когда он должен был покинуть родину в поисках лучшей доли, а что в этом смысле может быть лучше Индии? Он прибыл в Калькутту и поступил в «Мак-Киннон & Мак-Кензи», компанию, с которой была связана его семья. Эта компания продавала билеты пароходной компании «P&O», в то время одной из крупнейших в мире. Молодой Дэниэл усердно трудился и продавал много, очень много билетов: первый класс, второй класс, третий класс, палубные места. На каждое судно, отплывающее из Калькутты, нужно было продать сотни билетов, но агент по продаже билетов имелся только один. И вскоре С’Дэниэл стал главой компании и владельцем баснословного состояния, одним из богатейших людей в Индии. Иными словами, он был тем, кого мы называем монополистом . Другой на его месте забрал бы деньги и уехал — или потратил их на дворцы и прочую роскошь. Но не таков был С’Дэниэл. — Почему? — Я подхожу к сути. Погоди. Взгляни на картину на стене, а потом закрой глаза. Представь, как этот человек, С’Дэниэл, стоит на носу лайнера компании «P&O», отплывающего из Калькутты, который берет курс в направлении Бенгальского залива. Прочие шахебы и мем смеются, выпивают, гомонят и танцуют, но не С’Дэниэл. Он стоит на палубе, взглядом впитывая в себя эти безбрежные реки, эти илистые отмели, эти покрытые мангровыми зарослями острова, и ему приходит в голову вопрос: «Почему здесь никто не живет? Почему на этих островах нет людей? Почему эти плодородные земли остаются невозделанными?» Матрос видит, что он всматривается в лес, и указывает на руины древнего храма и мечети. Видите, говорит он, когда-то тут жили люди, но их изгнали бури и приливы, тигры и крокодилы. « Тай на́ки? [25] — говорит С’Дэниэл. — Неужели? Но если некогда люди жили здесь, почему бы им не вернуться?» В конце концов, это ведь не отдаленные пустынные рубежи — это коврик у дверей Индии, порог богатейшего и густонаселенного субконтинента. Каждому, кто когда-либо выбирал восточный путь в сердце долины Ганга, приходилось проходить эти земли — араканцы, кхмеры, яванцы, голландцы, малайцы, китайцы, португальцы, англичане. Всем известно, что почти каждый островок в стране отлива был населен в тот или иной период времени. Но, глядя на них, никогда не догадаешься, ведь особенность мангровых зарослей в том, что они не просто завладевают землей — они стирают время. Каждое поколение создает своих собственных призраков. По возвращении в Калькутту С’Дэниэл обратился к знающим людям. Он выяснил, что из всех напастей в Шундарбун нет ничего опаснее Лесного департамента, который считает эту область своим персональным королевством. Но С’Дэниэлу было наплевать на Лесной департамент. В 1903 году он купил десять тысяч акров страны отлива у британского сарка́ра [26] . — Десять тысяч акров! Сколько это земли? — Много островов, Канаи. Много островов. Британский саркар рад был отдать их ему. Госа́ба, Рангабе́лиа, Ша́тдже́лиа — все они принадлежали ему. И к ним он позже добавил остров, на котором ты стоишь, Лусибари. С’Дэниэл хотел, чтобы новоприобретенные земли назывались Эндрюпур, в честь святого Эндрю Шотландского — бедняка, который, не имея ни серебра, ни золота, нашел деньги, чтобы создать страну. Но это название так и не прижилось, люди привыкли называть эти острова Гамильтон-абад [27] . А по мере того как население росло, возникали новые деревни, и С’Дэниэл давал им имена. Одна деревня стала Шобномошкар, то есть «Добро пожаловать всем», другая — Юбилей Раджата, в честь серебряного юбилея какого-то правителя. А некоторым он давал имена своих родственников, вот поэтому у нас здесь есть Джеймспур, Эннпур и Эмилибари. Лусибари — еще один такой пример. — И кто жил в этих местах? — Вначале никто. Помнишь, в то время здесь не было ничего, кроме леса. Ни людей, ни дамб, ни полей. Только мангровые заросли. В прилив большая часть земли скрывалась под водой. И повсюду, куда ни глянь, хищники — тигры, крокодилы, акулы, леопарды. — Но почему тогда люди поселились здесь? — Из-за земли, Канаи. Ради чего еще? Это были времена, когда людям настолько отчаянно не хватало земли, что они готовы были продать самих себя в обмен на бига [28] или две. А эта земля находилась в их собственной стране, не так уж далеко от Калькутты, не нужно было плыть на лодке в Бирму или Малайю, на Фиджи или Тринидад. И что важнее всего, она была бесплатна. — И потому они пришли сюда? — Тысячами. Приглашаем всех, кто готов работать, сказал С’Дэниэл, но при одном условии. Они не должны принести сюда все свои мелочные разногласия и различия. Здесь не будет браминов и неприкасаемых, бенгальцев и орийя [29] . Всем придется жить и работать вместе. Когда эта весть распространилась, сюда хлынули люди из северной Ориссы, из восточной Бенгалии, из Сантал-Паргана [30] . Они прибывали на рыбацких лодках, на шлюпках и на всем, что попадалось им под руку. Когда вода спадала, поселенцы рубили лес своими даа ́ [31] , а когда поднимался прилив, пережидали наводнение на помостах, установленных на сваях. По ночам они спали в гамаках, подвешенных так, чтобы защитить от высокой воды. Представь, каково это было, вспомни про тигров, крокодилов и змей, обитавших в заливах, ручьях и кха ́ лах [32] , покрывавших острова. Вот уж праздник у них настал. Они погубили сотни людей. Так много погибло, что С’Дэниэл назначил награду каждому, кто убьет тигра или крокодила. — Но чем же они убивали зверей? — Голыми руками. Ножами. Бамбуковыми копьями. Всем, что под руку попадется. Помнишь Хорена, лодочника, что привез нас сюда из Каннинга? — Да, — кивнул Канаи. — Его дядя Бола́и однажды убил тигра, когда поехал на рыбалку. С’Дэниэл подарил ему две бига земли, прямо здесь, в Лусибари. И на долгие годы Болаи стал героем острова. — Но зачем ему все это было нужно? — не понял Канаи. — Из-за денег? — Нет, — ответил Нирмол. — Деньги у С’Дэниэла уже были. Он хотел построить новое общество, страну совершенно нового типа. Это была бы страна, которой управляют кооперативы, говорил он. Здесь люди не эксплуатировали бы друг друга и каждый мог получить свою долю общей земли. С’Дэниэл беседовал с Махатмой Ганди, Рабиндранатом Такуром и многими другими националистами. И вся буржуазия соглашалась с С’Дэниэлом, что это место могло бы стать образцом для всей Индии, оно могло стать новым типом государства. — Но как это могло стать государством? — недоуменно спросил Канаи. — Здесь же ничего нет — ни электричества, ни дорог, ничего. Нирмол улыбнулся. — Все это было впереди, — сказал он. — Взгляни. — И он показал на выцветший провод, тянувшийся по стене. — Видишь, С’Дэниэл позаботился об электричестве. Вначале прямо рядом со школой стоял огромный генератор. Но после его смерти генератор сломался, и некому было заменить. Опустившись на колени возле стола, Нирмол показал на другие провода: — Гляди, здесь были даже телефонные линии. Задолго до того, как телефон пришел в Калькутту, С’Дэниэл провел его в Госабу. Все было предусмотрено, ничто не оставлено на волю случая. В Госабе существовал Центральный банк, была даже валюта Госабы. Нирмол потянулся к одной из книжных полок, стоявших вдоль стены, вытащил рваный и пыльный листок бумаги. — Смотри, вот одна из банкнот. Видишь, что тут сказано? «Ценность банкноты обеспечена живым человеком, а не мертвой монетой. Сама она практически ничего не стоит, но приносит стопроцентную прибыль в виде возделанных земель, выкопанных водохранилищ, построенных домов и т. д., а также более здоровой и изобильной ЖИЗНИ». — Нирмол протянул бумагу Канаи. — Видишь! Эти слова могли быть написаны самим Марксом, это всего лишь трудовая теория стоимости. Но взгляни на подпись. Что там написано? Сэр Дэниэл Мак-Киннон Гамильтон. Канаи повертел в руках клочок бумаги. — Но зачем это все? Если не для того, чтобы зарабатывать деньги, тогда для чего ему все эти хлопоты? Не понимаю. — Это была мечта, Канаи. Его желания ничем не отличались от желаний мечтателей всех времен. Он хотел построить страну, где нет эксплуатации, а люди живут вместе без мелочных социальных различий и разногласий. Он мечтал о таком месте, где мужчины и женщины могли бы по утрам быть земледельцами, поэтами днем и плотниками — по вечерам. Канаи расхохотался. — И посмотри, чем все закончилось, — сказал он. — Этими изъеденными крысами островами. То, что ребенок может быть столь самоуверенно циничным, поразило Нирмола. Несколько раз беспомощно открыв и закрыв рот, он пролепетал: — Не надо смеяться, Канаи, — просто страна отлива тогда не была готова. Когда-нибудь, кто знает? Может, это еще сбудется. ОКНО СНЕЛЛА В чистых водах открытого моря солнечный свет льется сверху перевернутым конусом, острие которого направлено в глаз смотрящего. Основание конуса — прозрачный диск, что ореолом висит над головой. Именно через эту призму, известную как «окно Снелла», океанский дельфин воспринимает мир за пределами воды; при погружении дельфина в воду этот круг-портал следует за ним повсюду, создавая просвет в серебристом сиянии, что формирует поверхность воды, если смотреть на нее снизу. Реки, подобные Ганге и Брахмапутре, затягивают это окошко завесой из ила, в их непроницаемых водах свет теряет свою силу уже в нескольких сантиметрах от поверхности. Ниже лежит поток взвеси, в которой видимость не распространяется дальше протянутой руки. Без освещенного портала, указывающего путь, представление о том, где верх и где низ, как и направления «вверх» и «вниз», очень быстро начинают путаться. И, будто для решения этой проблемы, гангский дельфин обычно плавает на боку параллельно поверхности, один боковой плавник обратив ко дну, словно пытаясь удержаться в своем темном мире, цепляясь за его пол. В открытом море Пия без труда справилась бы с падением, подобным тому, что только что пережила. Она была опытным пловцом и смогла бы удержаться даже против течения. Именно дезориентация, вызванная особыми условиями освещенности в илистой воде, повергла ее в панику. Задыхаясь, она чувствовала, как ее окутывает кокон зловеще мерцающего мрака, и не могла понять, вверх она смотрит или вниз. Голову заполонил запах или, скорее, металлический привкус, знакомый ей, — не кровь, но вдыхаемая грязь. Он проникал в рот, нос, горло и в глаза — саван, сковывающий ее, окутывающий своими облачными пеленами. Пия взметнула руки, царапая его, отталкивая, колотя, но илистые края, казалось, постоянно отступали, словно скользкие стенки плодного пузыря. Внезапно она почувствовала, как что-то коснулось ее спины, и дернулась в сторону, уверенная, что это рептилия. Она попыталась перевернуться в воде, увидеть врага, но перед глазами было лишь непроницаемое желто-коричневое матовое сияние. Руки и ноги уже сводило, силы оставляли ее, но она все молотила и молотила по воде. Затем что-то пронеслось рядом и ткнулось в нее. Пия почувствовала, как ее тянет вперед, сил сопротивляться уже не осталось. Внезапно голова ее оказалась на поверхности, кожу окатило потоком воздуха. Но дышать она по-прежнему не могла — нос и рот были забиты илом. Работая руками, она попыталась приподняться над водой, но лишь затем, чтобы ее опять ударили по лицу. И тут же чьи-то руки подхватили ее. Ладонь сжала ее шею и дернула вверх, запрокидывая голову, и чьи-то зубы прижались к ее зубам. Во рту будто включился насос, что-то вылетело у нее из гортани. Мгновением позже она ощутила, как воздух пробивается в легкие, и принялась хватать его — еще и еще. Рука крепко держала ее над водой, в левом плече остро покалывало. Судорожно глотая воздух, Пия сообразила, что это рыбак держит ее и это его щетина царапает ей кожу. Резкая боль, похоже, прояснила ее разум, и она заставила себя расслабить панически сжавшиеся мышцы, успокаивая тело до той степени, где оно могло начать плыть. Течение отнесло их далеко от лодки, и Пия понимала, что парень не сможет отбуксировать ее, если она не будет вести себя спокойно. Перевернувшись в воде, она выгнула спину, чтобы удержаться на плаву, и подхватила его под руку. Течение упорно тянуло ее прочь, Пия чувствовала, как рыбак напрягается, преодолевая каждый дюйм, словно тащит ее вверх по крутому склону. Наконец Пия ухватилась за борт, и рыбак, поднырнув, вытолкнул ее из воды. Пия шлепнулась на дно лодки, и в тот же миг проглоченная вода хлынула изнутри, заливая глотку. Пии казалось, что она вновь тонет. Вода лилась из носа и изо рта. Пия вцепилась пальцами в горло, будто пыталась ослабить гарроту. Затем руки рыбака обхватили ее за плечи и перевернули на спину. Он придавил ее всем своим весом, прижался ртом к ее губам, высасывая воду из ее горла и вдувая воздух в легкие. Как только трахея очистилась, он поднялся. Пия услышала, как он сплевывает в воду, и поняла, что он избавляется от привкуса ее рвоты. Когда нормальный ритм дыхания вернулся, Пия открыла глаза. Лесной инспектор и его приятель, лоцман, злобно пялились на нее с катера, облокотившись на поручни, и перешептывались, наблюдая, как она задыхается. Заметив, что она смотрит на них, лесной инспектор начал тыкать пальцем на свои часы и на солнце, которое скользило за горизонт в багровом сиянии. Сначала Пия не уловила смысл его жестикуляции, но когда он принялся махать рукой, как бы подзывая, поняла: приближается темнота, и он хочет, чтобы она поторопилась и вернулась на катер, дабы продолжить путь, куда они там собирались. Категоричность этого требования разозлила Пию. Этот человек, очевидно, полагал, что у нее нет иного выбора, кроме как следовать его указаниям, что она смирится с любыми требованиями, которые он решит выдвинуть. С самого начала она ощущала угрозу от этого инспектора и его приятеля. Пия понимала, что в данных обстоятельствах вернуться на катер означало бы признать собственную беспомощность. Если она сейчас отдаст себя в их власть, то будет считаться покорной жертвой. Она не могла вернуться на катер — но что еще ей оставалось? В голове неожиданно мелькнуло слово, как вспышка. Пия села, выпрямившись, и попыталась схватить это слово, удержать, прежде чем оно ускользнет. Рыбак пристроился на корточках на носу, голый, если не считать набедренной повязки. Он сорвал с себя лунги, перед тем как броситься в воду, и мальчик сейчас вытирал ею его мокрую голову. Когда Пия села, мальчик прошептал что-то, и рыбак обернулся. Поспешно, пока слово не успело вылететь из головы, она проговорила: «Лусибари?» Он нахмурился, будто давая понять, что не расслышал, поэтому она повторила: «Лусибари? — И добавила: — Машима?» Тут он кивнул, подтверждая, что ему знакомы эти имена. Пия вытаращила глаза: неужели он на самом деле знает эту женщину? Чтобы убедиться, она произнесла еще раз: «Машима?» И он еще раз кивнул и улыбнулся — дескать, да, он прекрасно понимает, о ком идет речь. Но Пия все еще не была уверена, до конца ли он понял, о чем она спрашивает. И, дабы не осталось сомнений, показала жестами, указывая сначала на себя, потому на горизонт, объясняя, что хочет, чтобы он отвез ее туда на своей лодке. Рыбак в очередной раз кивнул и добавил, подтверждая: «Лусибари». — Да. — Она с облегчением закрыла глаза, расслабила живот и глубоко задышала. Инспектор, стоявший на борту катера, щелкнул пальцами, как будто хотел разбудить Пию. Она поднялась на ноги, оперлась на бамбуковый навес лодки и жестом велела передать ее рюкзаки. Первый он вручил без всяких колебаний, но когда она попросила второй, понял, что девушка не собирается возвращаться на катер. Ухмылка сменилась мрачной гримасой, и он начал орать — не на нее, а на рыбака, который в ответ лишь молча пожал плечами и что-то тихо пробормотал. Это, кажется, еще больше разозлило инспектора, и он принялся грозить рыбаку кулаком. Пия попыталась вмешаться, тоже заорав: — Он не виноват. Почему вы на него кричите? Тут неожиданно к ней присоединился и лоцман. Он тоже начал спорить с инспектором, указывая на горизонт и напоминая о быстро приближающемся закате. Это вновь привлекло внимание к Пии. Инспектор приподнял второй ее рюкзак и многозначительно потер большим пальцем об указательный, намекая, что не отдаст без вознаграждения. Пия припомнила, что деньги лежат в водонепроницаемом поясе. Потянула молнию и с облегчением обнаружила, что пояс на месте и его содержимое не пострадало. Отсчитала сумму, равную стоимости дневной аренды судна и дневного жалованья инспектора. Потом, передавая деньги, добавила еще несколько купюр — только чтобы гарантировать скорейшее избавление. Инспектор, не сказав ни слова, схватил деньги и швырнул ей рюкзак. Она поверить не могла, что сумела избавиться от этих типов. Пия ожидала новых сцен, воплей, очередных требований денег. И, как по заказу, словно демонстрируя, что так легко ей не отделаться, инспектор поднял в воздух ее плеер — он вытащил его из вещей, прежде чем вернуть ей рюкзак. Потом, радуясь ловкой краже, принялся грязно кривляться, дергая тазом и засовывая палец в кулак. Пия проигнорировала его выходку, как и потерю плеера, она была счастлива, наблюдая, как отходит катер. Затем закрыла глаза в ожидании, когда стихнет рев мотора. ФОНД Несмотря на свои небольшие размеры, остров Лусибари мог прокормить население в несколько тысяч человек. Некоторые из этих людей были потомками первых поселенцев, прибывших в 1920-е. Другие приехали со следующими волнами, кто-то после раздела субконтинента в 1947-м, кто-то после войны в Бангладеш в 1971-м. А многие появились совсем недавно, когда их насильно выселили с других ближайших островов, освобождая место для реализации проектов по сохранению дикой природы. В результате популяционное давление в Лусибари было таким, что ни клочка земли не оставалось под паром. Зеленые поля, покрывавшие остров, были усеяны россыпями глинобитных хижин и испещрены множеством утоптанных тропинок. Самые широкие из этих троп были даже выложены кирпичом и обсажены рядами казуарин. Но все элементы обычного сельского поселения не могли скрыть тот факт, что жизнь на Лусибари существовала благодаря одной-единственной детали топографии. Это бад, высокая дамба, окружавшая остров по периметру и дважды в день сдерживавшая наводнение. Комплекс Фонда Бадабон находился на закругленном конце острова, имеющего форму раковины, в километре от деревни Лусибари. Нилима жила там в маленьком здании, которое служило также хостелом для гостей фонда. Канаи и Нилиме потребовалось некоторое время, чтобы добраться до этого конца острова. Они высадились на илистой отмели около деревни, и к тому времени, как отправились к зданиям фонда, солнце уже начинало садиться. Транспортное средство, которое им предоставили, было Канаи в диковину (в его прошлый приезд ничего подобного на острове не водилось) — велофургон, велосипедная тележка с квадратной платформой, установленной позади сиденья водителя. Платформа служила для перевозки багажа и скота, а также пассажиров, которые сидели, поджав ноги или свесив их с платформы. Поскольку платформа была плоской, без поручней, пассажирам приходилось держаться за нее изо всех сил. Когда повозка наезжала на кочку или попадала в выбоину, все сцеплялись локтями, чтобы не соскользнуть на землю. — Ты уверена, что мы все поместимся? — усомнился Канаи, разглядывая повозку. — Разумеется, — сказала Нилима. — Просто залезай, а мы тебя удержим. Они тронулись, поместив чемодан Канаи среди корзин с овощами и квохчущих кур. Фургон свернул на дорожку, вымощенную кирпичами, многие из которых уже вывалились, и когда колеса попадали в эти дыры, платформа подскакивала, словно намереваясь катапультировать пассажиров. Канаи непременно вылетел бы, если бы остальные не удерживали его на месте, цепляясь за рубашку. — Надеюсь, тебе будет удобно в нашем хостеле, — с воодушевлением сказала Нилима. — Обстановка у нас очень простая, так что не ожидай никаких роскошеств. Комнату тебе приготовили, а готовый ужин будет ждать на кухне. Я велела одной из наших сестер-практиканток позаботиться о еде для тебя. Если тебе что-нибудь понадобится, просто сообщи ей. Ее зовут Мойна. Она уже, наверное, ждет нас. При упоминании имени водитель фургона повернулся к ним: — Машима, вы говорите про Мойну Мандол? — Да. — Но в хостеле вы ее не найдете, Машима, — сказал водитель. — Вы еще не слыхали? — Чего? — Муж Мойны, парень по имени Фокир, опять пропал. И взял с собой мальчика — их сына. Мойна бегает по всему острову, разыскивает их. — Нет! Это правда? — Да, — подтвердили двое пассажиров, энергично кивая. — Бедная Мойна, — цокнула языком Машима. — Столько у нее проблем из-за этого парня. Канаи прислушивался к беседе и, видя обеспокоенность на лице Машимы, поинтересовался: — Это нарушит весь порядок? — Нет, — успокоила Машима. — Мы справимся так или иначе, непременно. Я просто волнуюсь за Мойну. Этот ее муженек в один прекрасный день сведет ее с ума. — Кто он такой? В смысле, ее муж? — Ты его не зна… — Оборвав себя на полуслове, Нилима вдруг схватила Канаи за руку: — Погоди-ка! Вообще-то ты его знаешь — не его, то есть, а его мать. — Мать? — Ну да. Помнишь девушку по имени Кушум? — Конечно. Конечно же, я ее помню. Она была моим единственным другом здесь. — Точно, — медленно кивнула Нилима. — Теперь я вспоминаю, вы двое вечно играли вместе. В общем, этот парень, о котором мы говорим, — Фокир, да? Он сын Кушум. Он женился на Мойне. — Это тот, который пропал? — Да, именно он. — А как Кушум? Что с ней стало? Нилима глубоко вздохнула. — Она сбежала, Канаи, примерно через несколько месяцев после твоего отъезда. Много лет мы ничего о ней не слышали, но затем она вернулась. Это было очень печально. — Почему? Что случилось? Нилима закрыла глаза, как будто защищаясь от воспоминаний. — Ее убили. — Как? — Я потом тебе расскажу, — вполголоса проговорила Нилима. — Не сейчас. — А ее сын? — не отставал Канаи. — Сколько ему было лет, когда Кушум умерла? — Он был совсем ребенком. Лет пять, наверное. Его вырастил Хорен, родственник. Внезапно в поле зрения появилось высокое здание, привлекшее внимание Канаи. — Что это, вон там? — Это больница. Ты впервые ее видишь? — Да. Я ведь не был в Лусибари после того, как ее построили. Каждый из фонарей у входа в больницу был как будто заключен в переливающийся жужжащий нимб. Когда их фургончик проезжал мимо, Канаи увидел, что этот эффект создают облака насекомых. А еще под фонарями кучковались группки школьников, сидевших с раскрытыми учебниками на коленях. — Это что, электрические фонари? — удивился Канаи. — Ну да. — Но я думал, что в Лусибари до сих пор нет электричества. — У нас здесь на территории есть электричество, — объяснила Нилима. — Но лишь на несколько часов в день, от захода солнца до девяти. Один из благотворителей фонда, рассказала Нилима, подарил генератор, и каждый вечер на несколько часов технику включают, чтобы персонал мог заняться своими делами и подготовиться к ночному покою. А что касается детей, их тоже влечет сюда свет. Здесь легче учиться, чем дома, и дешевле, поскольку экономятся масло и свечи. — А мы направляемся вон туда. — Нилима показала на двухэтажное здание, отделенное от больницы прудом и рядом кокосовых пальм. Выкрашенный в яркие цвета дом напоминал своим жизнерадостным обликом побеленную начальную школу. Гостевые комнаты находятся наверху, пояснила Нилима, а квартира на первом этаже теперь принадлежит только ей, там они с покойным мужем жили с середины 1970-х. Каморка Нирмола, где хранились все его документы, на самом верху, на крыше. Спустившись с повозки, Нилима вручила Канаи ключ: — Этот от дверей кабинета твоего дяди. Поднимись наверх и взгляни — на столе найдешь конверт. Я бы и рада проводить тебя, но слишком устала. — Я справлюсь, — успокоил тетушку Канаи. — Не беспокойся обо мне. Увидимся утром. Канаи с чемоданом направился к лестнице, и тут Нилима, спохватившись, крикнула вслед: — Генератор выключат в девять, так что будь готов. Чтобы тебя не застало врасплох, когда свет погаснет. ФОКИР Только когда катер скрылся из виду, Пия смогла свободно вздохнуть. Но после того, как мышцы расслабились, навалился отложенный шок, которого она подспудно ожидала. Руки и ноги затряслись, подбородок внезапно застучал по коленям; в какой-то момент ее так трясло, что даже лодка заколыхалась, от чего по воде пошла рябь. Прикосновение к плечу — повернув голову, она увидела мальчика. Тот прильнул к ней сзади, обхватил руками, согревая своим телом. Она закрыла глаза и не открывала, пока зубы не перестали стучать. Перед ней на корточках сидел рыбак и вглядывался в лицо, вопросительно хмурясь. Постепенно, по мере того как ее дрожь унималась, его лицо расслаблялось в улыбке. Прижав палец к своей груди, он сказал: — Фокир. Это явно было его имя, и Пия ответила: — Пия. Понимающе кивнув, он повернулся к мальчику и сказал: — Туту́л. Потом его указательный палец задвигался, показывая попеременно на мальчика и на него самого, рыбак объяснял, что Тутул — его сын. Приглядевшись, Пия поняла, что тот даже младше, чем ей сначала показалось, ему, возможно, лет пять. На нем был потрепанный свитер, не защищавший от ноябрьской прохлады, и мешковатые выцветшие шорты, которые, наверное, когда-то были частью школьной формы. В руке Тутул что-то держал, он поднял руку повыше, Пия увидела, что это ее заламинированная карточка. Она понятия не имела, где мальчик ее взял, но обрадовалась, что карточка уцелела. Он протянул ее, держа перед собой, как поднос, и слегка пожал Пии пальцы, словно заверяя, что будет защищать. Этот жест парадоксальным образом заставил ее осознать свою уязвимость. Чувство было для нее новым — она привыкла быть одна в богом забытых местах, в обществе совершенно незнакомых людей. Но опыт общения с лесным инспектором подорвал ее уверенность в себе, и Пия чувствовала себя так, словно приходит в себя после нападения. А еще она радовалась этому малышу — без него было бы гораздо труднее довериться незнакомцу. Значит, и вправду в каком-то смысле мальчик стал ее защитником. Мысль эта заставила ее сделать то, что было совсем не в ее привычках. Пия никогда не была склонна к проявлениям нежных чувств, но сейчас, в порыве благодарности, раскрыла объятия и прижала к себе ребенка. Отпуская малыша, Пия заметила, что он пристально смотрит на ее руки — бумажник все еще был зажат в ее пальцах. С виноватым видом она припомнила, что ничего не сказала рыбаку о деньгах. Раскрыв бумажник, она вынула стопку индийских денег и отделила несколько банкнот. Пересчитывая деньги, она вдруг ощутила пристальный взгляд и подняла глаза. Мальчик и мужчина как завороженные следили за движением ее пальцев, точно она показывала замысловатый фокус. Изумление на их лицах было столь велико, что Пия догадалась: интерес вызван вовсе не алчностью, просто они никогда раньше не видели столько денег, столько хрустких купюр. И все же, несмотря на пристальное внимание, Фокир, кажется, не понял, что она отсчитывает деньги для него, и когда Пия протянула ему банкноты, он виновато отшатнулся, как будто это была какая-то контрабанда. Предложенная в знак благодарности сумма была невелика, не больше, чем Пия заплатила бы где-нибудь за пару сэндвичей и чашку кофе. Ее исследовательский грант был слишком скромен, чтобы проявлять щедрость, но это, по крайней мере, маленький знак внимания, Пия чувствовала себя обязанной Фокиру, и будь у него рубашка, она сунула бы деньги ему в карман. Однако, помимо мокрой набедренной повязки, на нем не было ничего, только маленький цилиндрический медальон, привязанный шнурком к руке чуть выше бицепса. Не сумев придумать другого способа, она свернула купюры в трубочку и сунула их под медальон. Кожа у Фокира пошла мурашками, и непонятно, была ли это реакция на ее прикосновение или на холодный вечерний ветер. Фокир вытащил деньги и не сдержал возгласа. Он рассматривал банкноты, отведя руку, словно не верил своим глазам. Затем, махнув в ту сторону, куда скрылся катер, отделил одну банкноту от пачки и поднял над головой. Пия догадалась, что таким образом он сообщает, что принимает эту банкноту в качестве компенсации за деньги, отнятые у него. Он протянул бумажку сыну, который тут же метнулся под тростниковый навес, чтобы надежно ее спрятать. Остальные деньги Фокир хотел вернуть, а когда Пия запротестовала, указал на горизонт и