Читаем Глубокий чёрный онлайн бесплатно

Энди Макнаб

Глубокий чёрный 

1

Босния, октябрь 1994 г.

Оттуда, где я прятался, дно долины напоминало ничейную землю на Сомме: акры грязи, взрытой гусеницами танков и тяжёлой техники, воронки от миномётов, заполненные грязной водой. Кое-где мёртвая рука царапала небо, моля о помощи, которая так и не пришла.

День выдался серый и унылый, ещё не морозный, но достаточно холодный, чтобы за последние три дня лишить меня тепла. И всё же мне повезло больше, чем разбросанным трупам, наполовину зарытым в грязь. Судя по степени разложения, некоторые лежали там с лета.

Я находился примерно в ста километрах к северу от Сараева, зарывшись в лес у подножия горы. Из моего укрытия открывался вид на долину, где раньше находился цементный завод, ровно в 217 метрах. Проблема для владельцев заключалась в том, что это был мусульманский цементный завод. Забор по периметру давно сравняли с землей сербские танки, и ни одна часть комплекса не осталась незатронутой ожесточенными боями. Большая его часть превратилась в руины. Трёхэтажное здание, которое, как я предположил, когда-то было офисным блоком, кое-как стояло, изрешечённое артиллерийскими снарядами и выстрелами из стрелкового оружия. Чёрные подпалины обрамляли дыры там, где когда-то были окна.

В свой миниатюрный бинокль я насчитал, наверное, тридцать или сорок сербских солдат и видел, что они так же холодны и злы, как и я. Из пристройки валил дым, смешиваясь с редкими хлопками дизельных выхлопов; один или два парня Младича заводили машины, чтобы согреться в кабине.

Я мог лишь догадываться, что они, как и я, ждали прибытия генерала. Ратко Младич, главнокомандующий Армией боснийских сербов, должен был появиться накануне, но этого не произошло. Чёрт его знает почему. Сараево просто приказало мне ждать на месте, и я так и поступал, пока не прикажут поднять ракету в воздух.

Я был по уши в снайперском костюме Gore-Tex – большом, громоздком комбинезоне с камуфляжной расцветкой и подкладкой, похожей на одеяло. Первые несколько часов он согревал меня, но длительный контакт с землёй постепенно истощал. У меня оставалось еды примерно на два дня, но, находясь так близко к цели, я был занят тяжёлой работой. Я не мог ни разогреть еду, ни сварить себе напиток. Зато я был сухой.

Я поднял бинокль и снова осмотрел землю, контролируя дыхание. Даже по инверсионному следу можно было подумать, что я устраиваю пикник.

Яма в форме гроба, которую я выкопал, скрытно пробравшись в этот район, была глубиной около двух футов и покрыта камуфляжной сеткой. Я снова отрегулировал её, чтобы объектив на передней части ЛЦУ (лазерного целеуказателя) имел чёткое поле зрения на завод. Когда Младич прибывал, чтобы сделать то, что он собирался сделать в глуши, я вызывал его. Фирма, которую сербы обстреливали в Сараево, давала зелёный свет быстрому самолёту, вооружённому 2000-фунтовой бомбой Paveway с лазерным наведением. Минут через пятнадцать-двадцать, в зависимости от того, сколько времени, как мы говорили в торговле, требовалось платформе, чтобы доставить её, в сербском высшем командовании открывалась вакансия.

После удара я бы смылся как можно быстрее. Сербы не дураки; они знали, что эти точечные бомбовые удары — это технология, контролируемая человеком, и будут меня искать.

Кроме LTD и моего рюкзака, всё, от снайперского костюма до пластиковых пакетов с дерьмом и канистры с мочой, останется в укрытии. Неважно, откопают ли сербы: это был не первый раз, когда их пометили, и не последний. Они знали, кто это делает, но всё равно свалили бы вину на мусульман. Я бы тоже предпочёл уйти из LTD, но сербы знали, что их помечают, и могли это доказать.

Выбравшись из непосредственной близости, я просто отправился в путь и снова стал Ником Коллинзом, внештатным репортёром. В моём походном рюкзаке лежали видеокамера Sony Hi-8 и зеркальный фотоаппарат Nikon 35 мм. По пути на работу я общался с местными жителями, чтобы сделать как можно больше кадров. Если меня поймают, я хотел выглядеть соответствующе.

У Ника Коллинза был ирландский паспорт для этой работы. Ирландский или швейцарский — самые надёжные документы в мире. Кого когда-либо бесили Дублин или Берн? С такой фамилией, как Коллинз, но с лондонским акцентом, я бы сказал, что родом из Килберна. Отец просто не удосужился принять британское гражданство, когда закончил работать в Макэлпайне в начале семидесятых.

