Читаем Glaswen (СИ) онлайн бесплатно

GLASWEN*

*Glaswen (уэльский) – неискренняя улыбка: когда человек улыбается, а ему совсем невесело.

Роберту пять. Золотой ребенок –

мамина гордость, отцова спесь.

Няньки глядят на него влюбленно,

мол, ангелочки на свете есть.

Роберт спокоен, игрив. До ночи.

Ночью он слушает, как над ним

кто-то вздыхает, скрипит, хохочет,

взрослым, конечно же, не видим.

Ходит кругами вокруг кровати, воет на разные голоса.

Только вот мальчика он не схватит –

гость полуночный то знает сам.

Мальчик, конечно же, это чует,

дрема ночная ему легка.

Верит: его защищает чудо –

заяц из плюша в его руках.

Роберту скоро двенадцать стукнет.

Первый задира он, хулиган:

каждый день яблоки тырит с кухни,

скачет по дому, как обезьян,

лезет на кладбища и на стройки,

часто приходит домой к утру.

Роберт – вожак у мальчишек, только

вряд ли кто знает, что Роберт – трус.

Вряд ли кто знает, как он ночами

под одеялом едва скулит:

кто-то кружится над ним сычами,

гулко смеясь на слова молитв,

тянет костлявые ветви-лапы.

Роберт кошмарами окружен.

Он беззащитный, безумно слабый,

вместо зайчонка он спит с ножом.

Роберту тридцать. Работа. Офис.

Жизнь, не отличная от других.

Утром проснуться поможет кофе,

если поднялся не с той ноги.

Только назойливей стали страхи,

внаглую бродят при свете дня.

Роберт настолько уже затрахан,

что понимает: пора менять

жизнь или память. Конечно, легче

выбросить лишнее, все забыть.

Он расправляет спокойно плечи,

выиграть пробуя у судьбы.

Детские письма, ножи, игрушки –

все на помойку, из жизни прочь.

...Звезды на небе - огни гнилушек.

Гостем кошмарным приходит ночь.

Кто-то хихикает под кроватью,

бегает, радостно вереща.

Роберта монстр, наконец-то, схватит.

Роберта некому защищать.

(с, Джезебел Морган)

Артур

Октябрь выдался дождливым. Когда Артур смотрел с утра в окно, ему приходили на ум самые разные сравнения: серая кисея, влажный пепел, пепельные розы, перламутровые раковины, дымчатая шерсть, туманы Страны Сидов, сладкая дымка, волшебные холмы… Никаких холмов за окном не наблюдалось, зато были дома такого насыщенного, сочного зеленого цвета, что вполне могли сойти за холмы. Был еще красный цвет, темный, словно запекшаяся кровь и, конечно же, серый – цвет мокрого камня, дождя и тумана, цвет очередного холодного утра.

Дублин казался самым цветным городом в мире, но в дождь становился таким же серым и размытым, как и все остальные, лишь пятна цветных домов проступали сквозь влажную пелену, как расплывшаяся акварель. Ветер гнал по небу облака, точно стадо овец, и так было всегда, во веки веков, еще задолго до артурова рождения.

Зеленый цвет был любимым цветом матери Артура, любимым цветом его таинственного клана, изысканных родственников, которые сначала отталкивали его, посчитав пустым, как сосуд неудачливого алхимика, а спустя время начали манить, соблазнять и тянуть в свои сети со всем ведомым им искусством, обещая все, что могли обещать. Но Артур долго кривил губы: он был злопамятным, как весь его народец, и хорошо помнил историю своей матери, которую тот же народец изгнал навсегда, а ведь она допустила лишь одну невинную ошибку. Но мать его была слишком примечательной, слишком драгоценной, чтобы могли ее простить, когда она забеременела Артуром от простого мужчины, туриста, да еще и азиата. То ли китайца, то ли корейца, чья кровь жестоко оскорбляла весь род.

Турист, конечно, уехал, испугавшись, а мать изгнали из-под родного крова, и много лет Артур рос в Дублине, считая естественным все, что творилось вокруг. Ему казалось, так было и у других. Он не задавался вопросами, почему они никогда не нуждались, хотя мать нигде не работала, и почему в их квартире было так много странных вещей, а еще много драгоценностей и настоящего старинного золота.

Не задавался он до поры до времени и вопросом, почему мать так замыкалась в себе и становилась такой мрачной, когда по прошествии некоторых лет в комнатах стали все чаще внезапно появляться странные фигуры родственников, с жадным, жадным блеском в глазах поглядывавших на ее чадо. Артуру, может быть, эти родственники и казались странными на фоне тетушек и дядюшек, бабушек и дедушек его одноклассников и приятелей, но сам он в них ничего необычного не видел: что с того, что некоторые из них мерцали, как болотные огоньки, другие были ростом с ножку обеденного стола, а у третьих постоянно менялся облик, словно бы дрожа в колебаниях теней? Что с того? Мало ли странностей таит этот мир, ведь и сам Артур, не по годам быстро взрослея, замечал, что не похож на остальных детей – только его это не печалило, а, наоборот, радовало, и мать, порой внимательно взглядывая на него, с грустью качала головой. Артур очень не хотел быть таким, как все. Он хотел быть таким же драгоценным и замечательным, как его мать.