повторил слово, которое она сама и произнесла: «Лусибари». Пия поняла, что он откладывает вопрос оплаты до их прибытия в Лусибари, и согласно кивнула. ПИСЬМО Хостел занимал весь второй этаж, туда вела тесная лесенка. Четыре комнаты, все одинаково обставленные: две узкие койки, стол и стул. Они выходили в более просторное помещение — отчасти коридор, отчасти столовая с кухней. В дальнем конце коридора располагалась единственная во всем здании претензия на роскошь — ванная комната с душем, туалетом и водопроводом. Канаи уже заранее представлял омовения в пруду и испустил вздох облегчения при виде неожиданных удобств. На обеденном столе стоял судок из нержавейки, Канаи догадался, что внутри его ужин. Очевидно, Мойна, несмотря на все свои хлопоты, не забыла позаботиться о еде для гостя. Осматриваясь дальше, Канаи поставил чемодан в комнате, приготовленной, по-видимому, для него, и направился к лестнице. Поднявшись на крышу, он был вознагражден чудным видом заката в стране отлива: тянущиеся вдаль реки острова словно выросли из алеющей воды. Обойдя крышу по периметру, Канаи выяснил, что может насчитать не менее шести островов и восьми «рек» в непосредственной близости от Лусибари. А еще он увидел, что Лусибари — самый южный из обитаемых островов, на тех же островах, что лежали дальше за ним, не было ни полей, ни домов — ничего, кроме густых мангровых лесов. С одной стороны крыши находилась длинная надстройка, крытая жестяными листами, дверь туда была заперта. Это и есть, понял Канаи, кабинет Нирмола. Он отпер дверь ключом, который дала Нилима. Вошел и уткнулся взглядом в нагромождения книг и бумаг. В помещении было только одно окно, Канаи отворил ставни и увидел, что выходит оно на запад, в сторону мохоны Ра́ймонгол [33] . Все на столе под этим окном было разложено так, как удобно Нирмолу, — чернильница, перьевые ручки и старомодный полукруглый пресс-бювар. Под бюваром лежал большой запечатанный конверт с именем Канаи. Конверт был завернут в несколько слоев полиэтилена, склеенных между собой каким-то грубым клеем. Сверху лежал листок бумаги, как будто вырванный из блокнота, на нем рукой дяди было написано не только имя Канаи, но и его старый, двадцатилетней давности, адрес. Канаи пощупал конверт, но не смог определить, что внутри. Вскрыть сразу не удалось — защитные слои упаковки плотно слиплись. Оглядевшись, он заметил на подоконнике половинку бритвенного лезвия. Аккуратно прижал к полиэтилену острый обломок лезвия, осторожно удерживая кончиками пальцев. Разрезав несколько слоев, вскрыл конверт и обнаружил лежащую внутри, словно яйцо в гнезде, маленькую тетрадку в картонной обложке — кха́та [34] , из тех, что обычно используют школьники. Он удивился, потому что рассчитывал найти стопки разрозненных листов — стихи, эссе, что угодно, но не тетрадку. Раскрыв ее, Канаи увидел, что тетрадка исписана по-бенгальски, почерк Нирмола — убористый, словно для экономии места. Строчки были такими неровными, что невольно создавалось впечатление, будто писали их в большой спешке. Много зачеркиваний и исправлений, слова порой выплескивались на узкие поля. Несмотря на слои полиэтилена, бумага была в пятнах от влаги. Кое-где чернила поблекли. Канаи пришлось поднести тетрадь поближе к глазам, чтобы разобрать несколько первых букв. В левом верхнем углу дата, написанная по-английски: 15 мая 1979 года, 5:30 утра. И ниже — имя Канаи. Хотя в письме отсутствовали традиционные приветствия, эти страницы определенно были адресованы непосредственно ему, Канаи, в форме какого-то развернутого послания. Предположение подтвердилось, когда Канаи прочел первые строки. Я пишу эти слова в том месте, о котором ты, вероятно, никогда не слышал: остров на южной оконечности страны отлива, место, именуемое Мориджапи… Канаи оторвал взгляд от страницы и мысленно повторил название: Мориджапи. По привычке перевел: «Остров перца». Вновь опустил взгляд на раскрытую тетрадь. Часы тянутся медленно, как всегда, когда в страхе ждешь неизвестно чего, это похоже на последние минуты перед приходом циклона, когда забаррикадировался в своем жилище и теперь остается только ждать. Эти минуты никак не заканчиваются, как будто само время замедлилось под действием страха; воздух тяжел и неподвижен. В иных обстоятельствах я, возможно, попытался бы читать. Но у меня ничего нет с собой, кроме этой тетрадки, шариковой ручки, карандаша и экземпляра «Дуинских элегий» Рильке, в английском и бенгальском переводе. Впрочем, и в предшествующие часы чтение не было возможным, поскольку сейчас рассвет, а я нахожусь в крытой тростником хижине, где нет свечей. Сквозь щель в бамбуковой стене я вижу Го ́ рал, одну из рек, омывающих этот остров. Солнце показалось на востоке и, словно приветствуя его, прилив тоже начал стремительно подниматься. Окрестные острова постепенно погружаются под воду, и вскоре, подобно айсбергам в холодных морях, они будут почти полностью скрыты, только верхушки самых высоких деревьев останутся на виду. Илистые отмели и переплетенные корни, удерживающие их, уже превратились в призрачные пятна, поблескивающие под поверхностью, словно пучки взбаламученных волнами водорослей. Вдали видна стая цапель, летящих над водой в преддверии грядущего потопа, — согнанные с тонущего острова, они взмыли в воздух в поисках более безопасного насеста. Иными словами, это рассвет, который прекрасен так, как может быть прекрасен только рассвет в стране приливов. Хижина эта мне не принадлежит, я здесь гость. Она принадлежит человеку, которого ты знаешь, — Кушум. Она почти год прожила здесь со своим сыном. Глядя на открывающуюся передо мной картину, я не могу не задумываться, каково было им — Фокиру и Кушум — просыпаться и наблюдать подобное зрелище большую часть года. Стало ли это хоть какой-то наградой за все, что им пришлось пережить? Кто осмелится предположить, что ему известен ответ? Сейчас, затаившись в ожидании, я могу думать лишь о словах Поэта: С красоты начинается ужас. Выдержать это начало еще мы способны; Мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась Уничтожить нас [35] . Всю ночь напролет я спрашивал себя: чего же именно я боюсь? Сейчас, с восходом солнца, я понял: я боюсь, потому что знаю, что после того, как буря утихнет, события, предшествовавшие ей, будут забыты. Никто лучше меня не знает, насколько искусно страна приливов скрывает под слоем ила свое прошлое. Я ничего не могу сделать, дабы воспрепятствовать грядущему. Но когда-то я был писателем, потому, возможно, я хотя бы сумею сделать так, чтобы то, что произошло здесь, оставило след, какую-то зацепку в памяти мира. Мысль об этом, наряду с предшествовавшим ей страхом, позволила сделать то, на что я не мог решиться в минувшие тридцать лет, — вновь взяться за перо. Я не знаю, сколько у меня времени, — возможно, не больше, чем наступивший день. Но за это время я постараюсь написать все, что могу, в надежде, что каким-либо образом эти слова найдут путь к тебе. Ты спросишь: почему я? Сейчас мне достаточно сказать лишь одно: это не моя история. Она касается единственного друга, которого ты обрел здесь, в Лусибари, — Кушум. Если не ради меня, то ради нее читай дальше. ЛОДКА Пятиметровая лодочка Фокира была достаточно широкой посередине, чтобы там могли устроиться два человека, присев на корточки бок о бок. Оглядевшись, Пия поняла, что лодка — по сути, плавучая хижина, сооруженная из обломков бамбука, щепы и рваных кусков полиэтилена. Неструганые доски внешней обшивки были промазаны чем-то вроде смолы. Палуба сделана из фанерных дощечек от старых чайных ящиков, на некоторых еще сохранились остатки маркировки. Этот импровизированный палубный настил не был приколочен, планки опирались на небольшой выступ и свободно елозили туда-сюда. Под палубой оставалось место для груза, а еще видно было, как в небольшом отсеке в носовой части в мешанине из мангровых веток и гниющих водорослей ползают крабы. Здесь хранился дневной улов — растительность обеспечивала влагу для крабов и мешала им разорвать друг друга. Полукруглый тент на корме лодки, сооруженный из соломы и изогнутых бамбуковых шестов, был достаточно велик, чтобы укрыть от дождя и солнца пару человек. Для защиты от влаги между дугами и соломой проложен лист крапчатого серого полиэтилена. Пия узнала маркировку: почтовый мешок, такой она сама часто использовала для отправки корреспонденции из Штатов. В кормовой части лодки, между навесом и изогнутым ахтерштевнем, располагался маленький плоский помост, накрытый деревянной доской с подпалинами. Палуба под навесом скрывала еще один трюм, и когда Фокир отодвинул планки, Пия увидела, что это нечто вроде аналога буфета и комода. От носовой части он был отделен внутренней перегородкой и грубо, но эффективно защищен от воды куском синего брезента. Тут хранился небольшой, аккуратно упакованный тюк с сухой одеждой, а также кухонная утварь, еда и питьевая вода. Фокир извлек из этой конурки кусок сложенной ткани, встряхнул его, и Пия увидела дешевое сари с набивным рисунком. Последовавшие затем манипуляции сперва озадачили Пию. Отослав Тутула на нос, Фокир подхватил ее рюкзаки и уложил их под навесом. Потом выскользнул наружу и жестом предложил ей войти. Как только Пия протиснулась внутрь, он завесил вход тканью сари, скрывая ее от их взглядов. Пия не сразу сообразила, что таким образом Фокир создал для нее укрытие, чтобы можно было спокойно сменить промокшую одежду. Осознав это, она сначала немного смутилась, что именно он позаботился о благопристойности, а ей это и в голову не пришло. Но сама мысль об этом — даже слово «благопристойность», рождающее ассоциации с трепещущими вуалями и юмористическими колонками в старых журналах, — вызывала улыбку: после многих лет совместных душевых в общежитиях и жизни рядом с мужчинами в тесных каютах такая забота о приличиях казалась забавной, но одновременно почему-то и трогательной. Дело не только в том, что он задумал создать пространство для нее, — он как будто решил включить ее в некий простой и привычный семейный ритуал, нашел способ дать ей понять, что, несмотря на неизбежную немоту в их общении, она для него человек, а не, так сказать, представитель биологического вида, безликая и безъязыкая иностранка. Но отчего родилось это признание? Он ведь, наверное, никогда прежде не встречал никого, похожего на нее, как и она никогда не встречала никого, подобного ему. Закончив переодеваться, она коснулась сари. Перебирая ткань пальцами, Пия точно могла сказать, что она пережила множество суровых стирок. Пия помнила это ощущение. Точно такими же на ощупь были сари ее матери, которые та носила дома в Сиэтле, — мягкая, мятая, изношенная почти до прозрачности ткань. Когда-то они вызывали у нее огромную досаду, эти выцветшие сероватые сари, — невозможно пригласить друзей в дом, где мать одета в нелепое нечто, напоминающее старые простыни. Кому принадлежало это сари? Его жене? Матери мальчика? Это одна и та же женщина? Любопытно, конечно, однако Пия не особенно сожалела, что ей не хватает средств общения, чтобы это выяснить. В каком-то смысле это было облегчением — избавиться от ответственности, которая приходит вместе со знанием подробностей чужой жизни. Выбравшись из-под навеса, Пия увидела, что Фокир уже вытянул якорь и устанавливает весла. Он тоже переоделся и даже причесался, разделив волосы пробором. Смыв с лица соль, он оказался очень молодым, почти юным. Надел выцветшую желто-оранжевую футболку и свежую лунги. Старую — ту, которая была на нем, когда Пия впервые заметила его в бинокль, — он вывесил сушиться на носу лодки. Солнце тем временем начинало садиться, и разноцветная комета пронеслась над горизонтом и, пылая, вонзилась в сердце мохоны. Стремительно надвигалась темнота. Пия понимала, что вскоре им придется искать место для ночлега, поскольку лодка такого размера могла отыскать путь в водном лабиринте только при свете дня. Видимо, Фокир уже выбрал якорную стоянку, а теперь старался добраться туда как можно скорее. Лодка начала движение, Пия встала и принялась вглядываться в воду перед носом суденышка. Окуляры бинокля смягчали очертания, уменьшая чувство дезориентации. Покачивания лодки ничуть не нарушали размеренной точности ее движений, бинокль следовал своим курсом, поворачивая справа налево и обратно, устойчивый, как луч маяка. За годы практики тело Пии адаптировалось к подобным плаваниям, она научилась сохранять равновесие почти без усилий, инстинктивно сгибая колени в ритм качки. Больше всего в своей работе Пия любила именно это — вести наблюдения на воде, когда влажный ветер овевает лицо. Снаряжение у нее всегда было под рукой, и скалолазный пояс на талии она приспособила так, чтобы крючки служили для крепления планшета и нескольких инструментов. Первым и самым важным из них был навигатор GPS. Прибор записывал ее передвижения с точностью до метра и секунды. С его помощью она могла при необходимости найти путь в открытом океане, вернуться к тому месту, где в определенный момент определенного дня заметила плавник дельфина, прежде чем он скрылся под водой. Помимо навигатора, имелись еще дальномер и эхолот, который мог точно определять глубину. Хотя все эти приборы были важны для ее работы, ни один не был настолько ценным, как бинокль, висевший на шее. Пии пришлось порядком опустошить карман, чтобы купить его, но деньги были потрачены не зря. Пусть корпус выгорел на солнце и потускнел, изъеден солью, исцарапан песком, но защита от влаги работала отменно. Спустя шесть лет непрерывного использования линзы по-прежнему обеспечивали четкое изображение. Левый окуляр имел встроенный компас, показания которого отображались на линзе. Это позволяло Пии корректировать движения так, чтобы поле зрения охватывало ровно сто восемьдесят градусов. Пия приобрела бинокль задолго до того, как он ей действительно понадобился, когда отучилась всего год в аспирантуре Скриппсовского океанографического института в Калифорнии [36] . Хотя тогда время еще не пришло, у Пии не было никаких сомнений по поводу покупки, к тому моменту она уже точно знала, чем будет заниматься в ближайшие годы. Она хотела убедиться, что нашла лучшее, и пролистала десятки каталогов, прежде чем сделать покупку. Когда посылка прибыла, Пия удивилась ее весу. В то время она жила в комнате, окна которой выходили на одну из самых оживленных улочек кампуса. Она стояла у окна и направляла бинокль на кучки студентов внизу, настраивая фокус на лица, даже на книги и газеты, и приходила в восторг от четкого разрешения и яркой картинки. Пия попробовала поводить прибором из стороны в сторону и была удивлена, каких усилий это потребовало, — оказывается, нельзя совершить поворот на сто восемьдесят градусов, просто повернув голову, движение должно было задействовать все тело, начиная от лодыжек, и продолжиться в бедрах и плечах, а поворот головы — лишь завершающая фаза. Уже через несколько минут она устала, руки начали ныть. Сможет ли она удерживать такой вес в течение двенадцатичасового рабочего дня? Это представлялось невозможным. Как они это делают, остальные? Пия привыкла быть карликом по сравнению со сверстниками. В детстве и юности она всегда была самой маленькой среди ровесников. Но никогда в жизни она не чувствовала себя такой крошечной, как в тот день в Ла Хойа [37] , когда вошла на свою первую лекцию по цетологии — «малек среди наблюдателей за китами», как сказал один из преподавателей. Все остальные были настоящими атлетами, худощавыми и мускулистыми. Особенно женщины — они как будто выросли на теплых сияющих пляжах для серфинга в Южной Калифорнии, на Гавайях или в Новой Зеландии, а позже взрослели, занимаясь дайвингом, снорклингом, греблей на каяках и каноэ, играя в пляжный волейбол. Золотистый загар, легкий пушок на предплечьях серебрится, точно кварцевая пудра. Пия никогда не интересовалась спортом, и это усиливало ее чувство отчужденности. Она стала своеобразным талисманом кафедры — «маленькая девочка из Восточной Индии». И только в первом исследовательском рейсе вдоль берегов Коста-Рики ее сомнения в собственных силах развеялись. Первые несколько дней они ничего не видели, и Пия страдала от тяжести бинокля — до такой степени, что коллеги, сжалившись над ней, позволяли лишний раз обращаться к «Большому Глазу», стационарному палубному биноклю. На четвертый день они настигли то, что поначалу посчитали небольшой стаей из пары десятков серых акул. Но количество их продолжало расти, от двадцати до ста, а потом, кажется, до семи тысяч — их было так много, что точное число невозможно было оценить, они заполнили морскую гладь от горизонта до горизонта, так что даже белые гребни волн, казалось, терялись на фоне блестящих заостренных морд и сверкающих спинных плавников. Вот тогда Пия и узнала, как это бывает — как в определенный момент вес бинокля уже не имеет значения. Дело не только в том, что руки налились мышцами, но и в том, что картинка в окулярах была столь четкой и яркой, что об остальном она попросту забывала, в том числе и об усталости. НИРМОЛ И НИЛИМА Нирмол и Нилима Боус впервые приехали на Лусибари в поисках тихой гавани. На дворе стоял 1950-й, они поженились меньше года назад. Нирмол был родом из Дакки, в Калькутту же приехал в качестве студента. События раздела Индии [38] разлучили его с семьей, и он решил остаться в Калькутте, где сделал себе имя как левый интеллектуал и подающий надежды писатель. Он преподавал английскую литературу в Ашутош-колледже [39] , когда их пути с Нилимой пересеклись: она была студенткой одного из его курсов. Жизненные обстоятельства Нилимы кардинально отличались от судьбы Нирмола. Она происходила из семьи, хорошо известной своими традициями государственной службы. Ее дед был одним из основателей партии Конгресс [40] , а отец (дедушка Канаи) — видным барристером в Верховном суде Калькутты. Подростком Нилима перенесла тяжелую астму, и потому, когда пришло время отправлять ее в колледж, семья решила избавить ее от тягот долгих ежедневных поездок на учебу и обратно. Они записали ее в Ашутош-колледж, который находился всего в нескольких минутах езды от их дома в Баллигандж-Плейс [41] . Семейный «паккард» отвозил ее по утрам и забирал после обеда. Однажды Нилима отослала водителя под каким-то предлогом и последовала за своим учителем английского на автобус, как если бы свет идеализма в его глазах был пламенем, а она — мотыльком. Девушки в их группе поголовно были очарованы зажигательными лекциями и страстными декламациями Нирмола, и хотя некоторые утверждали, что влюблены в него, ни у одной не нашлось смелости и находчивости Нилимы. В тот день в автобусе она умудрилась сесть рядом с Нирмолом и уже через несколько месяцев объявила шокированным родным, что знает, за кого хочет выйти замуж. Сопротивление семьи только укрепило ее решимость, и в 1949 году юная пара заключила брак на простой гражданской церемонии. Свадьбу вел один из товарищей Нирмола, а торжественность момента отметили чтением Блейка, Маяковского и Джи́боно́ндо Да́ша [42] . Не прошло и месяца со дня свадьбы, как в дверь их крохотной квартирки на Мудиали [43] постучалась полиция. Годом ранее Нирмол участвовал в конференции, созванной Социалистическим интернационалом в Калькутте. (Рассказывая эту историю, Нирмол в этом месте делал паузу, дабы отметить, что конференция стала одним из ключевых событий послевоенного мира. В течение двух десятилетий западные спецслужбы и их партнеры должны были отслеживать каждое крупное выступление в Азии — государственный переворот во Вьетнаме, Малайская война, гражданская война в Бирме и многие другие, вплоть до политики «вооруженной борьбы», принятой в Калькутте в 1948-м. Не было причин, добавлял он, почему кто-то должен знать или помнить об этом, однако в стране приливов, где жизнь протекала на обочине более великих событий, полезно напоминать, что не существует мест настолько удаленных, чтобы можно было избежать потопа истории.) Роль Нирмола в конференции была невелика, он выступал лишь гидом и помощником бирманской делегации. Но сейчас, когда в Бирме бушевал коммунистический мятеж, властям хотелось знать, нельзя ли извлечь некоторой выгоды из его бирманских контактов. Хотя его задержали всего на пару дней, этот опыт оказал крайне разрушительное влияние на Нирмола, став последней каплей после конфликта с семьей Нилимы и разлуки с его собственной семьей. Он не мог заставить себя пойти в колледж, и бывали дни, когда он даже не вставал с кровати. Понимая, что в муже что-то сломалось, Нилима сдалась на милость родных и отправилась повидаться с матерью. Хотя брак ей так и не простили, семья пообещала помочь чем смогут. По просьбе отца Нилимы Нирмола навестили два врача, которые заключили, что ему полезно провести некоторое время за городом. Эту точку зрения разделяли и товарищи Нирмола, пришедшие к выводу, что он слишком хрупок психологически, чтобы принести пользу их делу. Нилима, со своей стороны, приветствовала идею держаться подальше от большого города — и по причине своей астмы, и ради Нирмола. Проблема заключалась в том, куда податься. Так получилось, что отец Нилимы занимался какими-то делами Гамильтон-Эстейт и узнал, что управляющие поместья ищут учителя для школы в Лусибари. Сэр Дэниэл Гамильтон умер в 1939-м, и с того времени поместье перешло в собственность его племянника, Джеймса Гамильтона. Новый владелец жил на острове Арран в Шотландии и вплоть до вступления в наследство никогда не бывал в Индии. После кончины сэра Дэниэла он нанес краткий визит в Госабу, но из практических соображений все поместье находилось в ведении управляющих, потому, если отец Нилимы замолвит словечко, Нирмол наверняка получит это место. Поначалу Нирмол ужаснулся при мысли, что его имя будет ассоциироваться с предприятием, основанным крупным капиталистом, но после долгих уговоров Нилимы в конце концов согласился посетить Госабу с ознакомительным визитом. Они отправились в поместье вместе, и их пребывание случайно совпало с ежегодным празднованием дня рождения основателя. К своему изумлению, они обнаружили, что это событие отмечается с соблюдением многих церемониальных атрибутов пуджи . Статуи сэра Дэниэла, во множестве расставленные по всему поместью, украсили гирляндами, покрыли киноварью и отметили другими символами почтения. В глазах местного населения визионер-шотландец явно был если не совсем божеством, то, несомненно, почитаемым духом предка. Слушая воспоминания поселенцев об основателе-идеалисте, Нирмол и Нилима вынуждены были пересмотреть свой первоначальный скептицизм. Им стало стыдно, что этот человек — иностранец, бурра сахиб [44] , богатый капиталист — взял на себя задачу разрешить проблему сельской бедности, в то время как они сами, несмотря на все свои радикальные заявления, почти ничего не знали о жизни за пределами города. На принятие решения у них ушло всего два дня. Даже не ступив на землю Лусибари, они условились, что проведут на острове пару лет. Они вернулись в Калькутту, собрали вещи и уехали сразу, как закончился сезон муссонов. Первые месяцы на острове они пребывали в состоянии, близком к шоку. Ничего привычного, все вокруг было внове. То немногое, что они знали о сельской жизни, было почерпнуто из быта деревень на равнинах, реальность же страны отлива оказалась невероятной и непостижимой. Как могло случиться, что об этих островах, всего в девяноста семи километрах от дома, настолько мало известно? Как вышло, что люди столько рассуждали об исконных традициях сельской Индии, но практически никто не знал об этом совершенно другом мире, где невозможно определить, кто есть кто и к каким кастам, религиям и верованиям принадлежат здешние жители? И где же общее богатство Республики Кооперативного Кредита? Что стало с ее валютой и банками? Где золото, которое должно было быть извлечено из ила страны приливов? Нищета этого края была такой, что напомнила им о страшном голоде, опустошившем Бенгалию в 1942-м, — разве что в Лусибари голод и катастрофа стали образом жизни. Они узнали, что даже за десятилетия земля не была полностью очищена от соли. Почва давала бедные урожаи, и ее нельзя было возделывать круглый год. Большинство семей могли поесть лишь один раз в день. Несмотря на весь труд, вложенный в дамбы, периодически случались прорывы из-за наводнений и штормов, и каждое такое подтопление делало землю бесплодной на несколько лет. Изначально здесь поселились в основном земледельцы, которых привлекли в Лусибари обещания бесплатных земельных участков. Голод вынуждал их охотиться и ловить рыбу, и результаты зачастую были гибельными. Многие утонули, а еще больше стали жертвами крокодилов и водившихся здесь акул. Мангровые леса тоже не представляли непосредственной ценности для человека — однако тысячи мужчин рисковали жизнью, чтобы собрать мизерное количество меда, воска, дров и кислых плодов дерева кевра. Казалось, ни дня не проходило без известия, что кого-то убил тигр, крокодил или змея. Что касается школы, то, кроме крыши и стен, она мало что могла предложить. Поместье было почти разорено. На медицину, образование и общественные нужды якобы выделяли средства, однако практических подтверждений этому не было заметно. Ходили слухи, что эти деньги пошли управляющим, а их прихвостни жестоко избивали поселенцев, которые пытались протестовать. Методы здесь применялись как в исправительной колонии, а атмосфера напоминала атмосферу концлагеря. Они не ожидали утопии, но и не представляли такой нищеты. Столкнувшись лицом к лицу с ситуацией, молодые люди поняли, что на самом деле означает вопрос «Что делать?». Нирмол, потрясенный, читал и перечитывал памфлет Ленина, не находя никаких однозначных ответов. Нилима, всегда более практичная, начала разговаривать с женщинами, которые собирались у колодцев и прудов. Спустя несколько недель пребывания в Лусибари Нилима обратила внимание, что поразительно многие женщины острова носят вдовьи одежды. Этих женщин легко было заметить по простым белым сари и отсутствию украшений — никаких браслетов и хны. У колодцев и гха́тов [45] часто, казалось, толпились только вдовы. Расспрашивая, Нилима узнала, что в стране отлива девочек воспитывали в убеждении, что если они и выйдут замуж, то овдовеют лет в двадцать — или в тридцать, если очень повезет. Это убеждение было вплетено, подобно темной шерстяной нити, в ткань их жизней. Когда мужчины отправлялись на рыбалку, жены, по обычаю, переодевались во вдовьи одежды, они снимали брачные красные и надевали белые сари, сбрасывали браслеты и смывали хну, словно пытались отогнать беду, вновь и вновь переживая ее. Или это был способ подготовиться к тому, что они считали неизбежным? Было в этом нечто чудовищное, приводившее Нилиму в ужас. Она знала, что для ее матери, сестер, для ее подруг намеренный отказ от этих символов брака был бы немыслим, равносилен пожеланию смерти своим мужьям. Даже она, считавшая себя революционеркой, не могла разомкнуть брачные браслеты, как не могла вонзить кол в сердце мужа. Но для этих женщин воображаемое ранее вдовство не было бессмысленным: опасности жизни в стране приливов были так велики, столько людей погибло в юности, особенно мужчин, что судьба, к которой они себя готовили, настигала практически каждую без исключения. Правда, здесь, на окраинах индуистского мира, вдовы не были обречены на пожизненную утрату, они могли еще раз выйти замуж, если пожелают. Но там, где мужчин брачного возраста совсем мало, это почти ничего не значило. В этих краях, как узнала Нилима, вдовство — даже в большей степени, чем на материке, — зачастую означало пожизненную зависимость и годы унижений и эксплуатации. Как же следует относиться к этим женщинам и их тяжкой доле, как их называть? В поисках собирательного существительного Нилима хотела было остановиться на слове срени , класс. Но Нирмол и слушать не желал. Рабочие — это класс, сказал он, но рассуждать о вдовах рабочих как об отдельном классе означает вводить ложное и необоснованное деление. Но если не класс, то кто они тогда? И вот когда реальность вступила в конфликт с ее словарем, на Нилиму снизошло озарение. Неважно, кем