Читаем Гиперкомпенсация онлайн бесплатно

Гиперкомпенсация

Все началось с оргазма. Я, тогда четырнадцатилетний кареглазый мальчик спортивно-интеллигентного (из-за того, что носил очки) вида, сидел на уроке английского и, как обычно, лапал свою соседку по парте, симпатичную, но болезненно застенчивую девочку со светло-серыми глазами. Я периодически испуганно-дерзко клал ладонь ей на бедро (она была в джинсах) и пытался просунуть между ног, судорожно сдвигаемых в ответ на мои прикосновения…

При этом, она не была моей девушкой. С моей стороны это было детским экспериментом на стыке игры и насилия. Мы оба были девственниками. Оба были застенчивы. Я к тому моменту никогда не целовался. Я бы не смог, к примеру, пригласить эту девочку на свидание, выразить ей свои чувства, просто непринужденно с ней заговорить. Все, что я тогда мог, это тупо, молча, краснея до ушей, лапать ее под партой. А она была настолько робка, что не могла даже издать возглас возмущения. Или как-то твердо, словами, выразить мне недовольство. Все, на что ее хватало, это неуверенно отталкивать мою руку, отодвигать коленки в сторону, и еле слышно шептать, краснея, и опустив глаза: «Хватит!», «Прекрати!».

Неожиданно я так возбудился, что не смог контролировать свое состояние. Почувствовав, что сейчас произойдет, я испуганно втянул голову в плечи и зажмурил глаза, но возбуждение нарастало неумолимой волной, и… Я испытал оргазм. Меня это неприятно поразило. Немного спермы проступило пятном наружу. И я боялся, что кто-то увидит и поймет, и будет так стыдно, что я не переживу. Слава Богу, никто ничего не заметил. Ни тогда, ни потом…

Это повторилось со мной еще три раза уже в 16 лет, и вот тогда по-настоящему меня шокировало. Во второй раз было так.

Я сидел на олимпиаде по математике. Никакую девочку не лапал, а честно пытался решать задачи. И тут меня охватил страх, что все вокруг прекрасно подготовлены, всё знают, решают и решат, и только я один ничего не могу решить! Сознание затуманилось, я смотрел на условие задачи, судорожно пытался его читать и не понимал и от этого еще сильнее испугался. Неожиданно тревога переросла в сексуальное возбуждение, которое в какой-то момент стало таким сильным, что к страху, что я самый тупой, что я не смогу и не успею ничего решить, добавился еще страх запачкать штаны спермой на людях. И при этом на олимпиаде, когда даже в туалет отпроситься проблематично (будут подозревать, что пошел списывать)! Это только добавило тревоги, которая, в свою очередь, добавила возбуждения. Ну и, в общем… я тогда снова кончил.

Хорошо, что на мне были плотные джинсы и длинный спортивный балахон. Я несколько минут посидел, оправляясь от шока, потом поднял руку и спросил, можно ли мне пойти домой, если я не могу решить ни одной задачи.

– Ну, ты, хоть, посиди, подумай, – ответила учительница, – не сдавайся сразу!

– Я вижу, что не смогу решить! – подавленным голосом произнес я.

– Нельзя же так просто взять и уйти! Посиди до конца, подумай, – как назло, не унималась учительница, как будто провоцируя меня на то, чтобы я раздраженно крикнул: «Я только что кончил в штаны! Мне не до задач!».

– Но если я вижу, что не смогу решить! – умоляюще повторил я.

– Иди конечно, Юр, – сказала она, интуитивно почувствовав, что со мной произошло что-то такое, что, вопреки здравому смыслу, меня лучше отпустить – но мне кажется, тебе все-таки стоит еще побороться…

Я встал и вышел, как побитый, под сдавленные смешки одноклассников…

Вскоре история повторилась на олимпиаде по физике. На эту олимпиаду я уже специально надел длинный балахон и джинсы, чтобы быть уверенным, что, даже если я кончу в штаны, ни кто ничего не увидит. И все равно кончил! Мне снова показалось, что все решают, а я один не понимаю условие, не знаю, как решать и не успеваю. И этот страх опять притянул за собой страх оргазма, который опять реализовался.