Фрилансеров вроде меня здесь было двое на пенни. Молодые парни, а иногда и девушки, пытались сколотить состояние на эффектных фотографиях и видеоматериалах, которые могли бы быть достаточно хороши для распространения по всему миру. Я присоединился к сотням людей, которые забронировали билет на самолёт и отправились в Диксонс в поисках приличной зеркальной камеры и нескольких сотен рулонов плёнки. Оказавшись в стране, они спросили, где весь этот хаос, и слетелись туда, словно пчёлы на мёд.

С завода доносились крики. Я медленно поднял голову и прищурился, вглядываясь в тусклый серый свет. Группа сербов снова играла в футбол, чтобы согреться. Они были одеты в разношёрстную форму. На некоторых был камуфляж, на других – что-то похожее на немецкие армейские парки. На некоторых были резиновые сапоги с толстыми носками до колена, загнутыми сверху; на некоторых были приличные сапоги до икр. Я видел сербских солдат, одетых лучше и организованнее; возможно, это были повара и мойщики бутылок. Как бы то ни было, сегодня у них был новый футбол.

Накануне утром я наблюдал, как эти ребята убили двух боснийских «солдат» – старика и юношу лет пятнадцати. Их отвели на фабрику. Судя по крикам, их, вероятно, допросили, затем вывели на улицу и выстрелили в грудь. Тогда мне это показалось странным: почему не в голову? Обычно так и делали. Я узнал причину во время начала матча днём.

Всё здесь было полным провалом от начала до конца – если вообще был финал. Я вспомнил молодую девушку, которую встретил несколько дней назад, дрожащую на обочине дороги с женщиной гораздо старше меня. Она немного говорила по-английски, поэтому я попросил разрешения сделать несколько фотографий, чтобы заполнить ещё одну катушку из тридцати шести снимков для моей статьи. Она застенчиво улыбнулась и назвала своё имя.

«Куда ты идешь, Зина?»

Она снова вздрогнула и махнула рукой в сторону дороги. «Сараево».

Что я мог сказать? Она бросалась из огня да в полымя. Сербы осаждали город больше двух лет. Помимо постоянного снайперского огня, они ежедневно обстреливали город примерно четырьмя тысячами миномётных и артиллерийских снарядов. У войск СООНО, контролировавших аэропорт, были связаны руки. Единственное, что они могли сделать, – это доставить помощь примерно полумиллиону сараевцев, оказавшихся в ловушке. Тысячи погибших, но, возможно, эти окажутся среди тех немногих, кто прорвётся через сербскую линию фронта и окажется в чьём-нибудь подвале. Я на это надеялся. Если мы оба доберёмся до города, я, возможно, получу обратно свою куртку.

Даже в этом чёртовом месте некоторые ситуации были хреновее других. Старушка носила когда-то розовую анорак, которая была ей на много размеров меньше. Её лицо едва проглядывало под белой нейлоновой меховой бахромой капюшона, но я видел по её глазам, что она умирает.

«Вот». Мне всё ещё не хватало нескольких километров до тайника – там, где полк закопал LTD и всё остальное снаряжение, которое мне понадобится, как только цементный завод стал потенциальной целью, – но я не мог просто так оставить молодую девушку. Я снял красную лыжную куртку и перчатки и отдал их.

Она поблагодарила меня. Затем, словно на несколько секунд забыв о своём положении, она встала в позу, повернувшись ко мне правым плечом и склонив голову набок, и застёгнула новую куртку. «Кейт Мосс, не так ли?»

Я поднёс камеру к глазу, но не смог заставить себя нажать на кнопку спуска затвора. Внезапно из очень ясных карих глаз по её лицу хлынули слёзы. Она уже вернулась в реальный мир.

2

Футбольный матч сейчас действительно разогрелся. Сегодняшний мяч был весь в грязи на спутанных седых волосах и бороде. Я опустил бинокль. Не хотел видеть эту дрянь. Если меня найдут, следующая голова может быть моей.

Земля подо мной была мягкой, но ужасно холодной. Жаль, что ребята из Полка не оставили мне коврик. Напрягая тело, я снова и снова шевелил пальцами ног, пытаясь согреться, но безуспешно. Младичу лучше бы появиться поскорее. Из-за режима секретности у меня с собой не было его фотографии, но я выжег одну в памяти перед тем, как выйти. Я бы узнал его уродливое жирное лицо, как только увидел бы его.

LTD размещался в зелёном металлическом ящике размером примерно с шлакоблок. Штатив, на котором он был установлен, выдвигался примерно на шесть метров, хотя я установил его всего в нескольких дюймах от земли. Сзади располагался видоискатель, а спереди – объектив, пока защищённый пластиковой крышкой. Дальность лазерного луча составляла около десяти миль. Также имелся лазерный дальномер, благодаря которому я определил, что до нужного здания было ровно 217 метров.

Теория такой атаки была очень проста. Самолёт появлялся сзади, примерно на одной линии с лучом LTD, но низко, с другой стороны горы, вне поля зрения и слышимости завода. Когда он оставался примерно в девяти или десяти милях, бортовой компьютер давал пилоту команду резко набирать высоту. В нужный момент он отпускал пейвэй, словно бросая мяч под мышкой. К тому времени, как самолёт пролетал над горой, он уже разворачивался и направлялся домой.