они были, важно, что они не должны оставаться тем, кем являются сейчас. Она познакомилась с вдовой, жившей рядом со школой, молодой женщиной двадцати пяти лет. И однажды спросила, не согласится ли та съездить в Госабу, купить мыла, спичек и продуктов. Лавочники в Лусибари цены установили непомерные, и даже после оплаты проезда на пароме женщины экономили значительную сумму. Половину этих денег они могли оставить себе. Крошечный росток этой идеи привел к основанию Мохи́ла Ша́нготхо́н (Женского союза) острова, а в итоге — Фонда Бадабон. Через несколько лет после прибытия в Лусибари Нирмола и Нилимы заминдари [46] упразднили, а крупные земельные владения разделили по закону. То, что осталось от поместья Гамильтон, вскоре было разорено судебными исками. Союз же, основанный Нилимой, продолжал развиваться, привлекая все больше и больше членов и предлагая все большее количество услуг — медицинских, юридических, сельскохозяйственных. В какой-то момент движение настолько разрослось, что его пришлось реорганизовать, и вот тогда был создан Фонд развития Бадабон. Нирмол отнюдь не поддерживал целиком и полностью усилия Нилимы, для него они несли на себе неизгладимое клеймо «социального обеспечения», — но именно он придумал фонду название, которое происходило от бенгальского слова «мангры». Слово бадабон нравилось Нирмолу. Ему нравилось напоминать, что, как и английское «бедуин», бадабон происходит от арабского бадийя , что означает «пустыня». «Но „бедуин“ — это просто англицизм от арабского, — говорил он Нилиме, — в то время как слово на бангла объединяет в себе арабский и санскритский корни, „бада“ и „бон“ , то есть „лес“. Как будто само слово — остров, рожденный от встречи двух языковых рек, как страна приливов рождается от слияния Ганги и Брахмапутры. Разве может быть лучшее название для твоего фонда?» Вот так и было выбрано название. Одним из первых решений Фонда Бадабон было приобретение участка земли во внутренней части острова. Там в конце 1970-х были построены его больница, мастерские, офисы и хостел для гостей. Но в 1970 году, когда Канаи впервые приехал сюда, впереди предстояли еще многие годы работы. В то время собрания Женского союза еще проходили во дворе бунгало Нирмола. Там-то Канаи и встретился с Кушум. СТОЯНКА В сумерках лодка подплывала к повороту, ведущему в широкий канал. Дальний берег, в нескольких километрах отсюда, уже скрылся в темноте, но посреди реки стояло на якоре нечто, похожее на плавучий частокол. В бинокль Пия разглядела, что на самом деле это скопление из шести рыбацких лодок, видом и размером похожих на ту, в которой сидела она сама. Лодки были крепко, борт к борту, связаны друг с другом, против течения их удерживала целая связка канатов. Хотя они находились на расстоянии больше километра, бинокль позволял в подробностях рассмотреть людей. Кто-то сидел в одиночестве, покуривая биди , другие пили чай или играли в карты, некоторые стирали или мыли посуду, зачерпывая воду ведрами прямо из реки. Над лодкой, закрепленной в центре, поднимались клубы дыма, и Пия догадалась, что там готовят общий ужин. Зрелище было одновременно знакомым и странным. Она вспомнила прибрежные деревушки на Меконге и Иравади, там тоже при приближении ночи время как будто одновременно ускорялось и замирало, в сумерках лениво тянулись вверх спирали дыма, а купальщики спешили к берегу, чтобы смыть дневную пыль. Но разница состояла в том, что эта «деревня» отделилась от берега и застряла посреди реки. Почему? Завидев лодки, Тутул вскрикнул и тут же о чем-то оживленно заговорил с отцом. Похоже, оба узнали суденышки этой маленькой флотилии. Может, это лодки их друзей или родственников? Пия достаточно времени провела на реках, чтобы знать, что люди, живущие на их берегах, редко бывают чужими друг другу. Фокир и его сын почти наверняка знали обитателей этой плавучей деревни и знали, что им там будут рады. Скорее всего, для них это стало бы лучшим завершением дня — можно обсудить дневные события и похвастаться иностранкой, оказавшейся их спутницей. Наверное, в этом и состоял план — встать на якорь здесь, среди друзей. Когда лодка повернула, Пия убедилась, что так оно и есть, и поневоле задумалась о предстоящих долгих часах. У нее был обширный опыт подобных историй, она участвовала во множестве речных экспедиций, где дни завершались неожиданными встречами такого рода. Она знала, что будет дальше, — удивление, вызванное ее присутствием, вопросы, объяснения, слова приветствия, которых она не понимала, но на которые надо ответить с вынужденной доброжелательностью. Эта перспектива тревожила ее, но не потому что она беспокоилась о безопасности — Пия знала, что ей нечего бояться этих рыбаков, — а потому что сейчас она хотела лишь оставаться в этой лодке, на этом маленьком островке тишины, плывущем по безмолвию реки. Она едва сдерживала себя, чтобы не взмолиться и не начать уговаривать Фокира двигаться дальше, прижаться к берегу и спрятаться в лодке. Разумеется, ничего подобного нельзя было говорить, даже если бы у нее нашлись слова, и именно оттого, что ничего не было сказано, она была застигнута врасплох, когда увидела, что лодка сворачивает как раз в том направлении, на которое она надеялась. Фокир вел лодку прочь от плавучей деревни, скользя в тени берега. Пия ни малейшим движением не выдала своего облегчения, и ее опытные руки не дрогнули, удерживая бинокль у глаз, но внутри словно радостно запрыгал ребенок, радующийся неожиданному угощению. Когда погас последний проблеск дневного света, Фокир завел лодку в протоку, которую отлив превратил в укромную бухту, и бросил якорь. Ясно, что в темноте они не могли двигаться дальше, но все же что-то в его поведении подсказало Пии, что он разочарован — что он присмотрел другое место для стоянки и досадовал на себя, что не добрался туда. Теперь, когда они встали на якорь, оставив позади все сюрпризы минувшего дня, на лодку опустилось чувство неспешной апатии. Фокир поднес спичку к закопченной лампе, зажег биди от пламени. Докурив папиросу дотла, он прошел на корму и жестами показал Пии, как можно загородить квадратную площадку в кормовой части, чтобы использовать это место как уборную и ванну. Подавая пример, он набрал ведро воды и принялся купать Тутула, используя солоноватую речную воду, чтобы намылить мальчика, а затем экономно смывая пену пресной водой из канистры. С заходом солнца ночь стала прохладной, и мальчик, мокрый с головы до ног, дрожал. Вытащив кусок клетчатой ткани, Фокир тщательно вытер сына, прежде чем укутать в одежду. Это полотенце было сделано из красного хлопка, Пия видела на лодке еще несколько похожих вещей, они казались ей смутно знакомыми, но она не могла припомнить откуда. Как только Тутул закончил одеваться, настала его очередь мыть отца. Фокир разделся до набедренной повязки, и Тутул обрушил потоки холодной воды ему на голову под аккомпанемент громкого смеха и веселых воплей. Пия увидела кости, выступающие на грудной клетке Фокира, они торчали под кожей, как ребра жестянки, с которой содрали этикетку. Вода рисовала узоры на его теле, стекала струями, словно падая с ярусов фонтана. Когда отец с сыном завершили омовения, для Пии зачерпнули полное ведро воды и отгородили укрытие старым сари. В тесноте лодки непросто было поменяться местами, всем троим невозможно было одновременно удержаться на ногах, поэтому приходилось ложиться ничком и пролезать под навес, сталкиваясь локтями, бедрами и животами, а Фокир старательно придерживал лунги, чтобы не задиралось. Когда они протискивались мимо друг друга, Пия поймала его взгляд и оба рассмеялись. Оказавшись на дальнем конце лодки, Пия увидела, что река поблескивает, словно ртуть. Все звезды, кроме самых ярких, скрыты луной, и, если не считать их единственной лампы, вокруг ни огонька — ни на суше, ни на воде. И ни звука, лишь плеск воды, ибо берег был так далеко, что даже лесных насекомых не слыхать. Пия никогда еще не видела, чтобы человеческий след был настолько эфемерным, почти неразличимым, разве что в открытом море. Однако, оглядев свою крошечную «ванную» при желтом свете лампы, Пия обнаружила, что удобства значительно превосходят ее ожидания. Целых полканистры пресной воды, а рядом ведро, полное солоноватой воды из реки, на подставочке кусок мыла, а возле него крошечный, но поразительный предмет — пластиковый пакетик шампуня. Она видела целые гирлянды таких, свисающих в чайной в Каннинге, но все равно, когда взяла шампунь в руки, его наличие показалось странно неуместным. Она бы и выбросила его, но вот только знала, что здесь, на острове, которым стала лодка, пакетик был своего рода сокровищем (за сколько крабов он был куплен?) и что положен он в ее честь. Выбросить его означало бы пренебречь подношением, поэтому, хотя ей меньше всего хотелось сейчас пользоваться шампунем, она нанесла немного на волосы и смыла, надеясь, что по пузырям, плывущим по воде, они догадаются, что она приняла дар и воспользовалась им. И только когда она задрожала от холода, скорчившись на корточках на мокрых досках и обхватив колени, Пия вспомнила, что у нее нет ни полотенца, ни чего-нибудь еще, чтобы вытереться. Однако дальнейшие поиски показали, что даже это предусмотрено: на бамбуковом навесе для нее был оставлен один из прямоугольников клетчатой ткани. Ткань была сухая, то есть пролежала там уже некоторое время. Когда Пия взяла материю в руки, у нее возникло ощущение, что это та самая набедренная повязка Фокира, в которой он за ней нырнул. Она знала, что эти куски ткани служат для многих целей, и, поднеся ее к носу, почувствовала, будто вдыхает жар солнца и металлический запах илистой реки, а также солоноватость его пота. Она вспомнила, где видела раньше такое полотенце — оно было привязано к дверной ручке отцовского гардероба, в квартире на одиннадцатом этаже, где прошло ее детство. За годы ее взросления ткань состарилась и выцвела, и Пия выбросила бы ее, если б не протесты отца. Вообще-то он совершенно не был сентиментален, особенно если дело касалось «дома». Там, где другие стремились сохранить воспоминания о «старой стране», он всегда старался стереть их. Ноги его стоят в настоящем, любил он говорить, имея в виду, что ноги прочно утвердились на ступенях карьерной лестницы его компании. Но когда Пия спросила, можно ли выбросить этот истлевший кусок старой тряпки, он был потрясен до глубины души. Он с ним уже много лет, сказал отец, это почти часть его тела, как волосы или обрезки ногтей, его удача вплетена в эту ткань, он и помыслить не может, чтобы расстаться с ней, выбросить это… Как же он это назвал? Когда-то Пия знала слово, но время стерло его из памяти. КУШУМ С дальнего конца крыши гостевого дома Канаи видно было весь остров до школы Гамильтона и даже дальше, до того места, где когда-то стоял дом Нирмола. Дома не сохранилось, но образ его, мелькавший в памяти, был не менее реален, чем недавно построенное на этом месте общежитие для школьников. Хотя здание всегда называли бунгало, по размерам, конструкции и пропорциям оно было деревенской хижиной. Стены и полы из дерева, нигде ни кирпичика, ни единого цементного пятна. Сооружение, поддерживаемое короткими толстыми сваями, стояло примерно в футе над землей, поэтому пол был неровным и наклон менялся в зависимости от сезона, проседая во время дождей, когда земля становилась сырой, и выравниваясь в сухие зимние месяцы. В бунгало имелось две полноценные комнаты, из которых одна была спальней, а вторая — своего рода кабинетом, которым пользовались и Нирмол, и Нилима. Для Канаи в кабинете поставили раскладушку, и, как и настоящая кровать, она была постоянно накрыта плотной противомоскитной сеткой. Москиты были самыми безопасными из всех созданий, которых сетка призвана была отпугнуть, и ее отсутствие днем или ночью стало бы приглашением для змей и скорпионов устроиться меж простынями. Говорили, что в хижине возле пруда женщина как-то раз даже нашла в своей постели большую дохлую рыбу. Коима́ч , древесный окунь, — этот вид известен своей способностью так растопыривать колючие плавники, что небольшое расстояние рыба могла проползти по суше. Окунь пробрался в постель и задохнулся на матрасе. Чтобы предотвратить ночные обрушения москитной сетки, крепления проверяли и перевязывали каждый вечер. В стране приливов даже в этой рутинной домашней работе были свои тонкости. Однажды, вскоре после своего приезда в Лусибари, Нилима совершила ошибку, попытавшись натянуть сетку почти в полной темноте. Единственным источником света была свеча на подоконнике в дальнем конце комнаты. Будучи невысокого роста, да вдобавок еще близорукой, Нилима не видела толком, что делают ее пальцы, привязывая сетку к бамбуковым стойкам у кровати. Даже когда она вставала на цыпочки, веревки оставались высоко у нее над головой. Внезапно одна из веревок ожила и под пронзительное шипение, словно кнутом, хлестнула Нилиму по ладони. Нилима успела отдернуть руку как раз вовремя, чтобы заметить, как нечто длинное и тонкое падает со стойки. Она разглядела, кто это — чрезвычайно ядовитая древесная змея, обитающая в кронах мангровых деревьев, — прежде чем змея уползла под дверь. В стойках москитной сетки она, очевидно, подыскала себе уютное прибежище. По ночам, лежа на койке, Канаи воображал, что крыша оживает. Солома шуршала и подрагивала, оттуда доносились тихие нервные повизгивания и шипение. Время от времени вдруг раздавались громкие шлепки, когда всякие разные существа падали на пол, обычно они тут же срывались с места и проскальзывали под дверь, но порой, проснувшись поутру, Канаи находил дохлую змею или кладку птичьих яиц — целое пиршество для армии жуков и муравьев. Иногда эти сюрпризы падали прямо на москитную сетку, растягивая ее по центру и сотрясая стойки. В таких случаях приходилось взять подушку, закрыть глаза и ударить по сетке снизу. Часто при этом загадочное существо, кем бы оно ни было, взмывало в воздух, и больше вы его не видели. Но иногда оно приземлялось обратно в сетку, и тогда приходилось повторять все сначала. Позади бунгало находился просторный двор, где происходили встречи Женского союза Лусибари. Во времена ссылки Канаи в Лусибари, в 1970-м, союз был маленьким самодеятельным сообществом. Несколько раз в неделю члены союза собирались во дворе, чтобы работать над «проектами, приносящими доход» — вязание, шитье, окрашивание пряжи и тому подобное. Но заодно они пользовались этой возможностью, чтобы поговорить и дать выход своему гневу и горю. Эти эмоциональные всплески поначалу нервировали Канаи, и он всячески старался держаться подальше от бунгало, когда там происходило заседание союза. Но и тут не обходилось без трудностей, поскольку друзей в Лусибари у него не было и идти было некуда. Здешние ребята его возраста казались Канаи глуповатыми, молчаливыми или необъяснимо враждебными. Зная, что его временная ссылка закончится через несколько недель, Канаи не стремился завязать отношения с этой деревенщиной. После того как некие невидимые руки дважды забросали его камнями, Канаи решил, что лучше ему сидеть внутри бунгало, чем снаружи. И вскоре он уже жадно прислушивался к разговорам во дворе из безопасности кабинета. На одном из таких собраний Канаи и увидел впервые Кушум. У нее был отколот кусочек переднего зуба, а волосы коротко стрижены, и потому среди островных девушек она казалась диковинкой. Год назад, после тифа, ее обрили наголо. Девочка чудом выжила и по-прежнему считалась инвалидом. Именно по этой причине ей позволяли коротать время на женских собраниях, и — возможно, по той же причине — она, будучи подростком, продолжала носить детское «платьице» с оборочками вместо женского сари. А может, просто чтобы на несколько месяцев дольше использовать еще вполне годную одежду. Как-то раз во время собрания во дворе одна из женщин принялась рассказывать свою историю в исключительно ярких подробностях. Однажды ночью, когда ее муж уплыл на лодке, свекор явился домой пьяный и вломился в комнату, где спала она с детьми. На глазах у детей он приставил острый даа к ее горлу и попытался сорвать с нее сари. Когда же она стала отбиваться, он порезал ей левую руку мачете, почти отрубив большой палец. Она швырнула в него керосиновой лампой, его лунги вспыхнула, и он сильно обгорел. За это ее выгнали из супружеского дома, хотя единственным ее преступлением было то, что она защищала себя и своих детей. На этом месте, словно в подтверждение своих слов, женщина повысила голос и закричала: — Вот здесь он меня порезал, тут и тут! Канаи, не в силах сдержать любопытства, высунул голову в дверь, глянуть потихоньку. Женщины, которая рассказывала, не оказалось в поле зрения, а поскольку все во дворе смотрели в ее сторону, никто не заметил Канаи — никто, кроме Кушум, которая отвела взгляд от рассказчицы. Канаи и Кушум не отрывали глаз друг от друга, и весь этот долгий миг казалось, что они смотрят через древнейшую в мире пропасть, каждый оценивал угрозы, лежащие по другую сторону; казалось почти немыслимым, что здесь, в разделяющей их бездне, и таится возможность для таких эмоциональных крайностей, такого насилия. А чудо состояло в том, что результатом этого анализа не стали такие простые чувства, как страх или отвращение, — то, что Канаи увидел в ее глазах, было скорее пробудившимся любопытством, которое, понял он, было отражением его собственного. Насколько помнил Канаи, именно Кушум первой заговорила с ним, но не в тот день, а следующим утром. Он сидел на полу в одних шортах, привалившись к стене и держа на животе книгу, корешок упирался ему в колени. Канаи поднял взгляд от страницы и увидел, как она заглядывает в дверной проем, удивительно сдержанная и спокойная, несмотря на короткую стрижку и потрепанное красное платье. Нахмурившись, она сказала ворчливо-обвиняющим тоном: — Что ты тут делаешь? — Читаю. — Я видела — ты подслушивал. — И что? — пожал он плечами. — Я расскажу. — Ну иди рассказывай. Несмотря на показную браваду, угроза его встревожила. Словно в попытке удержать ее от исполнения задуманного, он чуть подвинулся, освобождая ей место. Она села рядом с ним, тоже прислонилась к стене и подтянула колени к подбородку. Не осмеливаясь рассматривать ее слишком близко, он все же чувствовал, как соприкасаются их плечи, локти, бедра и колени. Потом он заметил родинку над ее левой грудью, родинка была совсем маленькая, но он не мог оторвать от нее взгляд. — Покажи мне твою книжку, — попросила она. Канаи читал английский детектив, потому только пожал плечами. — Зачем тебе смотреть мою книгу? Ты там ничего не поймешь. — Почему это? — Ты что, знаешь английский? — Нет. — Ну вот. Зачем тогда спрашиваешь? Она, ничуть не смутившись, некоторое время смотрела на него, а потом сунула ему прямо под нос кулак и разжала пальцы: — Знаешь, что это такое? Канаи увидел кузнечика на ее ладони и презрительно скривился. — Они тут повсюду. Кто такого не видал? — Гляди. — Кушум сунула насекомое себе в рот и сжала губы. Это заинтересовало Канаи, и он опустил книгу. — Ты его проглотила? Внезапно ее губы разжались, и кузнечик прыгнул прямо в лицо Канаи. Он вскрикнул, отшатнулся и повалился на бок, а она смотрела, весело смеясь. — Это всего лишь букашка, — сказала она. — Не бойся. СЛОВА Помывшись и переодевшись, Пия с полотенцем в руках перебралась на нос лодки. Она попыталась выяснить у Фокира название ткани, но ее вопросительные жесты вызвали лишь недоуменно-хмурый вид и приподнятые брови. Этого следовало ожидать, поскольку до сих пор он не проявлял особого интереса к тому, чтобы называть предметы по-бенгальски, указывая на них. Пию это даже озадачило, поскольку она привыкла, что люди почти автоматически приступали к ритуалу называния всего, что попадалось на глаза, когда рядом оказывался чужак, говорящий на другом языке. Фокир был исключением в этом смысле, он не предпринимал подобных попыток, так что неудивительно, что его поверг в недоумение ее интерес к слову, которое обозначает полотенце. Но Пия не отставала, настойчиво жестикулируя, пока до него в конце концов не дошло. — Га́мча , — коротко ответил Фокир, и, конечно, это оно и было, то слово, Пия его точно знала. Гамча, гамча . Как можно потерять слово? Оно прячется в глубинах памяти, как игрушка, забытая в шкафу, покрытая паутиной и пылью, дожидаясь, пока ее отмоют или откроют для себя заново… Бывали времена, когда бенгальский язык разъяренным потоком ломился в ее двери. Пия заползала в гардероб и запиралась там, закрывая уши, чтобы отгородиться от звуков. Но дверца шкафа не защищала от родительских голосов, этот язык, на котором они ссорились, и звуки их скандалов всегда находили способ просочиться в любую щель, и уровень все поднимался, пока Пии не начинало казаться, что она утонет в этом потоке. Их голоса имели свойство находить ее, как бы хорошо она ни пряталась. Накопленные обиды на жизнь всегда были сформулированы на этом языке, потому для Пии звук его стал музыкой несчастья. Свернувшись калачиком в шкафу, она мечтала отмыть голову от этих звуков, ей хотелось слов весомых, как нержавеющая сталь, звуков, вываренных дочиста, стерильных, как хирургические инструменты, — инструменты, на которых не содержится ничего, кроме значения, записанного в словаре, лишенных боли, воспоминаний и духовной сущности. В комнате Пии было одно окно с видом на Пьюджет-саунд [47] . Квартира была скромной — две спальни, гостиная и кухня, — и единственным примечательным элементом был кусочек вида в окне большой спальни, выходящем на запад. Никогда даже не стояло вопроса, что именно ей, двухлетней Пии, будет отведена эта спальня. Пия была божеством, вокруг которого выстраивалась их жизнь, квартира была ее храмом, а ее комната — святилищем в этом храме. Родители занимали другую спальню, такую маленькую, что им приходилось забираться в постель, перелезая через изножье кровати. Это замкнутое пространство стало эхо-камерой для отражения взаимных претензий. Они могли часами препираться по пустякам, лишь время от времени собираясь с силами, чтобы вступить в полномасштабную ссору. В течение пяти лет Пия пользовалась просторной спальней, пока мать внезапно не выселила ее оттуда. Она не могла больше выносить условий заточения в обществе отца Пии и больше всего на свете хотела отгородиться от остального семейства. Вскоре у нее обнаружили рак шейки матки. Но прежде еще был период, когда она разрешала Пии сидеть рядом на кровати. Пия была единственным человеком, которому позволялось находиться в ее присутствии, прикасаться к ней, видеть ее. Все прочие были исключены — и в первую очередь отец. Голос матери приветствовал ее, как только Пия появлялась на пороге квартиры, возвращаясь из школы: «Иди сюда, Пия, заходи и садись». Странно, что она не помнит, как звучали эти слова (на английском или на бенгали?), но точно помнит смысл, интонации, голос. Войдя, Пия видела мать, свернувшуюся на кровати, в старом сари. Она, должно быть, все утро проводила в ванной, пытаясь отчиститься от воображаемой скверны, и кожа ее была неровной от долгого пребывания в воде. Только тогда, сидя рядом с ней и глядя на Пьюджет-саунд, Пия узнала, что часть детства мать провела с видом на реку — Брахмапутру, протекавшую по границе чайной плантации в Ассаме, которой управлял ее отец. Мать, уставив взор в бесконечность, рассказывала ей истории о другой, счастливой жизни, об играх в залитым светом садах, о прогулках по реке. Позже, в аспирантуре, у Пии иногда спрашивали, не связан ли ее интерес к дельфинам с семейной историей. Это предположение неизменно раздражало ее — не только потому что возмущало само предположение, будто интересы определяются происхождением, но и потому что это не имело никакого отношения к истине. Ни отец, ни мать никогда и не думали рассказать ей хоть о каком-то аспекте ее индийского «наследия», который мог ее заинтересовать, — они всегда говорили только об истории, семье, долге, языке. Они, к примеру, очень много говорили о Калькутте, однако ни разу не упомянули, что именно там был впервые обнаружен orcaella brevirostris , удивительный родственник величественных косаток залива Пьюджет. Вскоре стало ясно, что Фокир готовится к ужину. Из трюма под палубой он вытащил пару крупных шустрых крабов и отправил их в заточение в закопченный котелок, прежде чем вновь сунуться в кладовку за ножом. Вслед за крабами Фокир достал большой цилиндрический предмет, какой-то глиняный сосуд с дырой сбоку. Лишь когда Фокир принялся совать в дыру щепки, Пия догадалась, что это переносная глиняная печка. Он отнес печь на корму и там, подальше от легковоспламеняющейся крыши навеса, чиркнул спичкой и раздул пламя. Потом промыл рис, слил воду в помятую жестяную миску, долил свежей и поставил на огонь. Пока рис закипал, разделал крабов, разламывая клешни ножом. Когда рис был готов, Фокир снял горшок с огня и поставил на его место закопченную алюминиевую посудину. Затем открыл помятый жестяной контейнер, достал с полдюжины бумажных свертков, развернул и разложил полукругом возле печки. Внутри оказались специи, и их цвета — красный, желтый, бронзовый — ярко засияли в свете шипящего пламени. Он плеснул в горшок немного масла, и руки запорхали над бумажными свертками, приправляя брызжущее масло щепотками куркумы, чили, кориандра и кумина. Резкие запахи раздражали нос Пии. Прошло много времени с тех пор, как она ела подобную пищу, в полевых условиях она редко питалась чем-то не из консервных банок или пакетов. Три года назад, работая в заливе Малампайя на Филиппинах, она была неосторожна с едой и так сильно отравилась, что ее пришлось вертолетом эвакуировать в Манилу. С тех пор в каждой экспедиции она запасалась минеральной водой и дорожным перекусом — в основном протеиновыми батончиками. Иногда прихватывала заодно пару банок «Овалтина» [48] или другого порошкового напитка. Если под рукой оказывалось молоко, свежее или концентрированное, она баловала себя стаканом «Овалтина», в противном случае обходилась малым — пары протеиновых батончиков в день ей хватало. Эта привычка давала еще и такое дополнительное преимущество, как возможность не пользоваться нестандартными, а порой невообразимыми уборными. Сейчас, наблюдая за Фокиром у печки, Пия понимала, что он предложит ей еду, и знала, что откажется. И тем не менее, даже испытывая отвращение к запаху, она глаз не могла оторвать от порхающих пальцев, как будто вновь стала маленькой девочкой, привстающей на цыпочки, чтобы посмотреть на блестящие баночки, выстроившиеся на столе у плиты. Она словно видела руки матери, так же порхавшие между всевозможными яркими приправами и готовящимся блюдом. Они почти стерлись из памяти, эти образы прошлого, и меньше всего она ожидала увидеть их здесь, на этой лодке. Было время, когда это были запахи дома. Так пахла мама, когда Пия возвращалась из школы, эти ароматы заполняли лифт, поднимающийся на их этаж. Эти запахи приветствовали ее на пороге, словно домашние животные, существа с собственной жизнью, обитающие в душном жарком воздухе квартиры. Кухня представлялась ей клеткой, из которой они никогда не выбирались, поэтому для нее стало двойным потрясением, когда она обнаружила — по колким шуткам и случайным намекам на детской площадке, — что запахи следуют за ней повсюду, как невидимые зверюшки. В ответ Пия решила дать отпор — отпор запахам и матери, с тихой свирепой решительностью отгородиться от них закрытыми дверями, запереть их в кухне. Но сейчас призраки тех созданий, казалось, притихли под действием окружающего мира. Чары танцующих пальцев Фокира развеялись, только когда ветерок принес едкий запах жженого чили прямо ей в лицо. И тут же призраки внезапно вновь ожили, впиваясь ей в горло и в глаза, яростно набрасываясь, будто она была врагом, вторгшимся незаметно. Пия отступила на нос, а когда Фокир направился к ней с тарелкой риса и вареного краба, она отмахнулась своими протеиновыми батончиками и бутылкой воды, улыбаясь и виновато мотая головой, чтобы показать, что не хочет никого обидеть. Он принял отказ с готовностью, удивившей Пию, она ожидала возражений, восклицаний, демонстрации того, как ему