В этот раз я мужественно просидел с запачканными спермой джинсами до конца олимпиады. Но был настолько напуган, что решить, конечно же, ничего не смог.

А через несколько недель все повторилось еще раз. На этот раз, вообще, дома. Был вечер. Я лежал на кровати у себя в комнате. Одетый. Даже не думал мастурбировать или, хотя бы, фантазировать о сексе. Просто отдыхал. Неожиданно меня охватила невыносимая тревога за свое будущее – что, вот, уже через год мне поступать в вуз, а я толком не готов, получаю оценки хуже, чем надо, занимаюсь меньше, чем следует; при этом на то, чтобы заниматься больше у меня нет сил, а на то, чтобы получать лучшие оценки, не увеличивая интенсивность занятий, не хватает способностей; а времени все меньше… и, если я не поступлю, моя жизнь будет сломана, и я непоправимо подведу родителей… И опять тревога перешла в сексуальное возбуждение и кончилась оргазмом.

***

Этих четырех раз хватило, чтобы я стал бояться оргазма в любых ситуациях, когда я был на людях, и нельзя было быстро и незаметно отойти в туалет: на контрольных, экзаменах, свиданиях, в общественном транспорте.

Нежеланные оргазмы больше не повторялись, но страх не уходил. Было ощущение, что оно не случается, именно потому, что, я его заранее боюсь, куда бы ни шел, но стоит мне потерять бдительность и расслабиться, как меня тут же и накроет.

Более того, помимо страха оргазма, стали развиваться другие фобии. Например, страх разрыва сердца от страха разрыва сердца: если я буду стараться не думать о разрыве сердца, то уже из-за этого я буду думать о разрыве сердца, красочно его представлю, а, значит, могу его так испугаться, что он у меня произойдет, возможно, прямо сейчас, прямо в эту минуту!

Я представлял, как я буду визжать и биться от невыносимой боли, если мое сердце разорвется, но я сразу не умру. Как адская боль за несколько секунд полностью разрушит мой разум, превратит меня в гигантскую вопящую гусеницу, которая ничего не понимает, ничего не думает, ничего не видит, просто испытывает боль и вопит.

Я даже одно время постоянно носил в кармане перочинный нож, чтобы перерезать сонную артерию и не мучиться, в случае, если сердце разорвется, а я сразу не умру. Дошло до того, что я пошел ко врачу-кардиологу и, преодолевая неловкость (умом я понимал нелепость ситуации), спросил, может ли быть разрыв сердца от испуга у здорового человека. Врач удивленно посмотрела на меня, проверила мне сердце, сказала «Чего ты боишься-то? Все нормально». «Ну, теоретически, может такое быть?» – не унимался я. Врач ответила что-то вроде того, что, теоретически, может быть все, что угодно (из чего я сразу заключил, что мои страхи оправданы), но вероятность очень мала, и посоветовала, чтобы я не забивал себе голову ерундой.

По аналогии с разрывом сердца я боялся сойти с ума от страха сойти с ума, покончить с собой от страха покончить с собой и еще кое-чего. Страх то накрывал звенящей волной, то отступал, но никогда не отпускал полностью.

Хуже всего было утром через несколько минут после пробуждения. Я просыпался в комнате своего детства с голубыми обоями и большой фотографией белого парусного корабля на стене. Видел солнечные зайчики на обоях, плавающие в воздухе золотые пылинки… Минуту я лежал с ощущением, что все солнечно и хорошо, как в детстве. Потом окончательно просыпался и вспоминал про свои страхи. И было обидно за себя маленького, который несколько лет назад просыпался в этой же самой комнате, глядел на солнечные зайчики на голубых обоях, на фотографию парусника на стене и был уверен, что впереди его ждет бесконечная светлая жизнь… Периодически я всерьез думал о самоубийстве.