Ближе к двенадцати годам Артур начал понимать, что для своих чудных сородичей он, пожалуй, представляет даже большую ценность, чем его мать, а это было почти невозможно, учитывая ее положение. Это осознание наполнило его бескрайним торжеством, немного злым, немного веселым, и, пожалуй, навсегда изменило его. При матери он держался с родственниками вежливо, но холодно, но когда она неожиданно умерла от неведомой болезни, он немедленно принял приглашение провести каникулы в затерянной деревеньке у очередной бабушки-тетушки, коих собралось к тому времени у него великое множество. Тогда ему исполнилось четырнадцать, и его народ посчитал этот возраст самым подходящим для подлинной учебы. Даже не пришлось покидать Дублин – только выезжать раз в месяц из столицы туда, где дорога начинала петлять между милых с виду деревушек, чередуясь с теми самыми знаменитыми ирландскими холмами, на которые когда-то приехал поглазеть незадачливый отец Артура.

Впрочем, это была отдельная история, и Артур совершенно не хотел ее знать. Людей он, сделав вывод из стремительной влюбленности матери и еще более стремительного бегства отца, презирал. Да и как ему было не презирать их? Для него и всего его рода это было естественно. Однако в этом октябре Артур все чаще вспоминал своих родителей, поскольку внезапно понял то, чего раньше не понимал.

***

К своим двадцати Артур уже вел весьма бурную личную жизнь, которая, однако, никогда не достигала той грани, за которой можно говорить о чувствах. Артур привык к тому, что все, что хочется, можно получить немедленно – это касалось не только вещей и даже некоторых природных явлений, но также мальчиков и девочек, мужчин и женщин. Первый любовный опыт случился у него далеко не банально, и после этого озарения все остальные любовники и любовницы, побывавшие в его постели, предсказуемо казались ему заурядными – секс с ними он воспринимал наравне с теплой ванной. Да, пожалуй – никто еще не превзошел по приятности ощущений теплую ванну.

Несмотря на юность, а может быть, как раз благодаря ей, Артур в принципе, даже теоретически, не допускал мысли, что наткнется на отказ – для этого у него были все объективные основания: как собственная внешность – гремучая смесь китайской и ирландской крови, так и некие свойства, переданные ему при рождении. При этом его все больше печалила мысль, что чем дальше, тем более скучными становились связи, тем меньше они длились. Он и в самом деле был как все неудачливые алхимики – после очередного опыта вместо мерцания золота каждый раз находил лишь мертвую золу.

К тому времени, когда золото блеснуло, он уже учился в аспирантуре на факультете медицинских и социальных наук Дублинского университета. После окончания учебы он намеревался стать фармацевтом и открыть большую аптеку, благо с налаживанием связей у него никогда не возникало проблем.

В то октябрьское утро, такое же серое и матовое, влажное и затуманенное, как все остальные, он шел по коридору со стопкой книг под мышкой, направлялся в библиотеку, между прочим – самую красивую университетскую библиотеку в мире, что каждый раз грело ему душу, на маленькую толику, но все же умножая ощущение собственной избранности. Он уже вошел в ее громадное, сверкающее многоэтажное нутро, вмещающее в себе пять миллионов томов, как вдруг ему показалось, что в него с поворота врезалось крупное лесное животное (а уж в крупных лесных животных Артур разбирался). Удар был таким сильным, что Артур чуть не снес тяжелую деревянную тумбу с белым мраморным бюстом кого-то великого, стоявшую за зеленым шнуром ограждения от туристов, и, побалансировав в воздухе, все же свалился на вытертую тысячами ног ковровую дорожку.

– Оу, – сказало над ним животное чуть хрипловатым голосом. – Чувак, извини, не увидел тебя. Давай поднимайся.

Артур едва удержался, чтобы не шарахнуть предлагавшего меж глаз так, как умел только он, а вот злую гримасу на лице удержать не удалось. Опершись на протянутую руку, он быстро поднялся и столкнулся лицом к лицу с неуклюжим кретином. Вовсе уж не таким и огромным и даже не слишком высоким. Просто крепким, русым, коротко остриженным, сероглазым и как-то обидно ухмылявшимся парнем. Артур только открыл рот, чтобы выплеснуть весь кипяток ярости, который моментально скопился за эти секунды у него внутри, а приложить словом он умел виртуозно… – и тут же точно колодезной воды наглотался.

Парень вроде был как парень, ну, симпатичный, ну, явно из тех, про кого говорят – «животная харизма», но все же ничем особо не выдающийся – были у Артура и красивее, и сексапильнее. Ведь были же. Наверное, были, или нет? Разве были? Сейчас Артур чувствовал себя абсолютно невинным, словно до этого утреннего часа к нему никто даже пальцем не прикасался, даже взглядом. Он был невиннее всех девственниц, которым в древние времена являлись белые единороги.