больно и как он задет. Но ничего подобного. Вместо этого он кивнул и одарил ее долгим холодным и оценивающим взглядом, словно мысленно перебирал список причин, по которым она могла отказаться принять пищу из его рук. Пия встревожилась, что Фокир мог вообразить, будто она отказалась от его еды по мистической, религиозной или кастовой причине, поэтому положила ладонь на живот и разыграла небольшое представление на тему своих кишечных страданий. Похоже, это сработало, потому что он рассмеялся, запрокинув голову, и передал тарелку Тутулу, которого уговаривать дважды не пришлось. После ужина посуда и печка были возвращены в кладовку, а оттуда извлекли циновки и одеяла. Тутул, уже сонный, развернул под навесом одну из циновок и тут же провалился в сон, натянув одеяло на голову. Развернув вторую циновку рядом с циновкой мальчика, Фокир знаками показал Пии, что это ее место. Но у нее был свой коврик, тонкая синяя пенка, привязанная к раме рюкзака. Распустив эластичный шнур, она развернула коврик так, что изголовье было направлено вперед, почти касаясь округлого носа лодки. Фокир встревожился, поняв, что она намерена провести ночь здесь. Покачав головой, он предупреждающе поднял палец, показывая на лесистые берега в отдалении. Жест был намеренно неопределенным, Пия догадалась лишь, что предупреждение касается какого-то животного, хищника. Теперь она начала понимать, почему лодка встала на якорь в таком странном месте, — вероятно, чтобы находиться вне досягаемости для тигров. Она никогда особо не интересовалась наземными хищниками, но не могла представить, чтобы даже самый голодный из них решился напасть так далеко от берега. И даже если так, то какая разница, где находиться, на корме или на носу? Лодка, скорее всего, просто перевернулась бы под тяжестью тигра. В опасениях Фокира была какая-то концентрированная абсурдность, заставившая Пию улыбнуться. Вовлекая его в шутку, она выставила пальцы, как когти, изображая тигра. Но не успела она завершить движение, как Фокир ухватил ее за запястья и яростно качнул головой, словно запрещая ей любые намеки на эту тему. Пия решила, что лучше не обращать внимания, и, разгладив коврик, улеглась. Это показалось самым простым способом дать понять, что она не собирается провести ночь, съежившись под навесом, из-за страха перед водяной кошкой. К ее огромному облегчению, Фокир не стал возражать. Стянув сари с навеса, он сложил его наподобие подушки и протянул ей, вместе с одним из своих грязных серых одеял. Потом, переместившись к центру лодки, набросил на плечи одеяло и закурил биди. Через некоторое время, уже засыпая, Пия расслышала обрывок мелодии и поняла, что он напевает. Приподнявшись на локте, попросила: — Спой. Он озадаченно посмотрел на нее, и она в ответ показала раскрытой ладонью: — Громче. Пой громче. Он понял. Мелодия звучала удивительно, она ничуть не напоминала ни один из прежде слышанных ею индийских мотивов — ни музыку из индийских фильмов, которые любил отец, ни бенгальские песни, которые иногда пела мама. Голос Фокира звучал хрипло и, блуждая по нотам, словно надламывался и рыдал. В нем звучала скорбь, и это обеспокоило и встревожило Пию. Ей казалось, что в молодом рыбаке она встретила своеобразную мужественную невинность, привлекательную наивность, но сейчас, слушая эту песню, Пия спрашивала себя, а не была ли наивной она сама. Ей хотелось бы знать, о чем он поет, что означают эти слова, — но она также понимала, что целая река слов не сможет объяснить ей, что заставляет песню звучать именно так, именно сейчас и именно здесь. СЛАВА БОН БИБИ Кушум была родом с ближайшего острова Шатджелиа. Ее отец погиб, собирая хворост в месте, где жителям деревни запрещено было это делать. У него не было разрешения, поэтому мать Кушум не получила никакой компенсации. Оставшись без средств к существованию, она оказалась в такой нищете, что посчитала удачей, когда мужчина из их деревни, землевладелец по имени Дили́п Чо́удху́ри, предложил ей подыскать работу в городе. Зная, что он уже находил работу для других женщин, мать Кушум не видела причин, почему бы не принять предложение. Оставив Кушум с родственниками, она поехала с Дилипом на поезде в Калькутту. Вернувшись, Дилип сказал Кушум, что ее мать работает прислугой в хорошей семье и скоро пришлет за ней. И вправду, примерно через месяц Дилип явился к Кушум и сообщил, что мать прислала записку, попросила его привезти дочь в Калькутту. Именно в этот момент Хорен Наскор узнал о планах Дилипа. Хорен работал с отцом Кушум, а еще он счастливым образом оказался дальним родственником Кушум по линии своей жены. Он разыскал девочку и предупредил, что Дилип связан с бандой, торгующей женщинами. Какую работу мог найти этот сутенер для матери Кушум? Она, наверное, застряла в борделе где-нибудь в Сонагачи [49] . А что касается Кушум, она представляла для Дилипа гораздо большую ценность, чем ее мать, — молоденькие девочки вроде нее приносили большие деньги. Если бы Дилип добился своего, девочка оказалась бы или в калькуттском квартале «красных фонарей», или, того хуже, в борделе в Бомбее. Вместо этого Хорен привез Кушум в Лусибари и отдал на попечение Женского союза. Пока не найдется другого решения, о девочке будут заботиться все члены сообщества. За месяцы, проведенные на Лусибари, Кушум хорошо изучила остров и стала проводником и наставником для Канаи, она рассказывала ему про людей, про их детей и про все, что происходило вокруг, — петушиные бои и пуджи, рождения и смерти. Канаи, в свою очередь, рассказывал ей про школу, друзей и про жизнь в городе. Хотя ему самому эти рассказы казались блеклыми в сравнении с историями Кушум, она слушала с жадным вниманием, время от времени перебивая вопросами. — Как ты думаешь, мне можно поехать с тобой в город? — как-то раз спросила она. — Я бы хотела увидеть, где ты живешь. Канаи удивленно замолк. Его поразило, что Кушум вообще задает такие вопросы. Она что, не понимает, как все устроено? Он попробовал представить, как привозит ее в Калькутту, и поежился при мысли о том, каким тоном будет разговаривать с Кушум его мать и какие вопросы начнут задавать соседи. «Это ваша новая джи ? Но разве у вас уже нет служанки, которая стирает и подметает? Зачем вам еще и эта?» — Тебе не понравится Калькутта, — ответил наконец Канаи. — Тебе там будет неуютно. От Кушум Канаи узнал, что вскоре в Лусибари приедет бродячий театр с представлением «Слава Бон Би́би». Он пару раз слышал на острове об этой истории, но без подробностей. Когда он спросил Кушум, та потрясенно ахнула: — Ты что, не знаешь истории Бон Биби? — Нет. — Но тогда к кому же ты обращаешься, когда тебе страшно? Не сумев разобраться, какая тут связь, Канаи сменил тему. Но вопрос не давал ему покоя, и чуть позже он спросил Нирмола, что это за история с Бон Биби. Нирмол легкомысленно отмахнулся: — Это просто местная сказка. Не морочь себе голову. Заблуждения и предрассудки, только и всего. — Но все же расскажи мне. — На этот счет тебе лучше расспросить Хорена. Вот он тебе с радостью расскажет, что Бон Биби правит джунглями, что тигры, крокодилы и прочие животные исполняют ее повеления. Ты не замечал маленькие святилища возле здешних домов? Статуи — это изображения Бон Биби. Казалось бы, в таком месте люди будут более внимательны к подлинным чудесам окружающего мира. Но нет, они предпочитают воображаемые чудеса богов и святых. — Но расскажи мне эту легенду, — упрашивал Канаи. — О чем она? Что там происходит? — Да обычная ерунда, — нетерпеливо отмахнулся Нирмол. — Боги, святые, животные, демоны. Неохота время тратить. Лучше сам выясни. Ступай на представление. Сцену для «Славы Бон Биби» возвели на просторном мейдане Лусибари, между Гамильтон-Хаус и школой. Конструкция была настолько простой, что на ее сооружение ушло меньше дня. Пол — несколько досок — был уложен на козлы и окружен открытыми лесами из бамбуковых шестов. Во время представления на этих шестах вывешивали полотнища расписной ткани. Они служили задником и одновременно ширмой для актеров, чтобы те могли спокойно есть, курить и переодеваться незаметно для зрителей. Несколько больших шипящих газовых ламп освещали сцену, а музыкальное сопровождение обеспечивал кассетный магнитофон с динамиками. Ночь в Лусибари начиналась, как правило, рано. Свечи и лампы были дороги, ими пользовались как можно реже. Люди ужинали в сумерках, и к тому времени, как опускалась темнота, остров уже затихал, не считая отдельных звериных рыков, разносящихся над водой. По этой причине ночное развлечение было значительным событием, предвкушение которого доставляло не меньше удовольствия, чем само представление. Множество жителей острова, и среди них Канаи с Кушум, бодрствовали допоздна, чтобы попасть на спектакль. Самый большой сюрприз ожидал Канаи прямо в начале действия. Потому что история богини-тигрицы начиналась не на небесах, не на берегах Ганги, как все знакомые ему мифологические сказания. Вместо этого вступительная сцена разворачивалась в Аравии, и задник был расписан мечетями и минаретами. Местом действия была Медина, самый священный город в исламе; здесь жил человек по имени Ибрагим, бездетный, но благочестивый мусульманин, который вел суровую жизнь суфийского факира, аскета. Благодаря вмешательству архангела Гавриила Ибрагим стал отцом благословенных близнецов, Бон Биби и Шаха Джо́нго́ли. Когда близнецы достигли совершеннолетия, архангел принес им весть, что они избраны для божественной миссии: они должны отправиться из Аравии в «страну восемнадцати отливов», — чтобы сделать ее пригодной для жизни людей. Итак, избранные Бон Биби и Шах Джонголи пустились в путь к мангровым лесам Бенгалии, облаченные в простые одежды странствующих суфиев. В джунглях «страны восемнадцати отливов» в те времена царствовал До́ккин Рай, могущественный демон, который властвовал над каждым существом, обитавшим здесь, — каждым животным, гулем [50] , призраком и злым духом. К человечеству он питал ненависть, помноженную на ненасытные желания, ибо к удовольствиям, которые доставляла человеческая плоть, он испытывал жажду, не знавшую границ. И вот однажды Доккин Рай услышал в джунглях странные новые голоса, возвещавшие азан, мусульманский призыв на молитву, так ему стало известно, что Бон Биби и Шах Джонголи явились в его владения. Подняв свои орды, разгневанный демон напал на пришельцев, но лишь для того, чтобы быть разбитым в решающем сражении. Однако, победив, Бон Биби проявила милосердие и решила, что половина страны отливов останется дикой; эту часть леса она оставила Доккину Рай и его ордам демонов. Остальное же провозгласила своим, и вскоре под ее правлением этот некогда непроходимый лесной край стал безопасен для поселенцев-людей. Так был наведен порядок в стране восемнадцати отливов, и две ее половины, дикая и обихоженная, существовали в строгом равновесии. Все было хорошо, пока не вмешалась человеческая жадность и не нарушила этот порядок. На окраинах страны отливов жил человек по имени Дхо́на, который собрал флот из семи лодок в надежде попытать счастья и сколотить состояние в джунглях. Флот Дхоны уже готов был к отплытию, когда выяснилось, что в команде не хватает ровно одного члена экипажа. Единственным, кто оказался под рукой, был юный парень по имени Ду́ки, «печальный», имя как нельзя более подходящее, ибо этот мальчик вечно был жертвой несчастий — еще в детстве он потерял отца и теперь жил в крайней нищете со своей старой и больной матерью. С величайшей неохотой старуха отпустила сына и на прощанье дала ему последний совет: если попадет в беду, он должен обратиться к Бон Биби — она заступница слабых и мать милосердия для бедняков, она непременно придет к нему на помощь. Экспедиция отправилась в путь и петляла по рекам страны отливов, пока в конце концов не приплыла к острову под названием Ке́доха́ли Чар. Так случилось, что этот остров попал на территорию Доккина Рай, и, неведомо для моряков, царь демонов уже приготовил для них сюрприз. Едва они вошли в лес, начали происходить странные вещи: они увидели полновесные ульи, свисающие с ветвей, но стоило приблизиться, как ульи исчезали, чтобы появиться вновь на некотором отдалении. Люди не смогли добраться ни до одного, и Дхона впал в отчаяние. Но ночью Доккин Рай явился Дхоне во сне и предложил договор, согласно которому каждый из них сможет выполнить желание другого. Демон хотел получить мальчика, которого привез с собой Дхона, — прошла целая вечность с тех пор, как он мог утолить голод человеческими созданиями, и его терзало желание ощутить вкус плоти Дуки. Взамен он обещал Дхоне богатство, которое и вообразить невозможно, столько добра, сколько тот сможет увезти на своих лодках. Одержимый жадностью Дхона согласился на сделку, и в тот же миг все лесные создания, демоны и призраки, даже сами пчелы, принялись грузить на суда Дхоны мед и воск. Вскоре лодки были полны и не вмещали больше, и настал черед Дхоны выполнить свою часть сделки. Позвав Дуки, он велел ему сойти на берег и набрать хвороста. Мальчику ничего не оставалось, как подчиниться, а по возвращении он обнаружил, что худшие его опасения подтвердились: лодки исчезли. И тут, пока он стоял в одиночестве, загнанный в ловушку между рекой и лесом, взгляд его уловил мерцание черного и золотого — его выслеживал тигр, скрывавшийся в зарослях на дальнем берегу, этим животным был не кто иной, как Доккин Рай в обличье тигра. Демон, сотрясая ревом лес, бросился на жертву. При виде огромной туши и громадных брылей, развевающихся на ветру, словно паруса, смертельный ужас охватил душу Дуки. Но, даже теряя сознание, он вспомнил прощальные слова матери и воззвал: «О Мать Милосердия, Бон Биби, спаси меня, приди ко мне!» Бон Биби была далеко, но в одно мгновение преодолела водные просторы. Она воскресила мальчика, усадив его себе на колени, в то время как ее брат Шах Джонголи жестоко покарал демона. Затем, перенеся Дуки к себе домой, она выходила и вылечила его. А когда юноше пришло время возвращаться домой, отправила его обратно к матери с бесценными сокровищами — медом и воском. Так Бон Биби показала миру, что закон леса состоит в том, что богатые и жадные будут наказаны, а бедные и праведные — вознаграждены. Канаи ожидал, что ему будет скучно на этом деревенском развлечении, ведь в Калькутте он привык ходить в такие театры, как Академия изящных искусств, и в кинотеатры вроде «Глобуса». Но, к своему огромному удивлению, он был полностью захвачен действием. Страх, который он испытал, когда демон напал на Дуки, был настоящим, хотя в тигре не было ничего убедительного и ясно было видно, что это никакой не зверь, а человек в тигриной маске, одетый в раскрашенную полосатую ткань. Не менее реальными были и слезы радости и благодарности, которые потекли из его глаз, когда рядом с Дуки появилась Бон Биби. И Канаи был не один такой — все зрители плакали, хотя явление Матери Милосердия вовсе не было неожиданным. Напротив, публике пришлось даже поторопить ее, потому что, когда Дуки рухнул без чувств, а тигр готов был сожрать его, актриса задержалась, склонившись над краем сцены, чтобы выплюнуть изо рта большой комок паана. Но развитие сюжета было таким, что ничто, казалось, не имело значения, и задолго до окончания спектакля Канаи понял, что хочет посмотреть его еще раз. Последнее представление «Славы Бон Биби» стало особым событием, на него приехали люди и с других островов. Собралась гораздо более шумная толпа, чем в остальные дни, и Канаи держался у края площади, наблюдая издалека. К этому времени он знал первую часть спектакля достаточно хорошо, чтобы она ему наскучила. В какой-то момент он задремал, а проснувшись, обнаружил, что сидит рядом с Кушум. — Что происходит? — прошептал он. — До какого места они добрались? Ответа не последовало, девочка была настолько зачарована действием, что, казалось, не замечала его присутствия. Ее увлеченность происходящим побудила Канаи глянуть на сцену, и он понял, что проспал дольше, чем предполагал. Действие было в самом разгаре: Дхона и его флотилия приплыли на Кедохали Чар, и вскоре он должен был заключить сделку с демоном. — Кушум? — шепотом позвал Канаи и, когда она на мгновение обернулась к нему, в сиянии газовых ламп увидел, что девочка кусает губы, а лицо ее залито слезами. Канаи, на собственном опыте убедившийся, какие чувства может вызвать эта история, не особенно удивился, что она плачет. Но когда Кушум вдруг уткнулась лицом в колени, Канаи понял, что дело не только в спектакле. И потому, не раздумывая, а лишь желая утешить, Канаи протянул руку, намереваясь нащупать ее пальцы. Но там, где он ожидал встретить ладонь, его кулак запутался в складках ее платья. Пальцы отчаянно забились, когда он попытался их высвободить, и, не найдя пути на волю, наткнулись на нечто мягкое и теплое. Шок, вызванный этим прикосновением, поразил обоих, как электрический разряд. Подавив крик, она вскочила на ноги и, спотыкаясь, бросилась в темноту. Он побежал было за ней, но некий сокровенный инстинкт благоразумия подсказал, как это может выглядеть в глазах окружающих. Выждав пару минут, Канаи рассеянно двинулся в противоположном направлении. Сделав круг в темноте, он перехватил ее возле строений Гамильтон-Хаус. — Кушум, подожди! Стой! Света от далеких теперь газовых фонарей хватало, чтобы разглядеть, как она ковыляет вперед, время от времени оборачиваясь, чтобы вытереть нос о плечо. — Кушум, — крикнул он, чуть понизив голос, — стой! — Поравнявшись с девочкой, Канаи ухватил ее за локоть. — Это была ошибка. Кушум остановилась, и он приготовился к потоку упреков. Но она ничего не сказала, и, заглянув в ее глаза, Канаи понял, что его оплошность просто случайно совпала с ее смятением, а горе ее проистекает из гораздо более глубокого источника, чем неловкое мальчишеское прикосновение. Они были уже совсем близко к воротам Гамильтон-Хаус. Повинуясь порыву, Канаи перелез через ворота и махнул рукой Кушум: — Давай. Пошли. Поколебавшись мгновение, она послушалась, Канаи взял девочку за руку, и они побежали по замшелым плитам, обрамлявшим пруд, к ступеням, ведущим к дому. Поднявшись на веранду, оба сели на пол, прислонившись спиной к старой деревянной стене. С этого места им отлично виден был мейдан, они даже видели Дуки, лежащего ничком на сцене и умоляющего Бон Биби спасти его. Первой заговорила Кушум. — Я тоже ее звала, — сказала она. — Но она так никогда и не пришла. — Кто? — Бон Биби. В тот день, когда мой отец погиб. Я все видела, это случилось прямо у меня на глазах, и я звала ее снова и снова… Это был обычный день, такой же, как прочие, и все произошло при ярком свете пылающего полуденного солнца. В доме были деньги и еда, потому что лишь накануне отец вернулся с долгой и успешной рыбалки, единственная неприятность, о которой он рассказал, состояла в том, что он потерял свою гамчу. Отец хотел поесть как следует, поэтому мать приготовила рис, дал и овощи, но когда пришло время готовить рыбу, дрова закончились. Услышав об этом, отец пришел в ярость: уже много дней он не ел нормально и не собирался сейчас оставаться без обеда. Он вылетел из дома, сказав, что скоро вернется с дровами. Их хижина стояла с подветренной стороны дамбы, на берегу узкой протоки, всего десять-пятнадцать минут гребли — и можно добраться до леса на другом берегу. Хотя это был заповедник, жители деревни обычно собирали там хворост. Кушум вышла из дома следом за отцом и стояла на дамбе, наблюдая, как он гребет через реку. Это заняло больше времени, чем обычно, потому что дул сильный встречный ветер. Отец подталкивал лодку к берегу, когда она увидела его — не всего зверя целиком, но мерцающую черным и золотым шкуру, вполне достаточно, чтобы понять, что он там. — Ты хочешь сказать, — перебил Канаи, — что ты увидела… Но прежде, чем он успел произнести слово бах , тигр, девочка закрыла ему рот ладонью: — Не произноси этого слова, сказать его — значит призвать. Зверь скрывался среди деревьев, растущих вдоль берега, и, судя по тому, куда он двигался, следил за лодкой, плывущей по реке. При первом же крике Кушум мать и многие другие выбежали на дамбу. Но отец, которому и предназначался предупреждающий крик Кушум, не расслышал его из-за ветра, дувшего в другую сторону. За несколько минут на дамбе собралось множество людей, и все они видели то же, что и Кушум, — зверь выслеживал ее отца. Мужчины помчались сталкивать лодки в воду, пока женщины кричали, колотили в сковородки и горшки, производя как можно больше шума. Но все без толку, потому что ветер дул им в лицо, ни звука не доносилось до человека на другом берегу. Хищник тоже находился с наветренной стороны от жертвы, и все видели, как поблескивает его шерсть, по мере того как зверь подбирался все ближе. Из-за собственного очень характерного запаха тигр умел ловко справляться с ветром и понимал, что люди на другом берегу бессильны против его порывов. Так велика была его уверенность, что на последнем отрезке зверь вышел из укрытия и потрусил по берегу, на виду у всех. Нацелившись на добычу, он больше не заботился о скрытности, и это само по себе было поразительное зрелище, почти беспрецедентное, поскольку большие кошки страны приливов были подобны призракам, никогда не обнаруживая своего присутствия, разве что следами, звуками и запахами. Их так редко видели, что, как говорили, лицезреть тигра это все равно что умереть, — и в самом деле это зрелище заставило нескольких женщин упасть в обморок. А Кушум рухнула на колени и принялась шептать: «Помоги, Мать Милосердия, о Бон Биби, спаси моего отца». Она закрыла глаза, поэтому не видела финала, но все слышала. Из-за ветра звуки, сопровождавшие кончину, разносились над водой с невероятной четкостью: Кушум слышала рев, от которого застыл на месте ее отец; слышала его крик о помощи — ба́чао! [51] Слышала, как хрустнули кости, когда зверь ударил лапой по его шее; слышала треск мангровых зарослей, когда хищник поволок тело в лес. И все это время она, не останавливаясь, повторяла имя Бон Биби. На ноги ее поднял Хорен. — Бон Биби услышала тебя, — сказал он. — Иногда это означает, что она решает призвать тех, кто дорог ей. Люди вроде твоего отца, ба́улы [52] , они всегда уходят первыми. Тело Кушум сжалось, пока она рассказывала эту историю, она сникла, прижавшись к плечу Канаи, он чувствовал ее волосы на своей коже. Рассказ вызвал в нем бурю эмоций, которые стиснули горло. Он хотел сжать ее в объятиях, укрыть от горя, хотел утереть ее слезы, хотел, чтобы его тело стало заслоном между нею и остальным миром. Это было самое сильное физическое ощущение из всех, что он испытывал в жизни, эта потребность укрыть, защитить, телесно выразить свое сочувствие. Он коснулся ее глаз губами, и нежность и тепло были такими, что он не мог остановиться: он обнял ее, привлек к себе, прижался головой к ее голове. Внезапно они услышали топот бегущих ног, взбегающих по тиковой лестнице бунгало Гамильтона. — Кушум! Кушум! — звал ее Хорен хриплым шепотом. — Да, я здесь. — Кушум встала. Перед ними возник запыхавшийся Хорен. — Кушум, нам нужно идти. Я видел Дилипа — он здесь со своими людьми, ищет тебя. Тебе тут небезопасно. Нужно бежать. Хорен присел на корточки перед Канаи и наставил палец прямо ему в лицо. — А что до тебя, малыш, — если ты кому-нибудь расскажешь, куда она ушла или с кем, ты тоже не будешь в безопасности. Понял? Не дожидаясь ответа, он схватил Кушум за руку и побежал с ней прочь. Это был последний раз, когда Канаи видел Кушум. На следующий день Нирмол объявил мальчику, что его ссылка закончилась и его забирают обратно в Калькутту. ВООДУШЕВЛЕНИЕ Хотя луна была всего лишь в третьей четверти, ее сияние на поверхности реки было таким ярким, что казалось, будто вода светится изнутри. Ночь была прохладной, но безветренной, и ни звука не доносилось с берега. Сонно ворочаясь на неудобном ложе, Пия поправила сари, служившее ей подушкой, и обнаружила, что голова ее лежит на деревянном носу лодки. Внезапно сон прервал какой-то непрекращающийся скребущий, царапающий звук, он вибрировал в деревяшках, просачиваясь откуда-то снизу. Пии понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что этот шум исходит от живого груза — в трюме возились крабы. Она слышала постукивание их панцирей, цокот клешней, шорох листьев и веток, как если бы вдруг стала великаном, прислушивающимся к суете подземного города. Лодка качнулась, словно под чьим-то весом, и, глянув назад, Пия увидела Фокира, который сидел по центру суденышка, набросив на плечи одеяло, как плащ-палатку. Пия думала, что он спит под навесом, но, судя по каменной неподвижности тела, сидел он там уже давно. Фокир, должно быть, почувствовал ее взгляд, потому что повернулся в ее сторону и, увидев, что она проснулась, улыбнулся одновременно виновато и самоиронично. Пии стало тепло при мысли, что он сидит тут, охраняя ее сон и сон Тутула. Она вспомнила, как его рука коснулась ее в воде и как яростно она начала отбиваться, пока не сообразила, что это не хищник ее схватил, а человек, которому можно доверять, который не причинит ей вреда. Вспоминая все это, Пия с удивлением подумала, что прошло всего несколько часов с того момента, как она упала в реку. Воспоминания вызвали дрожь, она закрыла глаза, и будто вода вновь сомкнулась вокруг нее, она вновь оказалась в тех текучих мерцающих глубинах, где солнечный свет не имел направления и невозможно было понять, где верх, а где низ. Пия почувствовала, что лодка под ней колышется, и поняла, что это она сама дрожит. Попыталась успокоиться, глубоко вдыхая, но тут ощутила твердое прохладное прикосновение к плечу, и это тоже странным образом напомнило о падении, потому что она знала — это Фокир. Открыв глаза, встретила его встревоженный взгляд и попыталась выдавить улыбку, но получилась лишь гримаса, поскольку тело ее продолжало конвульсивно содрогаться. Она чувствовала, как нарастает тревога Фокира, потому положила свою ладонь на его, он крепко сжал ее руку и вытянулся рядом. Его крепкий соленый, пропитанный солнцем запах ударил ей в ноздри, а сквозь разделявшее их одеяло она ощущала, какие острые у него ребра. Его тело словно прогревало укрывавшую ее ткань, рассеивая холодное вязкое ощущение, охватившее ее. Когда дрожь утихла, она резко села, смущенная. Он тут же отстранился, и Пия поняла, что он смущен не меньше. Пия хотела придумать, как бы дать ему понять, что все в порядке, все правильно, никакой ошибки, ничего дурного не случилось, но смогла лишь шумно откашляться и поблагодарить. А потом, к счастью, словно спасая ее от неловкой ситуации, Тутул вскрикнул во сне. И Фокир тут же метнулся успокаивать сына. Пия опустила голову на скомканное сари, служившее ей подушкой, и ей почудилось, что в складках ткани она чует присутствие хозяйки одежды, как если бы эта женщина внезапно материализовалась на лодке. Пия рада была думать, что могла бы сказать ей то же самое, что Фокиру, — что ничего дурного не случилось, ровным счетом ничего не произошло. А что вообще могло случиться? Хотя ей мало что было известно о Фокире, она знала, что у него есть ребенок и что он женат. Для нее же самой ничто не могло быть более неуместным, чем мысль о личных отношениях. Она была в экспедиции, в полевых условиях, — именно исключение личных связей превращало это место в рабочее, и граница между ними была отмечена табу, которое она не могла нарушить, разве что рискуя предать свое призвание. Когда наутро Пия проснулась, лодка уже плыла. Открыв глаза, она обнаружила, что результатом встречи холодного ночного воздуха и теплой воды стал густой туман. Она не видела ничего дальше собственных ног, одеяло намокло от росы. Только по слабому свечению в восточной части неба можно было догадаться, что солнце уже встало. Пия поразилась, как Фокир может вести лодку при такой плохой видимости, но он определенно хорошо знал эти воды, чтобы интуитивно находить путь вдоль речных берегов. Не было никакой нужды вставать, так что она позволила себе еще подремать. Вскоре лодка остановилась, и Пия снова проснулась. Приподняв голову, она увидела, что туман по-прежнему плотный и вокруг ничего не