При этом, отвлеченно я всегда понимал, что боюсь какой-то ерунды, чего-то, о чем нормальные люди просто не думают. Но искренне не понимал, как можно не думать, например, о схождении с ума от страха сойти с ума, если реально есть вероятность сойти с ума от страха?! в том числе и от страха сойти с ума?! и ты уже начал думать об этом?! То есть, я думал, что другие люди не боятся потому, что не думают о таких вещах, и, стоит им начать об них думать, стоит понять мою логику, как они тоже начнут всего этого бояться.

***

Совсем все плохо было в первые три года. С 16 до 19 лет. Я даже неделю полежал в психиатрической больнице. Там не было ничего интересного. Я попал на «второй пост» для «не тяжелых», которые в основном состояли из вялых, обкормленных транквилизаторами алкоголиков-белочников и более активных и жизнерадостных солдат-наркоманов.

Дебелая медсестра, в ответ на мои регулярные просьбы позвонить домой (в обычные дни звонить по телефону, встречаться с родственниками и выходить на улицу не разрешалось) выдавала мне таблетку фенозепама со словами «вот, выпей таблеточку». Общение с врачом сводилось к ежедневному обходу.

Врач, пожилая женщина с умными глазами, подходила, доброжелательно осматривала меня и задавала всегда один и тот же вопрос: «Ну, как сегодня дела?», на что я неизменно отвечал «Ничего». «Ну, попей еще немного таблеточки!» и переключалась на следующего пациента.

Через неделю таких осмотров врач пришла к выводу, что мне нет смысла лежать в больнице, и я могу лечиться амбулаторно. Меня отпустили домой. «Ты, главное, таблеточки пить не прекращай», – напутствовала меня сердобольная медсестра.

Из-за своих страхов я не мог нормально учиться. Кое-как закончив школу (справка из психдиспансера помогла на выпускных экзаменах), в институт поступать уже не стал. И работать не пошел. А стал просто сидеть дома.

Целыми днями гулял один по городу или по лесу с собакой (у нас был настоящий тигровый дог, а город мой маленький и лес рядом) или сидел дома, читал… или даже не читал, слушал музыку, просто сидел… Родители не знали что делать и были в отчаянии.

***

В тот год я познакомился в интернете с девушкой. С москвичкой по имени Надя. Не могу указать фамилию из соображений тактичности. Скажу только, что у нее была красивая, аристократичная, московская такая фамилия. Примерно как Онегина или Ганина.

Наше знакомство началось с того, что я угадал ее внешность. Тогда интернет еще только появлялся и казалось нормальным месяцами переписываться, не обменявшись фото. По крайней мере, мне казалось нормальным… То есть, начали мы ни с обмена фотками, а со словесного описания своей внешности. И я угадал с точностью почти до сантиметра Надин рост, вес, цвет глаз и цвет волос…

Тогда показалось, что это знак. Как будто я уже знал ее прежде, где-то в другой жизни. Мы начали, как она это назвала, «играть в любовь». Писали другу другу, как бы понарошку, любовные письма. Но при этом, как бы, и не совсем понарошку… По крайней мере, с моей стороны. Впрочем, и Надины письма, лучшие из них, дышали искренностью. Навсегда запомнились слова из одного ее письма: «Я люблю тебя и, если я не могу быть с тобой рядом, дышать с тобой одним воздухом…», дальше не помню, но согласитесь, звучит искренне.