Что-то распылялось, сияло от этого парня, растекалось жаром, проходило по нервам, разбегалось вином и дурманом в крови и тянуло ближе, ближе, как можно ближе, даже не кожа к коже, а сердцем к тому золотому, яркому, жаркому, сияющему, что нельзя увидеть и до чего нельзя дотронуться. «Золото, – запели внутри Артура дурные, хищные голоса, – золото, вот оно, золото!» И словно тысячи рук внутри него потянулись к тому, что стоял рядом, пытаясь опутать тысячью сетей. «Нельзя отпускать», – шептали ему тысячи голосов на разные лады – и желание в них было, и нежность, и страсть, и жажда власти, и жажда крови, такое все сильное, что Артуру на миг самому стало страшно.

Пальцы на запястье жгли каленым железом – точно останется ожог, Артур уже знал, достаточно было его собственных внутренних ощущений, чтобы тело отреагировало на них, как на внешний раздражитель. Парень смотрел на него уже не серыми, а желтыми почему-то глазами, и обезумевшему Артуру и впрямь показалось, что блеснул у радужки золотой ободок. А потом глаза стали зелеными, как самая глубокая чаща, куда приходилось забираться Артуру, как изумруды, которые он видел в тайных гномовых копях, как сами заветные волшебные холмы, и вот тогда Артуру вовсе стало дурно.

– Как тебя зовут? – сипло выговорил он. – Кто ты?

Парень посмотрел удивленно, рассмеялся, показав крепкие белые, чуть неровные зубы – и разжал пальцы, не заметив поначалу, что Артур тут же крепко ухватил его за рукав толстовки, синей, небрежной, с капюшоном и дурацкими надписями на груди.

– Имс меня зовут. Учусь в аспирантуре на филологическом. Ну а ты кто? – посмеиваясь, задал он встречный вопрос.

– Я Артур, – растерянно сказал Артур.

– Тоже аспирант? – прищурился Имс.

– Да… Медицинский факультет.

Имс что-то хмыкнул с уважением, стоял и наблюдал, как Артур подбирает с пола сумку.

– Ну? Извини? – еще раз спросил он, но мыслями уже был где-то не здесь, не с Артуром, забыл о нем, даже не успев разойтись, и Артуру в сердце мигом впились сотни иголок. У него руки дрожали, и щеки горели, а этот… этот… Имс… Он хотел уйти – просто взять и уйти!

Вся холодность, все вальяжность, все намеренное очарование, все совершенное оружие, которым владел Артур, мигом исчезли, забылись, растерялись без следа. Он стоял перед грубоватым парнем в слегка неряшливой одежде – и чувствовал себя беззащитным и обнаженным, как все обычные люди. В этот момент он был только человеком, слабым, отвратительно влюбленным человеком, и чувствовал себя глупо, и отчаянно, и открыто для всех мыслимых душевных ран, как всегда ощущают себя простые смертные.

– Артур, я тороплюсь, мне бежать надо, – нетерпеливо сказал Имс и легонько хлопнул его по плечу. – Без обид, увидимся, лады?

И Артур только выдохнуть успел и потянуться вслед, точно примагниченный, как широкая спина Имса, обтянутая синей фланелью, уже исчезла в дверях, среди толпы заходивших студентов.

Артур медленно пошел между книжных рядов, и сердце его трепыхалось, как глупая рыба в вытащенной на берег сети, пыталось выпрыгнуть из плена.

Он не беспокоился, как и где найти Имса. Он теперь знал его запах – сладкий, терпкий, манящий, единственный – и знал то жаркое золотое сияние, которое окружало его и оставляло за собой блестящий теплый, хотя и быстро гаснущий след везде, где бы тот ни проходил.

Имс

Наверное, самой своей главной способностью Имс считал умение любить. Любить жарко, нежно, неистово, отдаваясь этому чувству так, как получалось у немногих. Имс любил как дышал – естественно, на полную катушку, полной грудью, так, что иногда в спину, как стрелы, летели завистливые взгляды.

Неважно, что или кто становился предметом любви: солнечный луч на металлической крыше после дождя, пыль в корешках старых книг, улыбка незнакомой девчонки, встреченной утром на улице по дороге в Тринити Колледж, разноцветные призраки драгоценных камней, рассыпанные проходящим сквозь витражи солнцем в университетской библиотеке, жидкий бархат темного пива вечером в пабе, горячий шепот и прохладные простыни ночью в маленькой имсовой спальне в паре кварталов от Графтон-стрит…

Почему чистокровного англичанина Имса после Оксфорда занесло в Ирландию получать степень магистра искусств – этого он и сам толком объяснить не мог. Ничто не мешало изучать кельтскую культуру у себя дома, но после того, как он первый раз попал в Дублин накануне двадцатилетия, его тянуло сюда словно толстым невидимым канатом, сплетенным из дождевых струй, неуловимого аромата вересковых пустошей, странных и завораживающих звуков гэлльского языка.