различить. За кормой раздался звук спускаемого якоря, и она рассеянно подумала, почему это Фокир решил остановиться здесь. Может, они добрались до участка открытой воды, где невозможно править лодкой в тумане? Пия уже засыпала опять, когда услышала нечто, заставившее ее резко сесть. Приложив ладонь к уху, она напряженно прислушалась, и вот звук раздался снова, тихий плеск воды, а потом приглушенное фырканье, словно кто-то сморкался в толстый комок салфеток. — Черт! Она приподнялась на коленях и внимательно всмотрелась в туман. Пара минут сосредоточенности, и стало понятно — вблизи лодки несколько дельфинов. Звуки доносились с разных сторон и вроде бы перемещались, некоторые были слабыми и отдаленными, другие — совсем рядом. Пия провела уйму времени, слушая эти глухие похрюкивания, и совершенно точно знала, что это такое, подобные звуки издает только иравадийский дельфин, Orcaella brevirostris . Очевидно, стая странствующих Orcaella решила ненадолго задержаться возле лодки. Вечно ей так везет — все происходит ровно в тот момент, когда ничего не разглядишь дальше вытянутой руки. По опыту подобных встреч Пия знала, что через считаные минуты дельфины забеспокоятся и наверняка исчезнут, прежде чем она успеет распаковать свое оборудование. — Фокир! Она окликнула его встревоженным шепотом, просто чтобы убедиться, что и он расслышал звуки. Лодка качнулась — Фокир направился к ней на нос. Но Пия все равно вздрогнула, когда он появился из тумана, его голова будто плыла на облаке, а вокруг шеи вились струйки тумана. — Послушай! — Чтобы он понял она приложила руку к уху, а затем вытянула в направлении шума. Фокир кивнул, не выказав ни малейшего удивления, словно в этой встрече не было ничего неожиданного, он всегда знал, что тут появятся дельфины. Может, это и было то место, куда он направлялся накануне вечером с намерением показать ей дельфинов? Это озадачило Пию еще больше. Откуда ему было знать, что они наткнутся на стаю Orcaella именно сейчас и точно в этом месте? Конечно, не исключено, что дельфины часто заплывали в эти воды, но даже если так, как он мог предугадать, что стая окажется здесь ровно в этот день и в это время? Мигрирующие Оrcaella совершенно непредсказуемы в своих перемещениях. Пия решила на время отложить вопросы. Сейчас нужно было зафиксировать все данные, которые можно извлечь из этого тумана. Несмотря на экстренные обстоятельства, движения Пии были неторопливы и методичны, когда она приступила к распаковке оборудования. Как раз когда она закрепляла стопку таблиц на планшете, совсем рядом с лодкой всплыл дельфин, на Пию даже попали брызги от его дыхания. Она разглядела спинной плавник и закругленную морду. Сомнений не осталось, это точно Оrcaella . Хотя Пия с самого начала была уверена, все равно неплохо получить визуальное подтверждение. Животное вынырнуло так близко, что оставалось только вытянуть руку, чтобы зафиксировать показания на мониторе. Пия быстро записала цифры. Даже если дельфины улетучатся прямо сейчас, эти данные станут доказательством. К этому времени туман почти рассеялся, отлив достиг нижней точки, и оказалось, что до берега не больше нескольких сотен метров. Фокир остановил лодку в месте, где берег изгибался, как внутренняя сторона локтя, образуя длинный участок спокойной воды в излучине реки. Пия поняла, что якорь брошен на единственном оставшемся глубоком месте. Оно представляло собой область в форме бумеранга примерно в километр длиной. На этом участке и кружили дельфины, будто в границах невидимого бассейна. Рассветный туман вскоре стал таким же далеким воспоминанием, как и ночная прохлада. Илистые берега и лес задерживали движение воздуха, ни дуновения не просачивалось к воде. В этой неподвижности река, казалось, родила второе солнце, так что от поверхности воды исходило почти столько же жара, как с безоблачного неба над головой. Когда температура достигла пика, подземные потоки жизни, бурля, поднялись на поверхность ближайших илистых отмелей, и легионы крабов суетливо ринулись разбирать богатый улов из листьев и прочего мусора, оставленного отливом. К полудню у Пии накопилось достаточно данных для уверенного предположения о размерах стаи. Она насчитала семь особей, но среди них была пара, которая, похоже, держалась в тандеме, обычно всплывая одновременно. Один из дельфинов был поменьше остальных, и Пия решила, что это детеныш — возможно, слишком юный, чтобы плавать независимо от матери. Раз за разом она наблюдала, как он штопором выныривает на поверхность, высовывая из воды маленькую голову, — верный признак, что ему еще предстояло научиться ровно дышать. Сердце у нее замирало всякий раз, как она видела эту маленькую голову, — мысль, что популяция по-прежнему размножается, не могла не воодушевлять. Животные почти не отваживались отплывать от излучины, почему-то предпочитая кружить на этом небольшом участке воды. И не присутствие лодки удерживало их — какой бы интерес они к ней ни испытывали, он давно угас. Так почему они тут? Что привело их сюда и чего они ждут? Все это было очень загадочно, и Пия интуитивно понимала, что происходит нечто крайне любопытное — что-то, что может оказаться важным для понимания иравадийских дельфинов и особенностей их поведения. Ей просто нужно разгадать, что именно. МОРИДЖАПИ Солнечный свет, льющийся в незашторенное окно, разбудил Канаи вскоре после рассвета. Чуть позже, умывшись и переодевшись, он спустился вниз и постучал в дверь Нилимы. Голос, ответивший ему, был непривычно дрожащим: — Кей? [53] — Это я, Канаи. — Заходи. Дверь открыта. Канаи вошел и увидел, что Нилима, уставившись куда-то в пустоту, сидит в постели, под боком куча подушек, а ноги закутаны большим пледом. На прикроватной тумбочке чашка с чаем и рядом блюдце с печеньем. Нигде не видно ни одежды, ни личных вещей, зато повсюду стопки книг и папок — под кроватью, на полу и даже в москитной сетке. Комната выглядела предельно утилитарно, с минимумом мебели, только книжные и картотечные шкафы. Если бы не большая кровать с москитной сеткой, помещение легко было принять за продолжение офиса фонда. — Ты неважно выглядишь, — сказал Канаи. — За доктором послали? — Это лишь простуда. — Нилима высморкалась в платочек. — Зачем мне доктор? Чтобы сообщить об этом? — Не надо было тебе вчера ездить в Каннинг, — вздохнул Канаи. — Чересчур большая нагрузка. Тебе нужно больше заботиться о своем здоровье. Нилима нетерпеливо отмахнулась: — Довольно обо мне. Садись-ка и расскажи, как поживаешь. Ты хорошо спал? — Нормально. — А конверт? — нетерпеливо воскликнула она. — Нашел его? — Да. В точности там, где ты сказала. — Ну тогда бол то ре [54] , рассказывай, — велела Нилима. — Это стихи или рассказы? Судя по ожиданию, прозвучавшему в голосе, Нилима всерьез надеялась, что благодаря содержимому найденного ею конверта литературная репутация ее мужа будет посмертно восстановлена. Канаи больно было ее разочаровывать, и он попытался максимально смягчить новость. — Вообще-то это не совсем то, чего я ожидал. Я думал, найду стихи, эссе, рассказы. Но вместо этого обнаружил нечто вроде дневниковых записей. Они написаны в тетрадке — обычной кхата, как у школьников. — О? — Нилима обреченно вздохнула. — А когда написан дневник? Там сказано? — Да, в семьдесят девятом. — В семьдесят девятом? — Нилима помолчала, обдумывая. — Но это год его смерти. Он умер в июле. Ты уверен, что дневник написан в тот год? — Да. А почему это тебя удивляет? — Я объясню тебе почему. Потому что это единственный год в его жизни, когда он вообще ничего не писал. Годом раньше он ушел с поста директора школы Лусибари, и это было для него трудное время. Почти три десятка лет школа была всей его жизнью — с того времени, как мы приехали в Лусибари. Он вел себя странно тогда. Ты же знаешь, некогда он пережил психическое расстройство, поэтому меня тревожило его поведение. Порой пропадал на целый день, а потом не мог вспомнить, где был. В тот год он пребывал в таком смятении. И был совершенно не в состоянии писать. — Может, у него случился краткий период прояснения, — предположил Канаи. — У меня создается впечатление, что весь дневник был написан за день или два. — А даты известны? — Нилима пристально глянула на него. — Да. Он начал писать утром 15 мая 1979 года. В месте под названием Мориджапи. — Мориджапи! — ахнула Нилима. — Ну да. Расскажи, что там произошло. Мориджапи, сказала Нилима, это остров в стране отлива, пару часов на лодке от Лусибари. Он входил в состав той части Шундарбун, где был создан заказник для тигров, но, в отличие от многих таких островов, до него легко было добраться. В 1978 году на Мориджапи вдруг появилось множество народу. Там, где прежде вообще не было населения, внезапно, почти в одну ночь, объявились тысячи людей. За несколько недель они расчистили мангровые заросли, построили бад и возвели хижины. Это случилось так быстро, что поначалу никто даже не знал, кто эти люди. Но со временем выяснилось, что они беженцы, родом из Бангладеш. Некоторые прибыли в Индию после Разделения, другие перебрались позже. В Бангладеш они были беднейшими из сельских жителей, которых угнетали и эксплуатировали как мусульмане-националисты, так и индуисты из высших каст. — Большинство из них были далитами, как мы сейчас говорим, — рассказывала Нилима. — А тогда мы называли их хариджан , неприкасаемые. Но эти беженцы, прибывшие на остров Мориджапи, бежали не из Бангладеш; а из лагеря для переселенцев в Центральной Индии. После раздела Индии власти поместили беженцев в местечке Да́ндакара́нья, далеко в лесах Ма́дхья Праде́ш, в сотнях километров от Бенгалии. — Они называли это «лагерь переселенцев», — продолжала Нилима. — Но люди говорили, что место было больше похоже на концлагерь или тюрьму. Беженцев охраняли, и им запрещено было покидать территорию. На тех, кто пытался бежать, устраивали охоту. Почва была каменистой, и все вокруг совсем не таким, к чему они привыкли. Беженцы не говорили на языке тех краев, а местные жители относились к ним как к пришельцам-захватчикам, нападали с луками и стрелами и с другим оружием. Много лет бедные люди мирились с такими условиями. А затем, в 1978 году, часть из них организовалась и вырвалась из лагеря. На поездах и пешком они двинулись на восток в надежде обосноваться в Шундарбун. И для своего поселения выбрали Мориджапи. Ранее в тот год в Западной Бенгалии пришло к власти правительство Левого фронта, и беженцы, наверное, предполагали, что не встретят серьезных возражений со стороны правительства штата. Но просчитались. Власти заявили, что Мориджапи — это охраняемый лесной заповедник, и продемонстрировали непреклонную решимость изгнать поселенцев. В течение примерно года произошла серия столкновений между поселенцами и правительственными силами. — И финальное сражение, — сказала Нилима, — если я правильно помню, случилось в середине мая именно того года, 1979-го. — И ты думаешь, что Нирмол находился там в это время? — Канаи умолк, прикидывая другую возможность. — Или, по-твоему, это были просто его фантазии? — Не знаю, Канаи. — Нилима, опустив голову, рассматривала свои руки. — Правда не знаю. В тот год он стал совсем чужим. Не разговаривал со мной. Все скрывал. Я как будто стала ему врагом. Канаи видел, что Нилима вот-вот расплачется, и всем сердцем сочувствовал ей. — Тебе, должно быть, очень тяжело пришлось. — Это так. Я видела, что он вроде как помешался на Мориджапи, и очень нервничала из-за этого. Я знала, что случится несчастье, и просто хотела уберечь его. — Все равно не понимаю. — Канаи почесал голову. — Почему это вызвало у него такой интерес? Нилима помедлила с ответом. — Ты, наверное, помнишь, Канаи, — проговорила она наконец, — что в юности Нирмол был захвачен идеей революции. Люди такого склада, даже порвав со своей партией и товарищами, никогда не отказываются от самой идеи — это тайное божество, которое правит их сердцем, то, что поддерживает в них жизнь. Они упиваются опасностью, изысканной рафинированной болью. Для них это то же, что роды для женщины или война для наемника. — Но ведь эти поселенцы не были революционерами, верно? — Нет, — согласилась Нилима, — вовсе нет. Цели их были довольно просты. Они хотели лишь немного земли, чтобы жить на ней. Но ради этого они готовы были противостоять правительству. Они готовы были сопротивляться до конца. Этого было достаточно. Никогда еще Нирмол не оказывался так близко к революции. И отчаянно хотел быть частью ее. Возможно, это стало для него способом отсрочить осознание своего возраста. Канаи с трудом совмещал кроткого человека в дхоти из своих воспоминаний с этим образом революционера. — Ты пыталась урезонить его? — Разумеется. Но он говорил: «Ты объединилась с властями, ты начала думать, как они. Вот что случается, когда занимаешься такой „социальной работой“, чему ты отдала все эти годы. Ты потеряла из виду действительно важное». Нилима прикрыла глаза, вспоминая презрение, с которым муж отвергал дело ее жизни. Она отвернулась, скрывая слезы. — Мы были словно два призрака, живущие в одном доме. В итоге он как будто хотел лишь причинить мне боль. Только подумай, Канаи, почему еще он настоял на том, чтобы оставить эту тетрадь тебе, а не мне? — Не знаю, что сказать… Канаи подумал, что Нирмол хотел оставить тетрадь ему, потому что племянник воплощал для него связь с равнодушным миром. Он ни на миг не допускал возможность, что Нирмол намеревался ранить этим Нилиму. Сама эта мысль ужасала его. Он всегда считал Нирмола эксцентричным, но и представить не мог, что тот способен на злобу или жестокость, особенно по отношению к собственной жене. Как и все, он всегда считал, что Нилима и Нирмол счастливы в браке, что они благополучная, хотя и необычная пара. Сейчас Канаи осознал, что такое впечатление создавалось лишь потому, что Нирмол никогда не покидал Лусибари, потому они и могли поддерживать эту иллюзию. При мысли о том, что пережила Нилима за эти годы, комок подкатил у него к горлу. — Послушай, — сказал Канаи, решительно вставая, — я прямо сейчас отдам тебе эту тетрадь. Можешь оставить ее или выбросить — делай что хочешь. А я не желаю больше иметь с ним ничего общего. — Нет, Канаи! — воскликнула Нилима. — Сядь. — Потянувшись, она ухватила его за руку и усадила обратно на стул. — Канаи, послушай меня. Я всегда старалась исполнить свой долг перед Нирмолом, и для меня очень важно, чтобы его последняя воля не была нарушена. Я не знаю, почему он хотел, чтобы ты получил тетрадь, я не знаю, что в ней, — но так и должно быть. Канаи неловко было заводить разговор о Кушум, но он не видел, как этого избежать. — Скажи, — осторожно начал он, — как ты думаешь, Кушум могла иметь к этому какое-то отношение? Нилима вздрогнула при упоминании имени. — Ходили слухи, Канаи. Да, не могу отрицать. — Но как Кушум оказалась на Мориджапи? — Не знаю, как это случилось. Но как-то оказалась. — А ты видела ее с тех пор, как она поселилась там? — Да, — кивнула Нилима, — но лишь один раз. Она приходила ко мне, вот в эту самую комнату. Дело было в 1978 году. Как-то утром она работала за столом, когда вошла медсестра и сообщила, что к ней посетительница, которая утверждает, что знакома с ней. Нилима спросила, как зовут гостью, но медсестра не знала. «Ладно, — согласилась Нилима, — зови ее». Спустя несколько минут дверь открылась, впуская молодую женщину и ребенка, мальчика лет четырех-пяти. Женщине на вид было лет двадцать, но она была в белом сари, без браслетов на руках и хны на волосах, и где-нибудь в другом месте Нилима сразу поняла бы, что перед ней вдова, но на Лусибари в этом нельзя быть уверенной. Отчего-то женщина показалась ей смутно знакомой — не столько лицом, сколько выражением глаз, однако имени ее Нилима не могла вспомнить. Когда гостья склонилась коснуться ее стоп, Нилима спросила: — Ну теперь скажи, кто ты? — Машима, — последовал ответ, — меня зовут Кушум. Вы меня не помните? — Кушум! — И Нилима тут же напустилась на нее: — Почему ты не прислала весточку, Кушум? Куда ты подевалась? Ты что, не знаешь, что мы тебя искали? Кушум лишь засмеялась. — Машима, слишком долго рассказывать. Столько в письме не напишешь. Она распрямилась, и Нилима увидела, что девочка, которую она знала, превратилась в крепкую и стройную ясноглазую женщину. — А кто этот мальчик, Кушум? — Это мой сын. Его зовут Фокир — Фокирчанд Мандол. — А его отец? — Его отец погиб, Машима. Теперь у него осталась только я. Нилима была рада видеть, что преждевременное вдовство не лишило Кушум жизнерадостности. — Раскажи, Кушум, что привело тебя сюда? Тогда-то Кушум и призналась, что живет на Мориджапи, и она приплыла на Лусибари в надежде убедить Нилиму отправить поселенцам медицинскую помощь. Нилима сразу насторожилась. Она объяснила, что хотела бы помочь, но это невозможно. Правительство дало понять, что не остановится ни перед чем, чтобы изгнать поселенцев, и любой, кого заподозрят в помощи им, наверняка попадет в беду. Нилима должна думать о больнице и Женском союзе, она не может себе позволить конфликтовать с властями. Ей нужно заботиться о высшем благе. Через полчаса Кушум ушла, и больше никогда Нилима ее не видела. — А что случилось потом? — спросил Канаи. — Куда она делась? — Она никуда не делась, Канаи. Ее убили. — Убили? Как? Что произошло? — Она погибла в резне, Канаи. В резне на Мориджапи. — Нилима закрыла лицо ладонями. — Я устала. Думаю, мне лучше немного отдохнуть. ОТКРОВЕНИЕ После полудня, когда вода начала подниматься, Пия заметила, что видит все меньше и меньше дельфинов. Это подтверждали и таблицы данных — похоже, с началом прилива животные начали пропадать. В утренние часы темп работы Пии был продиктован убеждением, что это стая мигрирующих дельфинов, которая может в любую минуту отправиться дальше. Но теперь она начала сомневаться — непохоже, что животные вообще куда-то направляются. Напротив, у нее было ощущение, что дельфины собрались здесь, чтобы переждать отлив, пока вода снова не поднимется. Но и это тоже не имело смысла, рассуждала Пия; это противоречило всему, что она знала о дельфинах. Orcaella бывают двух видов. Одно сообщество облюбовало соленые прибрежные воды, в то время как другое предпочитало реки с пресной водой. Разница между этими группами была не анатомической — дело лишь в выборе среды обитания. Из двух популяций прибрежная была гораздо более многочисленной. Считалось, что в водах Южной Азии и Северной Австралии их обитало несколько тысяч, в то время как пресноводные Orcaella были редким и вымирающим видом, в азиатских реках их осталось всего несколько сотен. За прибрежными Оrcaella не водилось привычки задерживаться часами на одном месте, они предпочитали курсировать вдоль берега. Их пресноводные сородичи были более оседлыми и не такими стадными. В сезон дождей, когда реки поднимались, они заплывали далеко в материковую часть, преследуя свою добычу в небольших протоках, а порой даже заплывая на затопленные рисовые поля. Но в сухой сезон, когда уровень воды в реках падал, они возвращались в определенные места. Обычно это бывали глубокие «бассейны», образованные в руслах рек геологическими аномалиями или особенностями течения. В Камбодже Пия наблюдала популяцию Orcaella в нескольких таких бассейнах на Меконге, от Пномпеня до границы с Лаосом. Она обнаружила ряд особей, возвращавшихся год за годом в одни и те же заводи. Но когда время года сменялось, эти дельфины уплывали на сотни километров вниз по реке, а в одном печальном случае животное проплыло от самой границы Лаоса и погибло в рыболовной сети вблизи Пномпеня. В Шундарбун Пия приехала, совершенно убежденная, что любые Orcaella , которых она найдет, будут принадлежать к прибрежному типу, это казалось абсолютно логичным, учитывая соленость местных вод. Но то, что она увидела сегодня, заставляло задуматься, а не ошиблась ли она. Если это прибрежные Orcaella , зачем они собираются в бассейне? Это нехарактерно для них — так поступают только их речные сородичи. Но это не могли быть и речные дельфины, для них вода слишком соленая. И в любом случае речные Orcaella не покидают свои бассейны в середине дня, они проводят в них весь сезон. Тогда что же это за вид и что означает их странное поведение? Пия размышляла над этими вопросами, и в голову ей пришла неожиданная мысль. Возможно ли, что эти Orcaella Шундарбун дважды в день совершают то, что их меконгские родственники осуществляют только раз в год? Вдруг они нашли новый способ адаптации к приливной экологии? Может ли быть такое, что они сжали сезонные ритмы меконгских обитателей, чтобы привести в соответствие с ежедневным циклом приливов и отливов? Пия понимала, что если ей удастся утвердительно ответить хотя бы на один из вопросов, то у нее появится гипотеза поразительной элегантности и лаконичности — шедевр, редко встречающийся в запутанной области поведения млекопитающих. Более того, эта гипотеза могла бы иметь серьезное значение для сохранения исчезающего вида, поскольку защитные меры гораздо эффективнее, если сосредоточить их в конкретных водоемах и на конкретных маршрутах передвижения. Однако гипотеза порождала не меньше вопросов, чем ответов. К примеру, какие физиологические механизмы настраивали животных на время приливов? Очевидно, это не могли быть циркадные ритмы, потому что время приливов изменялось изо дня в день. Что происходит в период муссонов, когда поток пресной воды нарастает и изменяется баланс солености? Вписан ли суточный цикл миграции в палимпсест более длительного сезонного ритма? Пия припомнила исследование, согласно которому в Шундарбун обитает больше видов рыб, чем на всем Европейском континенте. Считалось, что такое многообразие водной живности является результатом необычайно разнообразного состава самой воды. В этой части дельты воды реки и моря не перемешивались равномерно — они, скорее, просачивались друг в друга, образуя сотни различных экологических ниш, где вдоль дна некоторых каналов текли потоки пресной воды, создавая перепады солености и прозрачности. Эти микросреды были подобны шарам, подвешенным в воде, и имели собственные закономерности движения. Они постоянно меняли положение, то всплывая посередине реки, то дрейфуя обратно к берегу, по временам уносясь далеко в море, а иногда отступая вглубь материка. Каждый шар представлял собой плавучий биокупол, заполненный эндемичной фауной и флорой, и когда они перемещались в воде, за ними по пятам следовали вереницы хищников. Появление и существование поразительного многообразия водных форм жизни — от гигантских крокодилов до микроскопических рыбок — обязано как раз этому многообразию сред обитания. Сейчас, сидя в лодке и размышляя обо всех этих связях и взаимосвязях, Пия даже зажмурилась, настолько ослепительной казалась вселенная возможностей, открывавшаяся в ее воображении. Столько всего надо было сделать, на столько вопросов получить ответы, столько нитей проследить! Нужно приобрести практические знания по целому ряду предметов — гидравлика, геология отложений, гидрохимия, климатология, — провести сезонные переписи популяции Orcaella , составить карту коридоров движения дельфинов, выклянчить гранты, подать заявки на разрешения. Работы непочатый край. Ее отправили в Шундарбун лишь на две недели, просто для проведения краткого исследования, причем с ограниченным бюджетом — но изучение вопросов, которые крутились сейчас у нее в голове, займет не пару недель, а годы, даже десятилетия. У нее впереди, возможно, пятнадцать-двадцать лет активных полевых исследований. Пия чувствовала, что этот проект поглотит все эти годы, и даже больше: это работа всей жизни. Пия частенько завидовала тем из полевых биологов, кто нашел для себя фундаментальные исследовательские проблемы, — Джейн Гудолл [55] в горах Кении, Хелен Марш [56] в болотах Квинсленда. Не будучи по натуре амбициозной, Пия никогда не представляла, что нечто подобное может однажды встретиться и ей. И все же вот оно — и она наткнулась на это случайно, да еще ровно в тот момент, когда все, казалось, пошло наперекосяк. Пия вспомнила мифы об открытиях, которые в детстве и пробудили ее интерес к науке, и как самыми чудесными ей всегда казались те, что имели самое обыденное происхождение — Архимед и его ванна, Ньютон с его яблоком. Не то чтобы ее работа была сколь-нибудь сравнима или похожа, но сейчас, по крайней мере, она понимала, о чем шла речь, — понимала, как это бывает, когда идея внезапно всплывает у тебя в сознании и ты ни минуты не сомневаешься, что это то самое дело, которое захватит тебя на всю оставшуюся жизнь. Она никогда не строила больших планов относительно себя как ученого. Хотя ей и нравились китообразные, она испытывала к ним даже симпатию, однако Пия осознавала, что занимается всем этим не только ради животных. Как многих из ее сверстников, полевая биология привлекала Пию не одной лишь интеллектуальной стороной дела, но и как образ жизни. Это позволяло быть хозяйкой самой себе, не иметь постоянного адреса, быть вдали от скучной повседневности, одновременно оставаясь частью лояльного, но сплоченного сообщества. Новая гипотеза ничего не изменит, ее работа по большей части будет состоять из обычной рутины подачи заявок, попыток найти финансирование и прочего. Что бы из этого ни вышло в итоге, оно определенно не произведет переворота в науке. Но в то же время, кто бы мог подумать, что такое огромное удовлетворение может дать знание своего будущего, знание того, что будешь делать в следующем году, и годом позже, и так до бог весть какого времени? И да, действительно, как бы ни обернулось дело, это не станет революцией в науках, даже в малой из них, но также верно и то, что если бы Пии удалось осуществить свои планы — даже частично, — это стало бы отличным примером описательной науки, не хуже прочих. И этого было бы довольно, послужило бы своего рода оправданием отпущенного ей срока на этой земле. МОЙНА Во второй половине дня Канаи вновь постучался в дверь Нилимы. И был рад увидеть, что она оделась и уже на ногах. — Аре, Канаи, — улыбнулась она. — Вот и ты. За-ходи. На лице тетушки не осталось и следа той душевной боли, что Канаи видел утром, и он решил, что перемена настроения вызвана тем, что она сидела за рабочим столом. Именно так, понял он, Нилима пережила смерть Нирмола и последовавшие за ней годы одиночества — погрузившись в работу. — Мойна будет с минуты на минуту, — сообщила Нилима. — Я попросила ее показать тебе больницу. — Чем именно Мойна здесь занимается? — Она одна из наших стажерок. Она присоединилась к фонду много лет назад, когда мы запустили программу «Босоногая медсестра». Это выездной просветительский проект по оказанию медицинской помощи людям в отдаленных деревнях. Мы организуем для сестер базовую подготовку по гигиене, питанию, первой помощи, акушерству и прочему, что может пригодиться, — как действовать при утоплении, например, поскольку с такими ситуациями им часто приходится сталкиваться. Потом они возвращаются в свои деревни и уже сами проводят обучающие занятия. — Но, полагаю, Мойну повысили в должности? — Да, она больше не босоногая медсестра. Она учится, чтобы стать полноценной квалифицированной медицинской сестрой в больнице. Подала заявление пару лет назад, и поскольку у нее были очень хорошие показатели, мы ее с радостью приняли. Удивительно, что хотя она давно работала у нас, мы понятия не имели, кто она такая — в том смысле, что не знали, что она замужем за сыном Кушум. И узнали об этом почти случайно. — А каким образом? — Как-то раз на рынке, — начала рассказывать Нилима, — я увидела ее с молодым мужчиной и ребенком. Ты помнишь, что в последний раз я видела Фокира, когда ему было лет пять, поэтому, разумеется, не узнала его. Я сказала: «Мойна, так этот че́ле-чо́кра [57] твой муж?» И она ответила: «Да, Машима, это он». — «И как же его зовут?» И она сказала: «Фокир Мо́ндол». Имя довольно обычное, но я сразу догадалась. « Эки ре? [58] Кто ты? Ты Фокир нашей Кушум?» И он сказал да. — Ну, по крайней мере, хотя бы тут все закончилось хорошо, — заметил Канаи. — Он здесь, в безопасности, на Лусибари. — Если бы все было так просто, — вздохнула