Мне было 18, ей – 22. Я – невротический инфантильный полуребенок, она – в самом цвету. По фотографиям, которыми мы, наконец, обменялись, Надя оказалась красивой. Серо-зеленые, в меру большие глаза, в меру темные русые волосы, в меру светлая кожа. В меру тонкие, красивые руки. Невысокий, но и не низенький рост. Стройное, гармоничное, женственное тело… В нарядах – гармоничная умеренность – ничего кричащего, слишком яркого, но и никакой излишней строгости. И в поведении (судя по письмам и телефонным разговорам) тоже благопристойность, сдержанность, в сочетании с умеренной светской легкомысленностью. Но при этом, в голосе по телефону я умудрялся слышать скрытую страстность и даже затаенную порочность. У нее был глубокий, смелый, сексуальный голос.

Надя жила совсем другой, загадочной столичной жизнью. Ходила в театры и кафе. Любила оперу, в которой я никогда не был. Читала книжки авторов, которых я не знал.

Насколько Надя соответствовала созданному мной образу? Сложно сказать. Я ведь ее никогда не видел. Частично, думаю, соответствовала. Хотя, конечно, ничего такого уж особенного в ней, наверное, не было. Обычная московская интеллигентная, симпатичная девушка. Просто у меня внутри что-то с чем-то совпало. Нравилось, что она старше меня. И что она москвичка (мой родной Саров – маленький полусекретный наукоград с населением в сто тысяч жителей).

Тогда, в 18 лет, я мечтал, как у меня пройдет невроз, как я поступлю в институт в Москву, и мы встретимся и будем гулять до поздней ночи, сидеть в кафе, целоваться на крыше многоэтажки, взявшись за руки, глядеть на весенние звезды и, конечно же, заниматься любовью на широкой удобной кровати в Надиной просторной квартире…

Я писал Наде каждый день, иногда по целой тетради (доступ в интернет из дома, не помню почему, прекратился, и мы перешли на бумажные письма). Она писала гораздо реже. Наверное, в среднем, раз в две недели. Но мне хватало, чтобы мечтать. Письма подписывала «твоя Надежда». И она действительно ей была! Я пережил первый год после школы, самый тяжелый год невроза, во многом благодаря ей…

А было действительно тяжело. Приведу лишь один, самый яркий пример. Помимо страха непроизвольного семяизвержения, с которого все началось, помимо страхов умереть от разрыва сердца от страха разрыва сердца, сойти с ума от страха сойти с ума, покончить с собой от страха покончить с собой, помимо страха временно помешавшись, убить или изнасиловать кого-нибудь из своих близких – помимо всего этого, у меня развился еще один страх, о котором стыдно говорить, но нельзя не сказать, не нарушив полноты картины.

Я боялся обмочиться на людях от страха обмочиться на людях. В отличии от непроизвольных оргазмов, в реальности со мной такого никогда не происходило. Психотерапевт, к которому я впоследствии ходил, уверял меня, что это невозможно, что за всю историю медицины не было случая, чтобы у пациента с подобным страхом (как оказалось, одним из самых распространенных у невротиков) этот страх реализовался. Но я не верил. Я думал, что психотерапевт говорит мне это, чтобы меня успокоить. В конце концов, кто собирал статистику по случаям, когда люди мочатся в штаны от страха? Ведь страх семяизвержения три раза реализовался!

Как и по поводу разрыва сердца, я пошел со страхом обмочиться к врачу. На этот раз – к урологу. Преодолевая ужасный стыд, спросил, возможно ли, чтобы здоровый человек обмочился в штаны от страха? Как и в случае с сердцем, твердого отрицательного ответа не получил. Врач, мужчина среднего возраста, сначала опешил, потом отправил меня на рентген, который, естественно, показал, что физически я абсолютно здоров, а потом, подавляя смущение неуместной ухмылкой, спросил: «Вот скажи мне прямо, как мужик мужику, чего ты, все-таки, боишься?» Я постарался объяснить. На что уролог ответил: «Ну, теоретически, наверное, если на войне, в окопе и танки идут, то может человек штаны обмочить… Но, тебя-то танками ни кто не давит!»… Этого было достаточно! Значит, теоретически, такое возможно! Ну и что, что я не на войне? Боюсь то я так же сильно, как на войне! Я ушел с той встречи расстроенным.