Paveway был не столько ракетой, сколько стандартным 900-килограммовым комом металла и взрывчатки с плавниками на хвосте. После запуска, установленный в носовой части детектор отслеживал попадание лазерного луча на цель, захватывал цель и свободно падал к ней. Эта технология управления с помощью человека в петле управления была очень хороша, но, наблюдая за футбольным матчем, надеясь, что я не облажаюсь и не стану их следующим мячом, я мечтал, чтобы кто-нибудь поторопился и изобрел технологию без участия человека в петле управления.

Мне пришлось быть так близко из-за гор позади меня. Когда LTD выстреливал лазером, луч преломлялся в точке попадания в цель, давая тот самый всплеск, который искала Paveway. Если бы он был направлен под углом с высоты, всплесков было бы меньше, и Paveway мог бы столкнуться с трудностями при наведении на цель, когда перевалит через гору. У меня был только один шанс попасть по Младичу. Чтобы добиться максимального всплеска, мне нужно было направить лазер как можно ближе к прямому углу цели, что означало находиться практически на крыше завода – фактически, с тактической точки зрения, достаточно близко, чтобы плюнуть на него.

Я ещё раз проверил, что штатив из сплава в порядке и надёжен. Я наполнил три пластиковых пакета грязью и набросил их на ножки, чтобы луч оставался стабильным и устойчивым. Если Младича поразят в здании, взрыватель «Пейвэя» будет установлен на задержку, чтобы он пробил кирпичную кладку до детонации. У «Пейвэя» было так называемое «круговое вероятное отклонение» – другими словами, окружность взрыва – около девяти метров. Если я ошибся на три, бомба могла ошибиться на двенадцать, но сегодня высокая точность не имела особого значения. Мощный взрыв 945 фунтов тритонала обрушит на него стальной корпус, и даже мне придётся пригнуться.

Я снял с трупа на обочине дороги пару неуклюжих и неудобных чёрных нейлоновых перчаток. Сдёрнул одну зубами и полез в верхний карман комбинезона из гортекса за двумя таблетками имодиума. Я попытался рассчитать время, когда будет опорожняться кишечник ночью.

Справа от меня из долины доносился грохот моторов. Я снова поднял бинокль, когда колонна заляпанных грязью фургонов с брезентовыми кузовами тяжело двинулась к заводу. Их было шесть, гражданских машин. Все выглядели так, будто пережили несколько зим. Когда они подъехали ближе, я увидел, что водители были в сербской форме.

Они въехали на территорию и развернулись. Я видел, как головы, многие в платках, мотались из стороны в сторону, зажатые между сербскими охранниками. Среди заключённых были не только мужчины и женщины. Были и дети.

3

Сербы, сидевшие сзади с автоматами Калашникова на коленях, спрыгнули вниз, куря и перешучиваясь. Мусульмане, мирные жители, выбрались следом за ними, испуганные и растерянные, закутанные в одеяла и всевозможные утеплители от холода. Дыхание клубилось вокруг них, пока они жались друг к другу.

Мойщики бутылок перестали играть в футбол. В городе появилась новая игра. Они оставили голову на месте и побрели к своему оружию.

Ещё больше откинулись борта, и криков стало ещё больше. Дети плакали, когда их отрывали от матерей и загоняли за офисное здание. Оставшиеся мужчины, женщины и подростки разделились на группы. Ситуация выглядела не очень хорошо.

Это было моё третье задание для Paveways с конца августа. Идея заключалась в том, что если уничтожить сербское командование, войска рассыплются в пух и прах, и у мусульман появится шанс противостоять четвёртой по численности армии в Европе.

Первые два главных героя, которых я застрелил, были полковниками, командовавшими бригадами этнических чисток. Я слышал эти ужасные истории. Сербы вошли после обстрела и всех окружили. Мужчин разделили, а потом высадили. Затем женщин и детей вывели вперёд и отправили вместе с мужьями и отцами. Всех, кому не повезло оказаться женщиной в возрасте от четырнадцати до тридцати лет, насиловали, часто неоднократно. Некоторых убивали во время нападений. Многих держали под стражей до седьмого месяца беременности, прежде чем отпускать.

Других продавали в секс-индустрию, обменивая на деньги и наркотики у торговцев, которые следят за всеми войнами и ведут дела с обеими сторонами. В наши дни белая девушка может стоить до пятнадцати тысяч долларов.

4

Я посмотрел на часы. Сербам понадобится добрых полчаса, чтобы разобраться с пленными. Если я вызову авиаудар прямо сейчас, у некоторых из этих людей, возможно, появится шанс, если они переживут взрыв. Стоило попробовать; при нынешнем положении дел большинство из них всё равно погибнет.