Нилима. — Однако, по правде говоря, все не так уж гладко. — Вот как? Но почему? Мойна была человеком и незаурядным, и амбициозным, рассказала Нилима. Благодаря только собственным усилиям, без какой-либо поддержки семьи она сумела получить образование. В их деревне не было школы, и она каждый день ходила пешком в соседнюю деревню за несколько километров. Отлично сдала выпускные экзамены и собиралась поступать в колледж, в Каннинге или в другом городе поблизости. Она все подготовила и даже получила сертификат о принадлежности к Зарегистрированной касте. Но семья воспротивилась перспективе ее отъезда и, чтобы разрушить ее планы, настояла, чтобы Мойна вышла замуж. Человеком, которого выбрали ей в мужья, и был Фокир — по всем отзывам, идеальный молодой парень, вот только он не умел ни читать, ни писать и зарабатывал на жизнь ловлей крабов. — Но примечательно, что Мойна не отказалась от своей мечты, — продолжала Нилима. — Она решила выучиться на медсестру и заставила Фокира переехать на Лусибари, пока она проходит стажировку. — А Фокир этому рад? — Не думаю. Слышала, у них проблемы — может, именно поэтому он периодически исчезает. Подробностей я не знаю; девочки мне не все рассказывают. Но точно знаю, что у Мойны нелегкие времена. Сегодня утром, например, она сама не своя. — Но ведь она пришла, да? — Это так. Вообще-то она должна вот-вот появиться. Я отправила ее в больницу за кое-какими лекарствами. — А Фокир еще не вернулся? — Нет. И Мойна извелась от тревоги. Я попросила ее показать больницу, потому что надеялась, что это отвлечет ее хоть немного. В дверь постучали, Нилима отозвалась: — Мойна? Это ты? — Да, Машима. — Заходи. Канаи обернулся и увидел на пороге молодую женщину, голова ее была покрыта сари. Поток света, льющийся в открытую дверь, оставлял ее лицо в тени, так что он мог разглядеть только три сверкающие точки — сережки и пирсинг в носу, на темном овале лица они сияли, как звезды. — Мойна, это Канаи-бабу, — представила его Нилима. — Он мой племянник. — Номошкар , — произнесла молодая женщина и вошла. — Номошкар . Лицо ее оказалось на свету, и Канаи заметил, что каджал [59] вокруг глаз слегка размазалась. Лицо девушки было смуглым, кожа нежной, а иссиня-черные волосы блестели от масла. Выделялись резко очерченные брови и острый подбородок — с первого взгляда ясно было, что она не из тех, кто стесняется противопоставить миру свою волю. Однако, судя по покрасневшим глазам, она только что плакала. — Послушай, Канаи, — Машима перешла на английский, чтобы Мойна не поняла, — будь внимателен к девочке, она явно очень расстроена. — Разумеется, — заверил Канаи. — Тогда ладно, — сказала Нилима. — Полагаю, вам пора идти. «Тогда ладно»! Не часто Канаи слышал, как тетушка говорит по-английски, и его поразил своеобразный и неожиданный выбор лексики. Ее бенгальский после многих лет жизни в стране приливов почти слился с местным диалектом, утратив характерные для городского воспитания интонации. Но английский — возможно, потому, что она так редко на нем говорила, — сохранился, как папоротник, застывший в янтаре, не тронутый временем и не испорченный безжалостным регулярным употреблением, идеальный образчик языка, выученного в школах Раджа. Это было словно слушать утраченный язык, диалект исчезнувшего колониального высшего класса, на котором говорили с безупречным произношением, как некогда преподавали на уроках ораторского искусства и в дискуссионных клубах. Когда они направились по дорожке к больнице, Канаи спросил у Мойны: — Машима рассказывала вам, что я знал вашу свекровь? — Нет! — удивленно воскликнула Мойна. — Машима об этом не говорила. Вы правда ее знали? — Да. Правда. Это, конечно, было очень давно. Ей было тогда лет пятнадцать. А я был еще младше. — Какая она была? — Я помню ее теж [60] , — сказал Канаи. — Даже в своем юном возрасте она была очень сильной духом. Мойна кивнула: — Люди говорили, она была как ураган, джар . — Точно. Очень верное слово. Вы ее, конечно, никогда лично не знали? — Нет. Я была совсем ребенком, когда она погибла. Но я слышала много рассказов о ней. — Ваш муж о ней рассказывает? Пока Мойна говорила о Кушум, лицо ее просветлело, но сейчас, при упоминании Фокира, вновь погасло. — Нет, — вздохнула она. — Он никогда о ней не говорит. Думаю, и помнит о ней немногое. В конце концов, он ведь был совсем маленьким, когда она умерла. — Она пожала плечами, умолкнув на полуслове, и Канаи счел за лучшее сменить тему. Они уже подошли к больнице, и, глядя на здание вблизи, Канаи по-новому оценил масштаб достижений Нилимы. Дело не в том, что здание было чересчур большим или поражало своим дизайном, — высотой всего в два этажа, оно было построено в форме приземистой обувной коробки. Стены выкрашены в серый цвет, а окна и перила длинных террас обведены белым, небольшой сад засажен в основном календулой. И все же, несмотря на свою простоту, здесь, в стране приливов, где ил и плесень покрывали все вокруг, четкие контуры здания и свежая краска придавали ему почти кричащий облик небоскреба. Канаи подумал, что один вид больницы вселяет надежду в сердца людей, которым она служила. На Мойну здание явно действовало именно таким образом, поскольку настроение ее заметно улучшилось, пока она вела Канаи к их цели. С каждым шагом осанка ее, казалось, становилась прямее, а движения увереннее, словно сама близость здания заставляла бодрого профессионала выбираться из куколки измученной заботами жены и матери. Перешагнув больничный порог, Мойна подвела Канаи к одной из дверей и со сдержанной гордостью объявила: — А это родильное отделение. Надо сказать, больницы не особенно интересовали Канаи, но эта была исключением, на него действительно произвело впечатление безупречное состояние палат. Каждый уголок здесь был безукоризненно чист, и хотя коек имелось всего сорок, для своего размера больница была отлично оборудована. Мойна объяснила, что оборудование поступило от благотворителей, индийских и иностранных. Не каждое медицинское учреждение могло похвастаться диагностической лабораторией, рентгеновским кабинетом и даже аппаратом для диализа. На верхнем этаже жили два врача-ординатора, один из которых работал на Лусибари уже десять лет, а другой был новичком, только что закончившим ординатуру в престижном медицинском колледже в Веллуру. Обоих, по словам Мойны, на островах хорошо знали и любили. Каждый пациент, приходивший в больницу, непременно оставлял возле их двери подношение — кокосовый орех, несколько плодов кевра, рыбу, завернутую в листья, а порой и пару живых цыплят. Больница пользовалась такой репутацией, рассказывала Мойна, что люди приезжали сюда издалека. Многие, кому удобнее было добраться до Каннинга или даже Калькутты, все же предпочитали приехать в Лусибари, так как всем было известно, что тут предоставляют, причем за символическую плату, такое лечение, которого нигде больше не получить даже за непомерные деньги. Этот поток пациентов, в свою очередь, привел к росту небольшой сферы услуг. За годы неподалеку обосновались и теперь процветали многочисленные чайные, гостевые дома и стоянки для велофургонов. Прямо или косвенно больница теперь обеспечивала рабочими местами большинство жителей Лусибари. На верхнем этаже Мойна продемонстрировала единственный вклад Нирмола в развитие больницы — большую палату, специально оборудованную для защиты от циклонов. Окна были снабжены толстыми деревянными ставнями, а двери укреплены сталью. Хотя Нирмол редко вмешивался в дела фонда, но все же, когда велось строительство, взял на себя труд выяснить, были ли предусмотрены противоциклонные меры. И пришел в ужас, узнав, что нет. Неужели никто не знает истории катастрофических циклонов в стране приливов? Они что, думают, что Лусибари это такое уникальное место, где история не повторится? По его настоянию и была устроена эта палата. С веранды на втором этаже Мойна показала на лавки и хижины, окружавшие территорию. — Посмотрите туда, Канаи-бабу. Взгляните на лавочки и магазины внизу. Видите, сколько их? Канаи был тронут, даже растроган очевидной гордостью Мойны. — Вы когда-нибудь приводили сюда Фокира? — Нет, — чуть качнула она головой. — Почему нет? — Он не хочет. — Мойна нахмурилась. — Чувствует себя лишним. — В больнице? Или на Лусибари? — И там и там. Ему здесь не нравится. — Но почему? — Здесь все не так, как в его деревне. — В каком смысле? Она пожала плечами. — Там он всегда был с Тутулом — нашим сыном. Из-за моей работы в фонде я редко бывала дома, так что Тутул весь день проводил с отцом на реке. Но когда мы переехали сюда, я это прекратила. — Правда? Но почему? — Потому что Тутул должен ходить в школу, разве нет? — резко ответила она. — Я не хочу, чтобы он рос, занимаясь ловлей крабов. Какое в этом будущее? — Но именно этим занимается Фокир. — Да, но как долго это будет продолжаться? Машима говорит, что через пятнадцать лет вся рыба исчезнет — из-за новых сетей и прочего. — Что за новые сети? — Нейлоновые сети, которыми ловят молодь тигровых креветок. Ячея в них такая мелкая, что захватывает икру всякой рыбы. Машима хотела, чтобы эти сети запретили, но это невозможно. — Почему? — Как почему? Потому что креветки приносят кучу денег, и торговцы подкупили политиков. Какое им дело — или политикам, если уж на то пошло? Страдать будут такие, как мы, и нам самим нужно думать о будущем. Потому я и должна позаботиться, чтобы Тутул получил образование. В противном случае какое будущее его ждет? — Уверен, Фокир все поймет, если вы ему объясните, — сказал Канаи. — Думаете, я не пыталась? — Она повысила голос. — Сколько раз пыталась. Но что он понимает? Он же деревенщина неграмотная, ему такие вещи не растолковать. Пока она говорила, Канаи думал, что для человека в ее обстоятельствах Мойна обладает четким пониманием мира и того, как в нем жить. Удивительно, сколь многое изменилось в стране отлива со времени его прошлого визита — не только в материальном смысле, но и в надеждах и мечтах людей. Ничто не доказывало это лучше, чем само существование больницы и тех возможностей, которые она предоставляла, и стремлений, которые взращивала. И от этого еще более прискорбным казалось, что человек с талантами Мойны оказывается в плену воззрений мужа, не поспевающего за ней. — Смотрите! Они как раз подошли к операционной. Мойна остановилась, заглянула в круглое окошко, прорезанное в двери, и зависла так надолго, что Канаи начал беспокоиться, не идет ли там операция. Но когда она наконец подвинулась, позволяя ему тоже заглянуть, он увидел, что комната абсолютно пуста, если не считать оборудования. — На что вы смотрели? — удивился он. — Мне просто нравится смотреть на новое оборудование, — рассмеялась она. — Кто знает? Может, если я закончу обучение, то однажды буду работать там сама. — Конечно, будете. — Бог весть, — поджала она губы. Судя по голосу, мечты Мойны о работе медсестры были не просто обычным желанием — они были порождены страстью столь же могучей и полной воображения, как роман или поэма. Эта жажда напомнила ему, что значит стремиться стать лучше, заявить о своих претензиях на большой мир. Слушая Мойну, он словно смотрел в прошлое, на более раннее воплощение себя самого. Канаи увидел в круглом окошке отражение лица Мойны рядом со своим. Она постучала по стеклу и указала в темные глубины операционной. — Вон там родился мой Тутул, — сказала она. — Машима все устроила. Я была первой женщиной в моей семье, которая рожала в больнице. За мной ухаживали три медсестры, и они передавали ребенка друг другу, прежде чем вручить мне. А я думала только о том, какие они счастливые и как сильно я хотела бы стать одной из них. Это страстное желание настолько откровенно светилось в ее лице, что Канаи охватила нежность, которую мы порой испытываем, натыкаясь на свои детские фотографии — фотографии, которые слишком откровенно раскрывают те желания, которые люди потом всю жизнь учатся лицемерно скрывать. — Не волнуйся, Мойна, — успокоил Канаи, — скоро ты здесь окажешься. И только произнеся это, он осознал, что обращался к ней как к туми [61] , используя родственные формы обращения, не спросив на то формального позволения. В этом прозвучала близость, которой он не предполагал, но не стал извиняться, решив, что лучше сделать вид, будто ничего не произошло. КРАБЫ Около полудня, по мере того как уровень воды поднимался все выше, стало ясно, что дельфины начали уплывать. Напоследок новорожденный с матерью устроили настоящее представление, и ничего подобного Пия прежде не видела. Сначала они несколько раз всплыли на поверхность, демонстрируя тела почти во всю длину, — детеныш был длиной около метра, а взрослая особь раза в два больше. Следующим номером они пару раз выстреливали водой из пасти, образуя фонтаны в воздухе. Подобные «плевки» были характерным поведением для этого вида — Пия считала, что дельфины используют такую стратегию, чтобы сбить с толку хищников. Сцена была настолько выразительной, что она отложила таблицы и взяла камеру. Несколькими минутами позже Пия была вознаграждена редким зрелищем: молодая Orcaella подбрасывала в воздух рыбу и ловила ее пастью. Склонность играть с добычей была семейной чертой, Orcaella в этом напоминали родственника, косатку, но за все годы наблюдения за Orcaella Пия видела такое только шесть раз и лишь сегодня ей выпал случай сделать четкий снимок. Вскоре после этого пара исчезла. Теперь оставалось посмотреть, вернутся ли они, когда вода вечером вновь спадет. Пока Пия сидела на носу, наблюдая за водой, Фокир с Тутулом на корме терпеливо распутывали леску. Поначалу Пию тревожили рыболовные снасти, поскольку известно, что в некоторых из них дельфины легко запутываются. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что снасти Фокира слишком хлипкие, чтобы представлять угрозу для животных такого размера, и она решила не обращать внимания на такие пустяки. Рыба, вероятно, пришла к такому же заключению, поскольку ни у отца, ни у сына за все утро ни разу не клюнуло. Но их это, похоже, не беспокоило, они, казалось, были вполне довольны — по крайней мере, пока. Но когда же Фокир решит плыть дальше? Накануне вечером Пия надеялась, что они отправятся в путь с рассветом, однако дельфины все изменили, и сейчас она понимала, что просто необходимо задержаться до завтрашнего дня. Единственный способ выяснить, была ли хоть доля истины в ее интуитивном предположении, что эти дельфины адаптировали поведение к приливам и отливам, — оставаться здесь на протяжении всего цикла. Возможно, конечно, это просто фантазии, и в любом случае потребуются годы, чтобы собрать необходимые данные, но с чего-то надо начинать. Пока ей нужно всего лишь несколько фрагментов доказательств, несколько подсказок, что она мыслит в правильном направлении. Если бы только можно было остаться здесь до следующего восхода, этого было бы достаточно. Шли часы, и предмет беспокойства Пии изменился, теперь ее волновали не дельфины, а Фокир с мальчиком. Сколько еще пройдет времени, прежде чем они потеряют терпение и потребуют отчаливать? Что ей нужно сделать, чтобы убедить их остаться здесь? Она заметила, что глиняную печь не топили все утро, — они не ели ничего, кроме сухих чапати . Не слишком обнадеживало, это могло означать, что у них заканчиваются припасы. В иных обстоятельствах Пия могла бы предложить Фокиру премию в качестве компенсации за неудобства, которые приходится терпеть, но тут это не вариант: нельзя рассчитывать, что ребенок потерпит голод ради того, чтобы заработать денег для отца. Ее собственные запасы воды были на исходе, но она знала, что может продержаться. Беспокоилась она о них двоих, и тревога побудила ее предпринять нечто беспрецедентное. Порывшись в тщательно упакованном запасе батончиков, Пия достала несколько штук и протянула им. Фокир отказался, но Тутул взял один и съел с видимым удовольствием. Это несколько приободрило ее. Если нужно, она пожертвует еще, оно того стоит, если поможет убедить их остаться. Но нервы никак не унимались. Даже заполняя свои таблицы, Пия поглядывала в сторону мужчины. Каждое его движение заставляло вздрагивать: уже? Он решил отплывать сейчас? Необъяснимо, но ничего не происходило. Фокир, казалось, нисколько не стремился снимать лодку с якоря. После скудной полуденной трапезы из чапати с медом отец с сыном прилегли в тени навеса. Пия была уже в такой стадии беспокойства и ожидания, что понимала, что не сможет спокойно сидеть и ждать. Она решила провести остаток дня, нанося на карту русло реки, чтобы увидеть, существует ли подводный «бассейн» там, где собирались Orcaella . У нее был опыт картирования, и она знала, что это простая, хотя и кропотливая работа, для этого потребуется провести промеры глубин, которые можно будет объединить контурными линиями. Благодаря GPS легко обозначить точное место каждого измерения, так что показания снимались по правильным, геометрически точным квадрантам. Но как растолковать это Фокиру? Пия пробралась к навесу и обнаружила, что Фокир с мальчиком уснули. Они лежали на боку, и маленькая фигурка Тутула угнездилась в большом изгибе отцовского тела. Мальчик, заметила она, был довольно пухленький, что резко контрастировало со скелетообразной худобой его отца, Фокир весь состоял из мышц и костей, мужская анатомия без малейших излишеств. Мальчик питался лучше, чем его отец? За этим крылась история, которую Пия хотела бы понять. Кто заботится о ребенке? Кто-то должен ограничивать себя, чтобы как следует кормить Тутула? Они спали, дыша в унисон, и ритм их дыхания напомнил ей пару дельфинов, за которой она наблюдала утром. Пию успокоил их мирный сон — контраст с ее собственным душевным состоянием просто поразительный. Она не решалась протянуть руку, чтобы разбудить Фокира. Вдруг он будет раздражен, что его побеспокоили во время сиесты, и потребует, чтобы они возвращались домой? Пия заметила бусинку пота, стекавшую по виску к уголку его глаза, и осторожно смахнула ее кончиком пальца. Он мгновенно проснулся и сел, потирая место, где ее палец коснулся кожи. Она смущенно отшатнулась. — Простите, — пробормотала она. — Я не хотела… Он равнодушно пожал плечами и принялся тереть кулаками глаза, словно пытался стереть остатки сна. — Смотрите. — Она сунула ему под нос свой монитор: — Вот тут. К ее удивлению, он тут же сосредоточился. Внимательно смотрел на экран, пока она пыталась втолковать ему значение точек и линий. Самой сложной частью было объяснить связь между их положением на местности и на экране. Она пробовала разные варианты, показывая на экран, на себя, на него и Тутула, но все впустую. Пия видела, что он все больше смущается, и неожиданно сообразила… Неужели ее жестикуляция создала у него впечатление, будто она хочет, чтобы он придвинулся к ней ближе? Недопонимание ее сконфузило. Тогда она схватила лист бумаги, решив поступить иначе. Конечно, было бы легче, сведи она проблему к двум измерениям, нарисовав простую диаграмму с человечками из палочек, знакомыми каждому ребенку. Вот только она никогда не умела рисовать, и теперь, на середине пути, ее остановило непредвиденное препятствие. Раньше она всегда использовала треугольничек юбки, чтобы отличить нарисованных женщин от мужчин, но в ситуации, когда мужчины носят лунги, а женщины — шаровары, это не имело смысла. Пия скомкала лист и хотела выбросить, но Фокир забрал у нее бумагу, чтобы использовать для растопки. Следующий рисунок она начала с наброска пейзажа, начертив изгиб берега, прежде чем обозначить их положение. Как она и думала, в двух измерениях все получилось иначе — как только она показала, что диаграмма соответствует линиям на экране монитора, остальное было легко. Понадобилось всего несколько карандашных штрихов, чтобы объяснить, что нужно вести лодку параллельно линиям квадранта, имеющего форму треугольника, вершина которого почти касалась противоположного берега. Она ожидала недовольства, даже, возможно, возражений. Но ничего подобного. Напротив, он казался очень довольным и даже разбудил Тутула радостным возгласом. Больше всего его, кажется, воодушевляла перспектива пересекать реку по прямой, и она поняла почему, когда Фокир вытащил из трюма моток лески. Он наверняка хотел воспользоваться возможностью для рыбалки. Но леска озадачила Пию — за все время, проведенное на азиатских реках, она никогда не видела ничего подобного. Она была сделана из толстого прочного нейлона, и по всей длине, с интервалами примерно в метр, висели грузила — небольшие осколки черепицы. Что еще более странно, никаких крючков. Вместо них в промежутках между грузилами болтались кусочки рыбьих костей и высохших хрящей, привязанные к леске бечевкой. Трудно было понять, как действует эта снасть, вряд ли предполагалось, что рыба сама прицепится к леске и позволит себя вытащить. Какая рыба учудит такое? Тогда что он собирается ловить? Пия терялась в догадках. В любом случае ясно, что леска не представляет опасности для дельфинов, и потому она не видела причин возражать против ее использования, пока лодка идет правильным курсом. Пия вернулась на нос и приготовилась к картированию. Держа монитор в руке, она показала Фокиру, с какого места надо начинать. Затем, как раз когда Тутул бросил в воду первое грузило, опустила эхолот и нажала кнопку. Первый отрезок был около километра длиной, и к тому моменту, как они добрались до конца, вся леска оказалась размотана. И только когда они повернули назад, следуя обратным курсом, Пия догадалась, для чего нужна была леска, — по мере того как ее вытаскивали, на каждом девятом-десятом куске приманки висел краб. Они вцеплялись клешнями в хрящики и никак не отпускали. Фокиру и Тутулу оставалось только зацепить их сачком и бросить в горшок с листьями. Это зрелище насмешило Пию. Так вот откуда пошло английское слово crabby — существо настолько сварливое и упрямое, что скорее предпочтет быть пойманным, чем отпустить добычу? Понадобилось всего несколько заходов, чтобы подтвердить догадку Пии, что дельфины кучкуются в омуте. Ее эхолот показал, что русло реки опускается там на добрых пять-восемь футов, более чем достаточно, чтобы обеспечить дельфинам комфорт, пока вода убывает. Но эта заводь была гостеприимным местечком не только для дельфинов, крабы тоже водились тут в изобилии, и улов Фокира неуклонно увеличивался с каждым следующим заходом. Вначале Пия думала, что они могут помешать друг другу — что ее эхолот будет помехой его рыбалке, или наоборот. Но, к ее удивлению, никаких разногласий не возникло: остановки, необходимые для забрасывания снасти, идеально совпадали с замерами. Более того, леска служила направляющей, удерживая лодку на прямом и неизменном курсе, и в конце каждого захода возвращала их точно к исходной точке. В других обстоятельствах Пии пришлось бы использовать GPS, но здесь той же цели служила леска. Монитор нужен был только для того, чтобы проверять, что каждый заход начинается на пять метров дальше по квадранту. Это было равно выгодно и ей, и Фокиру, так как гарантировало, что снасть не попадет дважды в одно и то же место. Удивительно, что их различная деятельность вовсе не оказалась несовместимой, — особенно учитывая, что одна из задач требовала ввода данных геостационарных спутников, а другая зависела от обломков акульей кости и битой черепицы. Но то, что двум таким разным людям удалось одновременно преследовать собственные цели — людям, которые не могли обменяться ни словом и понятия не имели, что происходит в голове у другого, — было не просто удивительно, это казалось почти чудом. И не только Пия это заметила: случайно встретившись взглядом с Фокиром, она по выражению его лица поняла, что он тоже поражен органичным переплетением их целей и интересов. Когда горшок с крабами был полон, Фокир накрыл его сверху алюминиевой тарелкой и передал Пии, чтобы та опустила улов в трюм. Заглянув внутрь, она увидела полтора десятка крабов, которые злобно таращились на нее, щелкая клешнями. Когда она опрокинула горшок, они вывалились цепочкой и исчезли в глубине трюма в гневном взрыве цоканья и постукивания. Неожиданная красноречивая выразительность звука вызвала смех Пии. День рождения у нее в июле, и она часто недоумевала, почему древние включили краба в зодиакальный круг, когда есть так много других более любопытных животных. Но теперь, наблюдая за созданиями, суетящимися в трюме, она поймала себя на мысли, что хотела бы больше знать о крабах. Она вспомнила занятие, на котором преподаватель демонстрировал, как некоторые виды крабов фактически отстирывают среду, в которой живут, отскребая песчинку за песчинкой. Их конечности и панцири покрыты волосками, которые образуют микроскопические щетки и ложки. И они используют эти инструменты, чтобы соскребать диатомовые водоросли и прочие съедобные вещи, налипшие на каждой песчинке. Крабы были санитарным подразделением и уборочной бригадой в одном лице, они поддерживали жизнь мангровых зарослей, удаляя листья и мусор, и без них деревья задохнулись бы в собственных отходах. Разве они не составляют солидную часть биомассы всей системы? Разве не перевешивают даже деревья и листья? Разве не сказал кто-то, что леса в литоральной зоне следовало бы называть крабовыми, а не мангровыми, поскольку именно они — уж точно не крокодилы, тигры или дельфины — являются ключевым видом всей экосистемы? Пия считала эти понятия — ключевые виды, биомасса — идеями, применимыми к вещам, отличным от нее самой. К природе, короче говоря, — кто там сказал, что определение «природы» включает в себя все, что не сформировано человеческим намерением? А ведь вовсе не ее собственное намерение привело ее сюда сегодня, а крабы — потому что они пропитание для Фокира, и без них он не догадался бы привезти ее к этой заводи, куда приплывают Orcaella . Может, древние все-таки были правы. Может, именно краб управлял течением ее судьбы. ПУТЕШЕСТВИЯ Вернувшись в гостевой дом, Канаи обнаружил, что Мойна оставила для него обед в металлическом судке. Простая еда: рис, масу́р дал [62] , картофельный чорчори́ [63] с рыбьими хребтами и какие-то зеленые листья, которые он не смог опознать. И наконец, водянистый джхол [64] из крошечной, но вкусной рыбки под названием му́рола . Даже холодная, еда оказалась очень вкусной. Личный повар Канаи был родом из Лукнау, и дома, в Нью-Дели, его стол обычно был уставлен изысканными могольскими блюдами. Давно уже Канаи не пробовал простой бенгальской еды, и вкусы словно взрывались в его голове. К концу трапезы он объелся до головокружения. Отложив столовые приборы, Канаи поднялся в кабинет Нирмола. Закрыв за собой дверь, придвинул стул к рабочему столу и раскрыл тетрадь. Ты, Канаи, одним из последних видел Кушум в Лусибари в 1970 -м. В тот год, накануне представления Бон Биби Джоху́рона́му, она исчезла, словно в воронке циклона. Никто не знал, куда она делась, она не оставила и следа. Тогда мы в последний раз слышали о Кушум и, откровенно говоря, очень мало задумывались о ее судьбе. К сожалению, в этих краях слишком часто случается так, что молодые люди и дети исчезают в больших городах, подобных историй так много, что за всеми не уследить. Шли годы, приближалось время моего выхода на пенсию. Я солгал бы, отказавшись признать, что эта перспектива приводила меня в трепет. Почти тридцать лет я был директором, и школа, ученики, преподавание — все это стало моей жизнью. Без распорядка и школьного расписания что стало бы со мной? Я вспоминал дни хаоса, когда мир казался настолько безнадежно запутанным, что оставаться в постели представлялось наилучшим выходом. Неужели меня вновь настигнет это состояние? Можешь представить мое уныние. Подлинная трагедия размеренной жизни заключается в том, что ее непозволительная роскошь становится очевидной, когда уже слишком поздно. Годами я говорил Нилиме, что пишу в своем кабинете. Она радовалась за меня, ей вовсе не доставляло удовольствия, что она пользуется таким почетом и уважением в мире, а я вроде бы нет. Она хотела, чтобы я стал знаменит как тот, кем она считала меня, — писатель, поэт. Но правда состоит в том, что за всю свою жизнь в Лусибари я не написал ни единого слова; более того, я забросил и другое привычное удовольствие — чтение. Сожаление и раскаяние преследовали меня по этим поводам, по мере того как приближался день выхода на пенсию. Однажды я поехал в Калькутту и обшарил все любимые книжные магазины и развалы — только чтобы осознать, что больше не могу позволить себе покупать книги. Я вернулся в Лусибари с единственным новым томом — «Путешествия» Бернье, той книгой, которую ты так любезно купил для меня. По мере приближения последнего школьного дня становилось все более очевидным, что другие преподаватели с нетерпением ждут моей отставки, — нет, полагаю, не по злобе, но лишь от желания увидеть, что принесет будущее. Человек, проработавший на одной должности тридцать лет, становится чем-то вроде плесени на стене — все жаждут увидеть, как она пожухнет в ярком свете нового дня. По мере распространения слуха о моей грядущей отставке я начал получать приглашения посетить школы на других островах. В прошлом я, вероятно, отклонил бы их, но сейчас вспомнил изречение Поэта — «Остановиться значит быть нигде» — и с радостью принимал. Одно такое приглашение поступило от старого знакомого из Кумирма́ри, расположенного довольно далеко отсюда, поездка туда предполагает несколько пересадок на пароме. И я решился. Наступило утро, и так совпало, что Нилима была в отъезде по делам своего фонда. Предоставленный сам себе, я слишком долго копался, упаковывая джхола [65] , которую намеревался взять с собой. Положил одну книжку, потом другую — в конце концов, путешествие предстояло не короткое, нужно было много чего почитать. В процессе я упустил из виду очень многое — расписание паромов, сколько времени занимает путь до пристани и тому подобное. Достаточно сказать, что я опоздал на первую пересадку, а это означало, что и все остальные тоже упущу. В отчаянии я сидел на бад, когда внезапно в подплывающей лодке заметил знакомого. Много лет я не видел Хорена Наскора, но сразу узнал его коренастую фигуру и прищуренный взгляд. С ним был какой-то подросток, и я решил, что это, должно быть, его старший сын. Я поспешил вниз с дамбы, окликая их: — Хорен! Хорен! Подожди! Когда я поравнялся с ними, он изумленно сказал: — Саар? Это вы? Я привез к вам своего сына — он хочет поступить в вашу школу. Я положил ладонь на плечо мальчика: — Я позабочусь, чтобы он непременно поступил. Но в ответ ты должен кое-что сделать для меня. — Да, Саар. Что именно? — Хорен, мне нужно в Кумирмари. Можешь отвезти меня? — Что же, Саар, да. Для вас что угодно. Садитесь. Он хлопнул сына по плечу и велел ему самостоятельно добираться до дома. Затем мы, не оглядываясь, отплыли в направлении Кумирмари. Уже на воде меня осенило, что прошло очень много времени с тех пор, как я сидел в такой но́уко [66] , как у Хорена. В последние годы, если мне нужно было уехать с Лусибари — а это случалось довольно редко, — я обычно плыл на пароме и бха́тбо́ти [67] . Отсюда, из лодки, знакомый пейзаж приобретал иной облик, как будто я видел его по-новому. Под тенью зонта я раскрыл одну из книг, которые взял с собой, — томик «Путешествий» Бернье — и, словно по волшебству, страницы открылись на повествовании о его путешествии по стране приливов. Вскоре Хорен спросил: — Саар, что вы читаете? Там есть разные истории? Почему бы вам не рассказать их и мне, впереди у нас долгий путь. — Хорошо, — сказал я. — Слушай. Эту книгу написал христианский священник, рассказывал я, француз, который приехал в Индию в 1665 году. В те времена в наших краях еще свежи были воспоминания о Чайта́нья Ма́хапрабху́ [68] , а император Аурангзе́б [69] восседал на троне Моголов. Священника звали Франсуа Бернье, и он был из «шомпродай» [70] иезуитов. С ним было два лоцмана-португальца и внушительная свита слуг. В первый же день в мангровых лесах их одолел голод. Хотя у них и была с собой еда, путешественники опасались высаживаться на берег, чтобы приготовить ее. Они наслушались рассказов о кровожадности местных тигров и хотели принять все возможные меры предосторожности. Потому нашли подходящий песчаный берег и приготовили рыбу и пару цыплят. Пообедав, иезуит со своими спутниками отплыли вновь и гребли, пока не стемнело. Тогда они завели свои лодки в «укромную протоку» и встали на якорь подальше от берега, где, считали они, будут в безопасности от нападения хищников. Но все же приняли дополнительные меры предосторожности, установив дежурство на ночь, и это оказалось большой удачей для священника. Когда пришла его очередь дежурить, ему выпала честь стать свидетелем поистине удивительного зрелища: радуги при свете луны. — О! — воскликнул Хорен. — Я знаю, где это случилось, они, должно быть, оказались в Гхе́рафи́толе. — Чепуха, Хорен, — сказал я. — Откуда тебе знать? Это все произошло больше трехсот лет назад. — Но я тоже это видел, — возразил Хорен. — И все именно так, как вы описываете, — протока рядом с большой рекой. Это единственное место, где можно увидеть лунную радугу, она появляется, когда туман и полнолуние. Но не отвлекайтесь, Саар. Продолжайте рассказ. — На третий день Бернье со спутниками обнаружили, что заблудились. Они блуждали по рекам и протокам и приходили во все большее смятение, думая, что навеки застряли в этом водном лабиринте. А потом вдруг произошло нечто поразительное. Вдалеке они увидели людей, работавших на песчаном берегу, и направились в ту сторону. Это местные рыбаки, предположили они, которые покажут путь. Но, добравшись до места, обнаружили, что эти люди — португальцы. Они добывали соль. — Аа! — протяжно выдохнул Хорен. — Я знаю это место. Это по пути к Кедокхали. Там до сих пор люди иногда добывают соль. Мой чоотока́ка [71] однажды провел там ночь и всю ночь слышал странные голоса, которые произносили странные слова. Это, наверное, были призраки тех самых людей, которых они видели. Но не отвлекайтесь, Саар, — продолжайте. — Четвертый день застал священника и его спутников по-прежнему в стране приливов, и вечером они опять отплыли в убежище протоки. А затем случилась «самая невероятная ночь». Во-первых, ветер стих, так что не шелохнулся ни один листик в лесу. Потом воздух вокруг лодки начал нагреваться, и вскоре стало так жарко, что священник с товарищами едва дышали. А потом внезапно мангровые заросли вокруг лодки как будто вспыхнули ярким пламенем и всю листву заполонили огромные рои светлячков. Насекомые парили столь причудливо, что создавалось впечатление, будто огонь танцует в корнях и ветвях мангровых деревьев. Это вызвало панику среди моряков, которые, как говорит иезуит, «не сомневались, что это скопище демонов». — Но, Саар, — озадаченно посмотрел на меня Хорен, — почему они должны были сомневаться? А кто еще это мог быть? — Не знаю, Хорен. Я просто пересказываю тебе, что сказал священник. — Продолжайте, Саар, продолжайте. — Следующая ночь был еще хуже — «чудовищна и ужасна», говорит священник. Внезапно разразилась страшная буря, которая загнала священника и его спутников в протоку. Они подвели лодку близко к берегу и, используя веревки, привязали к дереву. Но шторм бушевал с такой силой, что канаты не могли долго противостоять ветру. Вскоре они лопнули, и казалось неизбежным, что лодку вышвырнет из укрытия в бушующую мохону, где волны непременно разорвут корпус судна. Все это время «дождь лил, словно в лодку опрокидывали ведра воды», и «молния и гром были столь яркими и громкими и так близко над головой, что мы не надеялись пережить эту кошмарную ночь». В этот момент «внезапным и необдуманным движением» священник и два португальских лоцмана ухватились за дерево и сплели руки с путаницей мангровых ветвей. Их руки стали живыми корнями, подобно корням дерева, давшего им убежище. Так они цеплялись за дерево «на протяжении двух часов, пока гроза бушевала с неослабевающей силой». — Эй ре! [72] — крикнул Хорен. — Они, должно быть, пересекли границу. — Какую границу, Хорен? — Вы же сказали, они заблудились, Саар? — Да. — Потому так все и вышло. Они по ошибке пересекли границу и оказались на одном из островов Доккина Рай. Когда попадаешь в такую бурю — которая налетает внезапно, из ниоткуда — знай, что это дело Доккина Рай и его демонов. Потеряв терпение, я воскликнул: — Хорен! Гроза — это атмосферное явление: у нее нет ни намерений, ни побуждений. Я сказал это так резко, что он не стал спорить, хотя и не согласился. — Ну, в этом вопросе, Саар, давайте каждый останется при своем мнении, и посмотрим, что покажет будущее. Вот это человек, подумал я, которого Поэт наверняка узнал бы: «полон мышц и простоты». Я слишком увлекся — прошли часы, чернила в моей ручке заканчиваются. Вот что бывает, когда не писал годами: каждый миг обретает поразительную ясность; мелочи становятся миром в микрокосме. Кушум и Хорен оставили меня здесь с Фокиром. Они отправились проверить, верны ли слухи; действительно ли на Мориджапи готовится нападение, и если так, когда его ожидать. Подумать только, сколько лет у меня было времени в достатке, и все же я не написал ни слова. А сейчас, словно какая-то неуместная, неправильного пола Шахерезада, я пытаюсь отсрочить наступление ночи восторженным беглым пером… ГОРДЖОНТУЛА Последний заход привел лодку Фокира на мелководье всего в нескольких метрах от берега. К этому времени предположение Пии полностью подтвердилось: эхолот показал, что в этой укромной излучине речного русла находится впадина в километр длиной. Этот уклон образовал уютный бассейн в форме почки с пологими стенами и закругленным дном, и хотя местами глубина достигала восьми метров, в среднем он был лишь метров на пять глубже основного русла. «Бассейн», короче говоря, по большинству параметров был похож на те, в которые заплывают Orcaella Меконга в сухой сезон. На высокой воде полоска ила на берегу истончилась до ширины в несколько шагов, и мангровые стволы оказались на уровне глаз, не выше и не ниже лодки. Здесь было настолько мелко, что не было смысла опускать эхолот, и впервые за несколько часов Пия перешла в режим «расслабиться», опустила бинокль и устремила взгляд в заросли на берегу. Вскоре взор ее привлекло нечто, что казалось обломком кирпича, увязшим в иле. Она присмотрелась, и бинокль подтвердил впечатление: это точно был кирпич, и не один — берег был усеян ими. Внимательно осматривая переплетения ветвей, Пия обнаружила, что некоторые мангры росли из глиняных стен, а в корнях других застряли куски кирпичей. — Посмотри, вон там, — окликнула она Фокира. Он повернулся к берегу. — Горджо́нтула, — махнул он рукой в ту сторону. Пия поняла, что это название какого-то поселения, стоявшего тут раньше. — Горджонтула? Он утвердительно кивнул. Пия обрадовалась, узнав название, и тут же отметила в блокноте. Дельфиний бассейн, решила она, будет назван в честь заброшенной деревни — Бассейн Горджонтула. Тутул внезапно вскочил на ноги, качнув лодку. Подняв взгляд от блокнота, Пия увидела, что он указывает на дерево, которое торчало выше остальных, больше похожее на березу, чем на мангры, — стройное, со светлой корой и листвой, которая казалась почти серебристой на фоне густой темной зелени окружающих мангровых зарослей. В конце захода Фокир удивил ее, повернув нос лодки в направлении берега. Пия еще не видела леса так близко, и у нее возникло такое чувство, будто она смотрит на него в первый раз. Прежде лес был либо наполовину затоплен, либо виднелся лишь далеким силуэтом, отражающимся в воде с высоты берега. Глядя на него сейчас, она была поражена, как заросли могут обманывать глаз. Дело не только в том, что лес представал зеленой ширмой или глухой стеной, — он, похоже, обманывал человеческое зрение, подобно искусно созданной оптической иллюзии. Такое обилие форм, линий, оттенков и текстур, что даже то, что было на виду, словно исчезало, растворяясь в сплетении линий, как скрытые фигуры на детских головоломках. Фокир сделал еще один мощный гребок, поднял весла, и лодка ткнулась носом в ил. Потом он поднялся на ноги и, словно по волшебству, одним взмахом руки его лунги превратилась в набедренную повязку. Свесив ноги за борт, он спрыгнул в воду и толкнул лодку так, что та глубоко зарылась в берег. Пия, сидевшая на носу, оказалась практически на середине берега, а густое сплетение мангров закрывало склон впереди. Фокир снял Тутула с лодки и сделал приглашающий жест рукой, Пия поняла, что он просит ее следовать за ним. Но куда он идет? Она вопросительно взглянула на него, и он ответил, указывая в направлении суши, куда-то за мангровые заросли. — Туда? Он махнул еще раз, призывая ее поторопиться. Пия заколебалась, сдерживаемая отвращением к грязи, насекомым и густым зарослям — всего этого на берегу имелось в изобилии. В иных обстоятельствах она даже не подумала бы лезть в чащу, но с Фокиром все было иначе. Почему-то она чувствовала себя в безопасности. — Ну ладно. Я иду. Закатав штаны до колен, она перекинула босые ноги через борт. Ил подался под ее весом, засасывая стопы с влажным чавкающим звуком. Она была застигнута врасплох, потому что когда Фокир бежал по берегу, ил вовсе не казался глубоким. Небольшого толчка, когда она спрыгнула с лодки, оказалось достаточно, чтобы нарушить равновесие. Вязкий ил захватил ее лодыжки, удерживая, смещая центр тяжести, и внезапно Пия почувствовала, что падает лицом вперед, но успела вытянуть руки. В тот же миг Фокир возник прямо перед ней и не дал ей шлепнуться в грязь. Она тяжело ткнулась в его плечо, снова вдохнула соленый запах его кожи. Чтобы устоять на ногах, она обхватила руками его торс, точно это был ствол дерева, одна рука вцепилась в лопатку, нырнув в углубление между мышцами и костью, вторая рука скользнула по его голой спине, остановившись на пояснице, и на миг она замерла от смущения. А потом Пия услышала голос Тутула где-то неподалеку — он с детским восторгом смеялся над ее замешательством — и осторожно отстранилась от Фокира. Когда Фокир крепкой рукой подхватил ее под локоть, Пия увидела, что он тоже смеется, но вовсе не грубо — его как будто больше позабавило ее удивление от контакта с илом, а вовсе не ее неуклюжесть. Когда она окончательно обрела равновесие, он небольшой пантомимой показал, как нужно действовать на берегу. Приподняв ногу, он согнул большой палец, точно это крабья клешня, и вонзил его в ил, Пия попробовала повторить, и на пару шагов ее хватило, но потом нога вновь поехала вбок. К счастью, Фокир оставался рядом, и Пия опиралась на его руку, пока они не перебрались через ил и не углубились в заросли, окаймлявшие берег. Только теперь Пия увидела, что он прихватил с собой мачете. Он шел впереди, взмахами ножа расчищая путь в густой листве. Вскоре зеленая преграда закончилась, и они выбрались на травянистую поляну, поросшую низенькими пальмами. Тутул побежал к дальнему концу поляны и остановился перед тем, что Пия приняла за небольшую хижину на сваях. Подойдя ближе, Пия увидела, что это вовсе не хижина, а крытый соломенной крышей алтарь или святилище, оно отдаленно напоминало мамино место для пуджи, вот только изображения внутри не имели ничего общего со знакомыми ей индуистскими божествами. Здесь была женская фигура в сари, а рядом — мужская фигура поменьше. Между ними — тигр, присевший перед прыжком, узнаваемый по нарисованным полоскам. Пия наблюдала, как Фокир с Тутулом проводят церемонию. Сначала они принесли листья и цветы и положили их перед изображениями. Затем, встав перед алтарем, Фокир принялся читать молитвы, склонив голову и сложив ладони перед грудью. Через несколько минут Пия выделила строки, повторявшиеся вновь и вновь, — там было слово, звучавшее как «Аллах». Она не задумывалась о религии Фокира, но сейчас решила, что он, наверное, мусульманин. Но тут же сообразила, что мусульманин вряд ли стал бы молиться перед подобными изображениями. То, что делал Фокир, выглядело в точности как индуистская пуджа ее матери, однако слова, казалось, говорили об обратном. Впрочем, какая разница? Она рада была просто быть здесь, быть свидетельницей этого странного маленького ритуала. Несколько минут спустя они пустились в обратный путь, и, выбравшись из мангровых зарослей, Пия увидела, что солнце скрылось за горизонтом и уровень воды спадает. Она аккуратно перебралась через ил и уже собиралась залезть в лодку, как Фокир махнул ей, привлекая внимание. Он стоял на коленях в двадцати метрах от нее, указывая рукой прямо на землю. Пия подошла взглянуть и увидела, что он показывает на углубление в иле, заполненное снующими крабиками. Она вопросительно приподняла бровь, а он вскинул раскрытую ладонь, как будто объяснял, что это такое перед ними — отпечаток руки. Пия недоуменно нахмурилась: какая еще рука могла оставить отпечаток в иле, кроме его собственной? Затем сообразила, что Фокир, наверное, имел в виду не «руку», а «лапу». «Тигр?» — едва не вырвалось у нее, но он предупреждающе поднял палец: Пия сообразила, что это наверняка какое-то суеверие — произносить это слово или даже как-то изображать его жестами было табу. Пия снова взглянула на отпечаток и не увидела ничего, что указывало бы на то, что Фокир прав. Расположение следа усилило ее скепсис, ведь зверь был бы отлично виден с воды, она непременно его заметила бы. И разве сам Фокир был бы так беспечен, если бы поблизости действительно бродил тигр? Просто не сходилось. А потом она услышала шумный выдох, и все мысли о тигре моментально улетучились из головы. Подхватив бинокль, Пия заметила два гребня, прорезавшие поверхность реки, — взрослая orcaella , плывущая рядом с детенышем. С отливом дельфины вернулись, их перемещения, кажется, в точности следовали той модели, которую она предполагала. ТРЕВОГА Канаи все еще читал в дядином кабинете, когда свет над столом мигнул и погас. Он зажег свечу и тихо сидел, пока затихало тарахтение генератора и облако тишины медленно окутывало остров. Канаи вдруг задумался, почему в английском языке тишина обычно «падает» или «опускается», как будто она занавес или нож. В безмолвии, последовавшем за отключением генератора, не было ничего внезапного, тишина напоминала скорее туман или дымку, медленно наползающую издалека, окутывающую одни звуки и одновременно раскрывающую другие: стрекот цикады, обрывок музыки из далекого радио, уханье совы. Каждый из этих звуков ненадолго заявлял о себе, чтобы вновь исчезнуть в надвигающемся тумане. Именно таким образом иной звук, незнакомый Канаи, проявился на миг, а затем угас. Эхо донеслось по воде из такого далека, что при работающем генераторе его и не расслышать, и тем не менее в нем звучали откровенная властность, мощь и угроза, которые не имели отношения к его громкости. Тихий, с паузами, но всякий раз за мгновением тишины следовал громкий и яростный всплеск тревоги, отмечаемый неистовым лаем со всех концов острова. Прикрыв за собой дверь, Канаи вышел на крышу и увидел, что пейзаж в своей феноменальной изменчивости претерпел еще одну трансформацию: лунный свет обратил его в серебристый негатив дневного изображения. Теперь темнеющие острова напоминали растекшиеся озера, а вода покрывала землю глянцевой металлической гладью. — Канаи-бабу? Обернувшись, он увидел в дверном проеме силуэт женщины, голова ее была покрыта сари. — Мойна? — Да. — Ты слышала… — Он не успел произнести слово, как вновь донесся звук, то же самое невнятное эхо, похожее на грохот далекого поезда, и снова за ним последовал взрыв лая, как будто все собаки острова только и дожидались команды. — Это… — начал было Канаи, но, увидев, как она вздрогнула, оборвал сам себя. — Я не должен произносить это слово, да? — Да. Его не следует говорить вслух. — Откуда звук, как думаешь? — Может быть откуда угодно. Я сидела у себя в комнате, ждала, но потом услышала и больше не могла усидеть на месте. — Фокир еще не вернулся? — Нет. Теперь Канаи понимал, что звериный рев имел непосредственное отношение к ее тревоге. — Не волнуйся, — попытался он успокоить женщину. — Уверен, Фокир очень осторожен. Он знает, что делать. — Он? — Злость кипела в ее голосе. — Знай вы его, вы бы так не говорили. Что бы ни делали другие, он все делает наоборот. Другие рыбаки — мой отец, братья, все вообще, — когда ночь застает их на воде, связывают лодки вместе посреди реки, чтобы не оказаться беззащитными, если вдруг на них нападут. Но Фокир так никогда не сделает, он уплывет куда-нибудь один, чтобы ни души рядом не было. — Но почему? — Просто вот такой он человек, Канаи-бабу, — вздохнула она. — Ничего не может с собой поделать. Он как ребенок. Лунный свет блеснул в трех золотых точках на ее лице, еще раз напомнив Канаи о звездах, выстроившихся в созвездие. И хотя ачоль ее укутывал голову, в каждом повороте лица сквозило беспокойство, никак не соответствовавшее чопорной манере носить сари. — Мойна, скажи, — полушутливо, игривым тоном спросил Канаи, — разве ты не была знакома с Фокиром до того, как выйти за него замуж? Ты что, не знала, что он за человек? — Да, — отозвалась Мойна, — конечно, знала, Канаи-бабу. Когда его мать умерла, его привез Хорен Наскор. Наша деревня была недалеко от их. — Ты же умная девушка, Мойна, — продолжал Канаи. — Если ты знала, какой он, зачем выходила за него? Она улыбнулась, словно сама себе. — Вы не поймете. Его уязвила уверенность в ее голосе. — Я не пойму? — ядовито уточнил он. — Я знаю пять языков, я объездил весь мир. Почему это я не пойму? Спустив ачоль с головы, она ласково улыбнулась ему. — Неважно, сколько языков вы знаете. Вы не женщина, и вы совсем не знакомы с ним. Вы не поймете. Она развернулась и ушла, оставив Канаи стоять в изумлении. ВСЛУШИВАЯСЬ Тихое размеренное дыхание дельфинов убаюкало, Пия погрузилась в дремоту, от которой ее пробудил звук, словно пророкотавший из сна. Когда она открыла глаза и села, лес опять затих и эхо уже растаяло. Река мягко плескала в борт лодки, а звезды над головой превратились в мерцающие булавочные головки, свет их потускнел в сиянии луны. Потом лодка качнулась, и она поняла, что Фокир тоже проснулся. Приподняв голову, Пия увидела, что он сидит, завернувшись в одеяло. Тогда и она встала и поползла крабом вдоль борта, уселась рядом с ним. «Что случилось?» — жестом изобразила она вопрос, приподняв брови и чуть склонив голову набок. Он улыбнулся, но не дал прямого ответа, лишь неопределенно повел рукой, показывая на воду. Потом, опустив подбородок на колени, устремил взгляд на остров, где они побывали, сейчас казавшийся тонкой серебряной паутинкой над водой. Некоторое время они сидели, вместе прислушиваясь к Orcaella , кружащим вокруг лодки. Затем Пия расслышала, как он вполголоса напевает мелодию, рассмеялась и попросила: — Пой. Громче. Пой. Пришлось попросить еще несколько раз, прежде чем он запел чуть громче. Мелодия отличалась от той, что звучала накануне, то живая, то задумчивая, она будто отражала настроение Пии, и ее охватило чувство абсолютного умиротворения — вот так сидеть и слушать его голос на фоне ритмичного контрапункта дыхания дельфинов. Что может быть большим счастьем, чем находиться на воде вместе с человеком, которому доверяешь, в этот волшебный час, прислушиваясь к безмятежным звукам, которые издают эти животные? Они сидели в тишине, и вскоре Пия почувствовала, что Фокир смотрит вовсе не на дальний берег. Может, он дремлет, как часто бывает, даже если люди кажутся бодрствующими? Или глубоко задумался, и разум его силится отыскать почти забытые обрывки воспоминаний из прошлого? Что он видит, оглядываясь назад? Пия представила хижину, подобную тем, что теснились на окраинах Каннинга, с глинобитными стенами, соломенными крышами и ставнями из плетеного бамбука. Его отец тоже был рыбаком, с такими же длинными жилистыми ногами и руками, с лицом, обожженным солнцем и ветром, а мать — крепкой, но уставшей женщиной, вымотанной ежедневной работой и тасканием на рынок корзин с рыбой и крабами. Много детишек, много товарищей по играм для маленького Фокира, и хотя они были бедны, в жизни их хватало тепла и дружбы, это была семья, похожая на те, о которых рассказывал ей отец, — семья, в которой нужда и лишения делали людей гораздо ближе друг к другу. Видел ли он свою жену до свадьбы? Ее собственным родителям, вспомнила она, позволили встретиться и поговорить друг с другом, однако в присутствии многочисленной родни, но они-то были горожанами, образованными представителями среднего класса. В деревне, где жил Фокир, наверняка ведь не разрешили бы встречу до брака? Супруги впервые увидели бы друг друга, сидя перед священным огнем, и даже тогда девушка не смела бы поднять глаз, она сидела бы с опущенной головой, пока не наступила ночь и они не легли бок о бок в своей хижине с глиняными стенами. Только тогда она позволила бы себе взглянуть на этого юношу, который стал ее мужчиной, и поблагодарить судьбу за то, что подарила ей мужа молодого, что у него стройные чистые ноги и руки, большие серьезные глаза, — поблагодарить за того, кто мог стать темным божеством ее молитв и снов. Пия встала и пробралась к своему ложу, которое соорудила на носу лодки. Она улеглась на живот, устремила взгляд на дельфинов. Они по-прежнему плавали в бассейне, хотя прилив был в самом разгаре, — очевидно, это означало, что ночью они предпочитали не охотиться. Оставалось только выяснить, покинут ли они заводь на следующий день, когда опять начнется прилив. Пия представляла животных, сонно кружащих в заводи, прислушивающихся к эху, разносящемуся по воде, создающих в сознании трехмерные картины — образы, которые лишь они могли расшифровать. Мысль, что так можно воспринимать окружающий мир, всегда ее завораживала, что «видеть» означает также и «говорить» с другими представителями твоего вида, что просто существовать уже значит общаться. И напротив, какая безмерная дистанция разделяет ее и Фокира. О чем он думает, глядя на залитую лунным светом реку? О лесе, о крабах? Что бы это ни было, она никогда не узнает — и не только потому что у них нет общего языка, но потому что так заведено у человеческих существ, которые, как вид, наделены инструментами, позволяющими отгораживаться друг от друга. Они двое, Фокир и она, запросто могли быть валунами или деревьями, настолько мало они знали друг друга, и не лучше ли в таком случае, честнее, что они не могут разговаривать? Ибо если сравнить это с тем, как эхолокаторы дельфинов отражают мир, речь — всего лишь набор уловок, которые обманом заставляют вас поверить, будто можно увидеть мир глазами другого существа. ВЫБРОШЕННЫЙ НА БЕРЕГ И так, мы добрались до Кумирмари. В тот день я впервые услышал о событиях, разворачивающихся на Мориджапи. Острова расположены рядом, и в той школе, что я посещал, было много учителей, которые стали свидетелями исхода, они видели десятки тысяч поселенцев, перебиравшихся на остров в лодках, шлюпках и бхатботи. Многие из местных тоже присоединились к движению, привлеченные перспективой получения бесплатной земли. Но хотя они и восхищались отвагой беженцев, были те, кто предсказывал неприятности, дескать, остров принадлежит Лесному департаменту и правительство не позволит самовольным захватчикам остаться там. Больше я об этом не думал, меня это не касалось. В полдень состоялся обед, а вскоре мы с Хореном отплыли обратно на Лусибари. Мы уже были на реке, направляясь домой, когда внезапно поднялся ветер. Через несколько мгновений он настиг нас — обрушился с тем особым своенравным злорадством, которое заставляет людей думать о таких штормах как о чем-то ином, нежели природное явление. Только что река была спокойна, но вот уже огромные волны подхватили и принялись сотрясать лодку. Если раньше Хорену приходилось попотеть, чтобы сдвинуть лодку, то теперь нас несло вперед помимо нашей воли. — На этот раз нам конец? — спросил я. — Нет, Саар, — отозвался он. — Я видал и похуже. — Когда? — В семидесятом, Саар, во время циклона на Агунмукха [73] . Если бы вы его видели, нынешнее вообще не приняли бы за шторм. Но это долгая история, сейчас некогда рассказывать. Сейчас нам важнее двигать к берегу. — Он указал направо: — Мориджапи, Саар. Мы можем найти там укрытие, подождать, пока шторм не утихнет. На это ответить было нечего. С попутным ветром нас стремительно отнесло к берегу. Я помог Хорену вытащить лодку на песок, и, закрепив ее, он сказал: — Саар, нам нужно спрятаться под крышей. — Но куда идти, Хорен? — Туда, Саар. Я знаю жилище. Не задавая лишних вопросов, я последовал за ним, бегом под проливным дождем. Вода заливала мои очки, и я старался не терять из виду спину Хорена. Вскоре мы оказались у дверей маленькой хижины — обычной, из бамбука, крытой пальмовыми листьями. На пороге Хорен крикнул: — Эйдже́ — кейа́чи́ш? [74] Есть кто там? Дверь распахнулась, и я вошел внутрь. Я стоял, моргая, вытирая дождевые капли с очков, когда вдруг услышал: — Саар? Это вы? Глянув вниз, я увидел молодую женщину, опустившуюся на колени передо мной, чтобы коснуться моих стоп. То, что я не узнавал ее, не стало большой неожиданностью, равно как и то, что она меня знает. Если долго живешь на одном месте, работая школьным учителем, такая история случается почти при каждой встрече с людьми. Твои ученики взрослеют, но твоя память не растет вместе с ними. Их новые лица не похожи на прежние. — Саар, — сказала она, — я Кушум. Из всех, кого я мог бы встретить в этих местах, она, определенно, была последней. — Невозможно… Очки мои высохли, и я заметил, что за ее спиной прячется ребенок. — А это кто? — Это мой сын, Фокир. Я потянулся погладить его по голове, но мальчик юркнул в сторону. — Он очень стеснительный, — рассмеялась Кушум. Я обратил внимание, что Хорен не зашел в хижину, и понял, что это, наверное, знак уважения ко мне. Я был растроган и одновременно раздосадован. В конце концов, насколько убежденным сторонником равноправия надо быть, чтобы не ценить уважение со стороны другого человека? И все же странно, что он не знал о моей неприязни к подобострастию. Я высунул голову за дверь и увидел, что он терпеливо ждет снаружи под ливнем. — Что с тобой, Хорен? — возмутился я. — Заходи. Не время для церемоний. Итак, Хорен вошел, и наступила тишина, которая часто опускается, когда люди встречаются после долгого перерыва. — Ты? — выдавила наконец Кушум, и Хорен что-то невнятно пробормотал в ответ. Потом Кушум подтолкнула мальчика вперед: — Это Фокир, мой сын. Хорен ласково взъерошил волосы мальчику: — Беш! [75] Хорошо. — А как твоя семья? — спросила она. — Твои дети уже, наверное, совсем взрослые. — Моему младшему пять, — ответил Хорен. — А старшему четырнадцать. Кушум лукаво улыбнулась: — То есть почти пора жениться? — Нет, — с внезапным негодованием воскликнул Хорен. — Я не поступлю с ним так, как поступили со мной. Я так подробно пересказываю только в качестве примера того, как даже в чрезвычайных обстоятельствах люди зачастую говорят о всяких пустяках. — Да посмотрите на себя, — не выдержал я. — Это ведь Кушум, которая пропала на столько лет, — а мы говорим про Хорена и его детей. На полу лежала циновка, и я уселся на нее. Спросил, куда она исчезла и как оказалась на Мориджапи. — Что мне сказать вам, Саар? — вздохнула она. — Слишком долго рассказывать. Снаружи завывал ветер, и дождь по-прежнему лил как из ведра. — Все равно сейчас больше делать нечего, — сказал я. — Так что я готов выслушать. Она рассмеялась. — Ну хорошо, Саар. Как я могу вам отказать? Расскажу, как все вышло. Помню, как изменился ее голос, когда она рассказывала свою историю, он приобрел новый ритм и особые модуляции. Или это всего лишь шутки памяти? Неважно. Ее слова хлынули на меня потоком. Моему перу придется поспешить, чтобы не отставать, она — муза, а я всего лишь писец. — Куда пропала моя мать? Я знала только то, что слышала, — потому из Лусибари я направилась словно во тьму: говорили, что ее увезли в город под названием Дханба́д. Я немножко расспросила и выяснила, куда ехать; пересаживаясь с поезда на поезд, я добралась туда. На вокзале я растерялась: что делать дальше? Это был шахтерский город, в воздухе стоял дым, люди были незнакомые, я таких никогда не видела, слова их были как металл, звенели, когда они говорили, а когда взгляд их обращался на тебя, глаза тлели, словно угли. Я была совсем одна, девочка в рваном платье, до той поры я ничего не боялась, но теперь моя отвага иссякла. Но мне повезло, хотя я и не догадывалась, высшая сила присматривала за мной, она и показала мне, куда идти. На станции был мужчина, он продавал гу́гни [76] . Я заговорила с ним, и оказалось, что он из страны приливов! Дом его был в Басонти, а звали его Раджен; его семья была бедной, и еще мальчиком он ушел из дома. В Калькутте он покалечился, попав под колеса автобуса; начал торговать едой на вокзалах и в поездах. Случай привел его в Дханбад, там он нашел жилище; его хижина находилась в бо́сти [77] , прямо возле железной дороги. Услышав, зачем я оказалась там, он сказал, что поможет мне, — но что мне делать сейчас? «Пойдем со мной, — сказал он. — В моей лачуге тебе будет хорошо. Я, как и ты, одинок. Места хватит для нас обоих». И я пошла за ним, вдоль железнодорожной насыпи. Войдя туда, я испугалась: безопасно ли здесь? Всю ночь я не спала и прислушивалась к шуму поездов. Прошло много дней, и он не давал мне ни малейшего повода для стыда, он был хорошим, добрым человеком — много ли там таких? Правда, некоторые говорили: «Смотрите, кто живет с хромым Радженом», но я не спорила, пускай говорят что хотят. Какая мне разница? Это Раджен принес мне весточку от матери; она работала в таком месте, куда приходят водители-дальнобойщики, поспать на ча́рпай [78] и купить женщину на ночь. Я пошла туда с Радженом, и мы с ней тайком встретились, я упала на грудь Ма, но не в силах была заговорить. Я так долго ждала, но теперь сердце мое разрывалось: она исхудала, лицо ее было иссохшим и изможденным. «Не смотри так, Кушум, — сказала она. — Не ощупывай меня глазами, вспомни меня, какой я была до смерти твоего отца. Будь проклят этот Дилип, он демон, а не человек. Он сказал, что найдет для меня работу, и смотри, куда он меня привел. Уж лучше было дома питаться одними листьями. Он продал меня, этот дано́б [79] , другим таким же. Тебе здесь не место, Кушум. Ты должна вернуться домой. Но задержись на несколько дней, зайди повидаться со мной еще разок». В тот вечер мы вернулись домой, а через неделю пришли к ней опять. Тогда Раджен сказал нечто, от чего сердце у меня замерло: «Пускай Кушум выйдет за меня замуж, позволь ей стать моей женой. Она останется со мной навсегда, я посвящу ей свою жизнь». И я наконец-то увидела, как Ма улыбается: что может быть лучше такой новости? «Счастливая ты, Кушум, Бон Биби благословила тебя». — «Ты тоже пойдешь с нами», — сказал Раджен. «Ма, мы украдем тебя. Тебе тут не место, ты погибнешь, если останешься». И мы вместе вернулись в хижину Раджена; в присутствии Ма мы поженились, Раджен и я. Кто мог знать, что это будет бидаи [80] с Ма? Встреча со мной стала для нее освобождением, а три месяца спустя она умерла. Такова была ее судьба, с этим ничего не поделаешь. Проживи она еще хотя бы два года, она увидела бы Фокира, нашего сына. Прошло много месяцев, и мы заговорили о возвращении сюда: то место не было домом, там для нас ничего не было. Ступая ногами по металлу, мы тосковали по прикосновению ила; окруженные рельсами, мы мечтали о Раймонголе во время прилива. Мечтали о терзаемых штормами островах, рвущихся с якорей, и о реках, что удерживали их в золотых оковах. Мы думали о высоких волнах и бурных мохонах, об островах, опускающихся в прилив, словно подводные облака. По ночам мы вспоминали, разговаривали и мечтали — а днем наша жизнь состояла из угля и металла. Прошло четыре года, а потом жизнь закончилась. Поезд тронулся, а Раджену еще не заплатили. Локомотив набирал скорость, Раджен побежал, чтобы не отстать, а потом его больная нога подкосилась, и он оступился. Его затянуло под платформу, прямо под колеса. Что сказать? Его забрали прежде срока. Он сдержал слово — отдал мне всю свою жизнь. Не думала никогда, что он покинет меня вот так, но, в конце концов, у меня был Фокир, сын, его дар мне. Вновь я задумалась о том, чтобы вернуться домой, но теперь, с ребенком на руках, духу у меня не хватало. К кому я там пойду? Кого мне просить о помощи? Что, если я не справлюсь и все станет только хуже? Что, если мне придется упасть в ноги Дилипу? Наверное, Бон Биби продолжала присматривать за мной, потому что однажды я услыхала про великий поход на восток. Они прошли мимо нас на следующий день, эти люди, — похожие на призраков, покрытые пылью, вытянувшись в цепочку, они брели вдоль железной дороги. Дети сидели у них на плечах, а за спиной висели узлы с имуществом. Куда они направлялись? Из какого города пришли? Они были не отсюда, для нас они были чужаками. Я увидела, как кто-то споткнулся, пожилая женщина возраста моей Ма. Вместе с другими людьми я подхватила ее и отвела к себе домой. Дала им еды и воды; я видела, что им нужен отдых. «Останься, посиди, — сказала я. — Соберись с силами». Вы обратили внимание на слова? Видите, я говорила на хинди, но они отвечали на бенгали. Я поразилась: те же слова, тот же самый язык! «Кто вы? — спросила я. — Расскажите, куда направляетесь?» — «Слушай, сестра, мы расскажем тебе. Вот наша история». «Некогда мы жили в Бангладеш, в джи́ла [81] Кхулна, мы люди страны отлива, с окраин Шундарбун. Когда разразилась война, нашу деревню сожгли дотла, мы перешли через границу, больше некуда было идти. Нас встретила полиция и арестовала, повезли нас в автобусах в лагерь для переселенцев. Никогда прежде не видали мы такого места, такой сухой пустыни, земля была так красна, что казалось, будто она пропитана кровью. Для тех, кто жил там, эта пыль была дорога, как золото, они любили ее, как мы любили илистые почвы нашей страны отлива. Но, как мы ни старались, не могли обосноваться там: реки шумели в наших головах, приливы кипели в нашей крови. Наши отцы некогда ответили на призыв Гамильтона, они отвоевали поместье у приливов и отливов. Неужели то, что они сделали для других, мы не сможем сделать для самих себя? Ведь в бхатир деш [82] так много островов. Мы отправили людей вперед, и они нашли подходящее место, это большой пустой остров, именуемый Мориджапи. Долгие месяцы мы готовились, продали все, что имели. Но едва мы тронулись, полиция бросилась на нас. Они окружили поезда, поставили заслоны на дорогах, но мы все равно не хотели возвращаться — мы пошли пешком». Я слушала их, и надежда расцветала в моем сердце, это мой народ, как я могла оставаться в стороне? Мы говорили на одном языке, мы были едины телом, их мечты не отличались от моих. Они тоже тосковали по илу нашей страны приливов, они тоже жаждали увидеть, как вода поднимается до своего предела. Если бы мы остались в Дханбаде, какое нас ждало будущее? Вся жизнь в тяжком труде в городе из ржавчины? Я собрала наши пожитки, одела Фокира, и, с Радженом в сердцах, мы вышли за порог. Вот и все, Саар. Я рассказала вам свою историю. Вот так мы с Фокиром оказались на Мориджапи. И мы замолчали, каждый наедине со своими мыслями, Кушум и Фокир, Хорен и я. Мысленным взором я видел, как они идут, тысячи людей, которые хотели лишь вновь погрузить руки в мягкий податливый ил страны отлива. Я видел, как они приближались, молодые и старые, ловкие и неуклюжие, со всей своей жизнью, поместившейся в узлах на их головах, и знал, что это о них говорил Поэт, когда сказал: Сколько таких обездоленных на перепутии смутном! Прошлое не для них, ближайшего им не достать [83] . ОХОТА Поутру Фокир по-прежнему не проявлял стремления двигаться дальше, а Пия, со своей стороны, не видела причин торопить его, она рада была провести побольше времени с дельфинами. Животные оставались в заводи все утро, до момента, когда вода начала подниматься. А затем вновь примерно в течение получаса они исчезли. Все произошло в точности так же, как накануне, за исключением времени начала прилива. Оставалось выяснить, куда они отправились, когда покинули заводь, и Фокир, возможно, знал ответ. Посредством комбинации жестов Пия сумела донести до него мысль, что хочет проследить за дельфинами — возможно ли последовать за ними на лодке? Он с готовностью кивнул и быстро вытянул якорь. Они вышли из заводи, когда прилив еще продолжался, и течение чуть добавило им скорости. Оставив позади Гарджонтолу, они вышли в мохону. Наблюдая с носа лодки, Пия видела, как окрестные острова с приливом постепенно погружаются под воду. Глядя вперед в бинокль, она заметила пару плавников, довольно далеко по курсу. К тому моменту, как они пересекли мохону, плавники уже исчезли. Но Фокир, похоже, знал маршрут, потому что без колебаний свернул в узкую протоку, а затем в другую, еще более узкую. Вскоре он опустил весла и указал на берег. Оглядывая местность в бинокль, Пия увидела трех крокодилов — она пропустила их, потому что все внимание ее было сосредоточено на поверхности воды. Фокир, должно быть, видел их раньше, ровно на этом отрезке. Крокодилы лежали на виду, но покрытые коркой ила тела сливались с окружающей средой, так что оценить размеры было трудно. Один из них раскрыл пасть, и Пии показалось, что туда запросто поместится человек — примерно такого роста, как она. Протока была относительно узкой, и будь прилив ниже, им пришлось бы пробираться почти вплотную к крокодилам, но вода стояла высоко, и рептилии оказались довольно далеко на берегу. Крокодилы никак не подали виду, что заметили приближение лодки, но чуть позже, когда Пия еще раз повернула бинокль в их сторону, она увидела только двух животных. Третий скользнул в воду, и вмятина в илистом берегу, оставшаяся от его тяжелого тела, уже начала затягиваться. За считаные минуты неровность сгладилась, и берег обрел прежнюю лакированную гладкость. А потом Тутул невнятно вскрикнул и вытянул руку вперед. Пия повернула бинокль как раз вовремя, чтобы успеть засечь хвостовые плавники дельфина. Они почти мгновенно исчезли, и она досадовала на себя, что отвлеклась на крокодилов. Но минутой позже плавники появились опять, вертикально вытянувшись над водой, как будто животное стояло на голове. А потом рядом с первыми вынырнули еще две пары плавников, тоже торчком, и Пия узнала мать с детенышем, за которыми наблюдала раньше в заводи. Прилив создал десятки крошечных ручейков, которые тянулись вглубь берегов и островов. В одном из таких дельфины и охотились, добывая пропитание в канаве, определенно слишком мелкой даже для лодки Фокира. Пия точно знала, что делают дельфины: они загнали стаю рыб на мелководье, и преследуемая добыча зарылась в ил в тщетной попытке ускользнуть от преследователей. А сейчас, прямо как кролики, выкапывающие морковку из грядок, дельфины выдергивали рыбу со дна реки. Однажды на Иравади Пия уже наблюдала вариации на тему этой сцены. В ходе экспедиции она нашла время навестить двух рыбаков, живших в маленькой деревне к северу от Мандалая. Поездка состоялась по настоянию коллеги — цетолога, который утверждал, что эти двое покажут ей нечто, во что трудно поверить. Рыбаками оказались мужчина средних лет и его сын-подросток. В одиннадцать утра вместе с Пией и переводчиком они вышли на реку в своей рыбацкой лодке. Лодка была примерно такого же размера, как у Фокира, но без навеса. Жара стояла такая невыносимая, что даже вода как будто впала в ступор, не показывая ни малейших признаков движения. Пия с облегчением выяснила, что плыть им недалеко. Метрах в двадцати от берега взрослый рыбак достал деревянную палку и начал колотить ею о борт лодки. Спустя несколько минут косой спинной плавник прорезал поверхность воды, а вскоре за ним еще несколько. Потом молодой парень подхватил рыболовную сеть и принялся греметь металлическими грузилами, привязанными к ее краю. Звук вынудил пару дельфинов отделиться от стаи. Пока остальные держались позади, эта пара приблизилась к лодке. В нескольких метрах от носа они начали плавать кругами, как будто бы гоняясь друг за другом. Рыбаки через переводчика объяснили, что дельфины загоняют стаю рыб к лодке. Некоторое время рыбаки молча наблюдали за происходящим, а потом парнишка поднялся на ноги. Издав странный кулдыкающий крик, он раскрутил сеть над головой и забросил. Сеть опустилась прямо в центре периметра, который патрулировали дельфины. Как только сеть погрузилась, поверхность воды начала пениться. Маленькие серебристые рыбки выпрыгивали в воздух, а два дельфина-загонщика двигались все быстрее и быстрее все более суживающимися кругами. К ним присоединились остальные дельфины из стаи, они подлетали стремительными рывками, колотя по воде хвостами, чтобы загнать разбегающихся рыб обратно в сеть. Рыбаки вытянули сеть, и подвижная серебряная масса выплеснулась и растеклась по палубе — словно пиньята взорвалась, выпустив облако мишуры. Дельфины меж тем праздновали собственную удачу. Опустившись на дно, сеть затолкала множество рыбы в мягкий ил, и сейчас дельфины могли свободно лакомиться этим подводным уловом. Они с аппетитом принялись за дело, резвясь в воде и образуя заросли из собственных вертикально вертящихся хвостов. Пия оцепенела от восторга. Найдется ли более яркий пример симбиоза человеческих существ и популяции диких животных? Она не могла припомнить ни одного. Казалось, нет предела дару китообразных преподносить сюрпризы. МЕЧТЫ С наружи бушевала буря, и речи не шло о том, чтобы попытаться вернуться на Лусибари той ночью. — Саар, — вздохнул наконец Хорен, — думаю, нам придется сегодня спать здесь, на полу у Кушум. — Тебе решать, Хорен, — сказал я. — Я сделаю, как ты скажешь. Кушум сварила рис и приготовила несколько маленьких рыбешек, которых поймал Фокир. Мы поели, а потом Кушум постелила циновки для нас с Хореном в одном конце комнаты, а сама с Фокиром ушла спать в дальний угол. Ночью, когда шторм стих, я услышал, как дверь отворилась, и понял, что это Хорен пошел взглянуть, в порядке ли его лодка. Я провалился в беспокойный лихорадочный сон, беспрерывно ворочаясь. — Саар, — услышал я голос Кушум, хотя лица ее не видел в темноте, — с вами все в порядке? — Да, — отозвался я. — Все хорошо. Почему ты спрашиваешь? — Потому что вы кричали во сне. Я почувствовал, как ее ладонь погладила мой лоб, и слезы навернулись на глаза. — Просто ночные страхи старика, — выдавил я. — Но сейчас все нормально. Ступай к сыну. Засыпай. Проснувшись утром, я обнаружил, что, как часто бывает после бури, на небе ни облачка. Остров и река были залиты ярким солнечным светом. Выйдя из хижины Кушум, я увидел рядом и другие постройки. Пройдя чуть дальше, заметил еще и еще дома, разбросанные по расчищенным полям. Там были хижины, лачуги и хибары, сооруженные из обычных для страны отлива материалов — ил, солома и бамбук, — однако здесь прослеживался некий порядок, жилища были расположены не случайным образом. Чего я ожидал? Просто беспорядочной толпы людей, может, даже немытых, сгрудившихся в кучу? В конце концов, именно это и предполагает слово «беженцы». Но то, что я увидел, разительно отличалось от картины, которую я себе представлял. Повсюду проложены дорожки, бад — этот гарант островной жизни — был расширен, маленькие земельные наделы огорожены заборами, рыболовные сети развешаны на просушку. Мужчины и женщины сидели возле своих хижин, чинили сети и снаряжали лески для крабов кусочками наживки и косточек. Какое трудолюбие! Какое усердие! А ведь прошло всего несколько недель с тех пор, как они прибыли сюда. Вглядываясь в эти картины, я ощущал прилив странного пьянящего волнения, и вдруг меня осенило — я вижу рождение чего-то нового, чего-то доселе невиданного. Вот так, подумал я, чувствовал себя, наверное, Дэниэл Гамильтон, когда стоял на палубе своего судна и смотрел, как вырубают мангровые заросли на островах. Но между тем, что происходило на Моричджапи, и тем, что сделал Гамильтон, имелось одно существенное различие: здесь это не было проектом одного человека. Эта мечта была мечтой тех самых людей, которые пытались воплотить ее в реальность. Я не мог сдвинуться с места. Я застыл на все еще мокрой тропинке, опираясь на свой зонт, а ветер трепал мою помятую дхоти. Я чувствовал, как что-то меняется внутри меня. Поразительно, как я, стареющий непрактичный книжник, директор школы, дожил до того, чтобы увидеть это — эксперимент, задуманный не теми, кто имеет образование и власть, но ровно теми, кто их лишен! Я чувствовал, как сама жизнь наполняет мои вены. Отбросив зонтик, я запрокинул голову, открываясь ветру и солнцу. Как будто за ночь я отбросил прочь пустоту, которую так долго держал в руках. В величайшем возбуждении я вернулся к дверям Кушум. — Что случилось, Саар? — встревоженно спросила она. — Почему ваша одежда запачкана, а лицо покраснело? Где вы оставили свой зонт? — Это все неважно, — нетерпеливо перебил я. — Скажи, кто здесь главный? Какой-то комитет? Есть какие-то руководители? — Да, конечно. Но в чем дело? — Я хочу встретиться с ними. — Зачем, Саар? — Потому что я хочу принять участие в том, что здесь происходит. Я хочу помочь. — Саар, если вы этого желаете, кто я такая, чтобы возражать? Остров, по ее словам, был разделен на кварталы. Люди, ответственные за каждый из кварталов, принимали решения и помогали организовать все необходимые мероприятия. — Отведи меня к главе вашего квартала, — попросил я, и она проводила меня до дома неподалеку. Главой квартала оказался деловитый энергичный мужчина — не романтичный мечтатель и не из тех, кто терпел бы посягательство на свое время, в его повадках я уловил эйфорическую сдержанность человека, который знает, что успех близок. Он, разумеется, был занят делом, но когда услышал, что я директор школы — хотя и выхожу вскоре на пенсию, — нашел время провести для меня экскурсию. Мы шли по свежерасчищенным дорожкам, и он показывал, что было сделано за те недели, что они тут находятся. Я был поражен не только тем, что они построили, но сколько внимания уделено созданию институтов. Они учредили собственное правительство и провели перепись населения — на острове уже сейчас жили около тридцати тысяч человек — и оставалось еще много свободного места. Остров разделили на пять зон, и каждой семье поселенцев выделили пять акров земли. Однако они вполне благоразумно признавали, что их затея не достигнет успеха, если не получит поддержку соседей с окрестных островов. Имея это в виду, они выделили четверть острова для людей из других районов страны отлива. Сотни семей ринулись сюда. В финале нашего короткого тура я пожал руку своему гиду: — Судьба на вашей стороне, товарищ. Он улыбнулся: — Но все же нам не справиться без помощи. Сразу стало ясно, что он обдумывал разные варианты, чем я мог быть ему полезен. Это произвело на меня впечатление. Хороший знак, подумал я, что он направляет мысли в практическое русло. — Я хочу помочь, — сказал я. — Скажите, что я могу сделать. — Посмотрим, — ответил он. — В настоящий момент для нас важнее всего привлечь общественное мнение, надавить на правительство, чтобы нас оставили в покое. Они распространяют слухи, будто мы разрушаем это место; хотят, чтобы люди считали нас бандитами, силой захватившими этот остров. Нам нужно, чтобы люди знали, чем именно мы занимаемся и почему оказались здесь. Нам нужно рассказать миру обо всем, что мы сделали и чего достигли. Можете помочь нам в этом? У вас есть связи с прессой в Калькутте? Я не осуждал его за такое ко мне отношение — мне казалось, он был прав, используя подобный подход. — Было время, — виновато признался я, — когда я знал людей из прессы. Но сейчас уже нет. — Тогда вы знаете кого-нибудь влиятельного? Полиция? Лесной департамент? Политики? — Увы, нет. Никого. — Тогда что вы можете для нас сделать? — с растущим раздражением вопросил он. — Чем можете быть полезны? И вправду, какая от меня была польза? В этом мире есть люди, которые на самом деле полезны, которые ведут полезную жизнь. Нилима, к примеру. Но школьный учитель вроде меня? — Есть только одна вещь на свете, которую я умею делать, — сказал я. — Учить. — Учить? — Я видел, что он изо всех сил старается сдержать улыбку. — Чему вы могли бы учить здесь? — Я мог бы рассказать вашим детям о месте, куда вы пришли, — о земле отлива. У меня есть время, скоро я выхожу на пенсию. Он сразу потерял интерес ко мне. — У наших детей нет времени на ерунду, — заявил он. — Большинство из них вынуждены помогать своим семьям добывать пропитание. — Потом, еще немного подумав, он добавил: — Однако, если вы сможете найти учеников, желающих учиться, с чего бы мне мешать вам? Ваше дело — учите всех, кого хотите. Торжествующий, я вернулся к Кушум и рассказал ей о случившемся. Откровенно встревоженная, она спросила: — Но кого вы будете учить, Саар? — Ну как — твоего сына, Фокира. Должны же быть и другие ребятишки вроде него. Разве нет? — Увидев сомнение на ее лице, я добавил, почти умоляюще: — Это не каждый день. Может, только по чуть-чуть, раз в неделю. Я буду приезжать с Лусибари. — Но, Саар, Фокир не умеет ни читать, ни писать, как и многие из здешних детей. Чему вы будете учить их? Я не задумывался над этим вопросом, но ответ явился мгновенно. — Кушум, — сказал я, — я научу их мечтать. ПОГОНЯ Пока дельфины и детеныш кормились, Фокир изо всех сил старался удержать лодку в соседней протоке. Течение здесь было быстрое, и он постоянно разворачивал лодку, чтобы Пия не упускала дельфинов из виду. Даже в отсутствие ветра поверхность воды была так густо покрыта рябью и водоворотами, что казалось, будто она кипит. Заполнив шесть листов данными, Пия решила измерить глубину. Она сидела на носу, как обычно, пока Фокир по центру лодки быстро поворачивался то влево, то вправо, поочередно опуская весла по разные стороны. Он случайно поднял взгляд ровно в тот момент, когда Пия опускала свой эхолот в воду. Глаза его блеснули, он издал крик, от которого она застыла, запястье ее осталось погруженным в воду. Втянув весло в лодку, Фокир метнулся к Пии, бросился вперед, отчаянно ухватив ее за запястье. Пия опрокинулась навзничь, рука ее вылетела из воды, катапультируя эхолот за борт. Внезапно вода вскипела, и пара огромных челюстей возникла из реки, прорвав поверхность воды ровно там, где мгновением раньше было запястье Пии. Краем глаза Пия увидела, как два ряда зубов клацнули, завершая вращательное движение, нацелившись на ее все еще вытянутую вперед руку, они пронеслись так близко, что твердый конец морды задел ее локоть, а брызги из ноздрей окропили предплечье. Секундой позже лодка содрогнулась от могучего подводного удара — такой силы, что вода из трюма, из недр судна, выплеснулась наружу. Раздался скрежет, и лодка накренилась под таким углом, что, казалось, неизбежно перевернется. Планшет, лежавший у ног Пии, соскользнул в воду, фанерные планки, покрывавшие палубу, посыпались, как падающие костяшки домино. Тутул, сидевший в тени навеса, свернулся в клубок и перекатился вперед, чтобы восстановить равновесие. Лодка, подняв завесу воды, выровнялась с глухим стуком. Мгновением позже раздался еще один удар по днищу, где-то ближе к корме. Лодку бешено раскачивало. Фокир поднялся на колени и ухватил одно из весел. Подняв его над головой, он повернул весло, превращая лопасть в топор, и с силой опустил его в воду. Весло врезалось в голову крокодила, как раз когда тот выныривал для следующей атаки, и удар был такой силы, что разверстая пасть захлопнулась. Весло сломалось, и обломок заскользил по поверхности воды. Вода вновь забурлила, рептилия отступала, на какой-то миг призрачный контур туши застыл, словно отпечатанный на поверхности, и Пия увидела, что крокодил был размером почти с лодку. Тем временем Фокир опустился на корточки и вытащил запасное весло. Течение уже отнесло лодку на несколько сотен метров от протоки, где кормились дельфины. Фокир навалился на весла, ведя лодку из одной протоки в другую, увеличивая расстояние. Минут через двадцать яростной гребли они вошли в залив, далеко врезавшийся в густо поросший лесом остров. Фокир не останавливался, пока они не добрались до места, где лодка была надежно укрыта от течений основного русла. Здесь, бросив якорь, он стянул насквозь промокшую футболку и взял гамчу, чтобы стереть пот, заливавший его грудь. Переведя дух, он взглянул на Пию и спросил: — Лусибари? Пия была только рада согласиться. — Да, — сказала она. — Поехали в Лусибари. Пора.