Читаем Герой онлайн бесплатно

Иллюстрации

А. Ливанова

Перевод с английского

К. Чугунова

К западу от Нью-Йорка, под сенью каменной махины, беспорядочно громоздящейся на противоположном берегу Гудзона, тянутся вдоль Палисейдс-парка и дальше изогнутые линии безукоризненно гладких автомобильных дорог.

Плоские заболоченные равнины штата Нью-Джерси с их характерным запахом кислятины. Он долго потом преследует вас. За болотами начинаются города с текстильными и торговыми предприятиями, соединённые железнодорожными ветками, цепочками складских помещений и дешёвеньких закусочных. Ньюарк, Элизабет, Юнион-Сити, Хэкенсак, Пассейик, Патерсон — серые, безликие города. По сравнению с озарённой солнцем громадиной по ту сторону Гудзона они кажутся крошечными.

Подъезжаете вы к такому городу, и перед вами раскрывается привычная картина: рекламные щиты, домики для туристов, вновь застраивающийся район с чистенькими коттеджами — у них такой вид, словно они поставлены здесь на время; указатель с аккуратно вырезанными металлическими буквами: «Вы въезжаете в...»; река, шёлкоткацкая фабрика, снова вывеска: «Клуб деловых людей»; железнодорожные пути, однообразные жилые улицы, аптеки, кабачки, неоновые фонари на углах.

Множество таких затерянных городков, словно осколки городов-глыб, беспорядочно разбросано вдоль шоссейных дорог, и ничем, кроме названия, они друг от друга не отличаются.

«Вы въезжаете в Белые Водопады. Насел. — 21 000».

Текстильный городок с бессмысленным названием. Белые Водопады! Ничего белого здесь нет. Нет и никаких водопадов. Есть только извивающаяся лента реки Пассейик с вялой зелёной водой в красных и жёлтых жирных кругах. Эти круги — отходы красильных цехов.

Как длинным чёрным шрамом, охвачен городок полотном железной дороги. Однообразными рядами тянутся плоскокрышие невзрачные дома рабочих-красильщиков. Один дом ничем не отличается от другого: верхний этаж коричневый, нижний — рыжий, краска почти облупилась. За домом — маленький неопрятный дворик. Вдоль водосточной канавы выстроился неровный ряд мусорных баков, словно шеренга больных, побитых в сражениях старых солдат, ожидающих сигнала к последнему отступлению через изрытые поля апельсиновых корок и яичной скорлупы.

Смена времён года в городе Белые Водопады не пробуждает поэтических чувств. Весна и лето, приносимые сюда несвежим ветром с болот Джерси, приходят тусклыми, словно уже бывшими в употреблении.

Стояло лето. Яркий солнечный день конца августа. Помятый грузовичок для доставки покупок на дом мчался по окраинным улицам города. За рулём машины, нервничая, сидел Стив Новак. Он молился:

— Святая Мария, богородица! Сделай так, чтобы они там были. Клянусь богом, больше никогда ни о чём я тебя просить не стану! Одна только просьба — пусть они сейчас будут там!

Он ехал быстро, легко крутя баранку сильными руками.

Как только поверну вон за тот угол, думал он, так и увижу. Их машина должна стоять перед домом. В письме сказано, что они приедут во второй половине дня. Если и вправду решили приехать, значит, они уже там.

Поворачивая на улицу Уоррен, Стив вдруг почувствовал страх. Засосало под ложечкой.

«Богородице дево, радуйся. Благодатная Мария...»

Он снял ногу с акселератора и пустил грузовик по инерции, делая широкий разворот. Ему не хотелось смотреть в сторону дома, но ещё до того, как грузовик завернул за угол, Стив знал, что там, у тротуара, перед домом стоит автомобиль. Это был большой чёрный бьюик с номером другого штата.

Наверху, в обшарпанной гостиной со старой мебелью и картиной с изображением святой Терезы на стене, его ждали двое. Когда Стив вошёл, гости поднялись: высокий седеющий мужчина в дорогом костюме от хорошего портного и второй — тучный, рыжеволосый, одетый по-студенчески в твидовый пиджак и серые фланелевые брюки, с галстуком-бабочкой на шее.

Высокий выступил вперёд и протянул руку.

— Наверное, вы и есть Стив Новак. Здравствуйте! Моя фамилия Белфридж. Это я вам писал.

У него был тихий, ласковый голос. Очень приятный голос.

Стив поклонился, а Белфридж с улыбкой кивнул в сторону камина, в котором стояла давно уже не действующая электрическая печка, и сказал:

— Солидная коллекция!

На камине, ослепительно сверкая на фоне выцветших обоев, красовались спортивные трофеи — видимо, только за ними и ухаживали в этой комнате. Тут были золотые и серебряные медали, приколотые к доске, обшитой синим бархатом, три кубка и бронзовая тарелка, укреплённая на куске полированного дерева. На тарелке надпись: «Приз имени Александра Гамильтона. Выдающемуся юноше. Графство Пассейик, штат Нью-Джерси, 1945 год».

Рядом с тарелкой стояла серебряная фигурка футболиста; одну руку он отвёл назад, готовясь бросить мяч *. На цоколе статуэтки было выгравировано: «Новак, полузащитник, сборная штата». Статуэтка была дешёвенькая и грубо отлитая, но в комнате с блёклыми стенами, среди бахромчатых абажуров и запылённых плюшевых кресел она казалась изящной и красивой.

Белфридж представил Стиву рыжеволосого.

— Познакомьтесь. Один из наших тренеров, Эванс. Рыжий Эванс.

Это было имя, когда-то пользовавшееся всеобщим признанием. В конце тридцатых годов Эванс был крайним нападающим сборной Америки, играл в команде университета Южной Калифорнии. Хотя он и не относился к числу тех, перед кем преклонялись мальчишки (не то что Келли из Йельского университета или Дон Хатсон), но всё же имя это было известное, и Стив помнил его.

— Дверь оказалась не заперта, и мы вошли прямо в дом, — сказал Белфридж. — Надеюсь, вы ничего не имеете против?

Гости сели, а Стив взял стул от стены и сел напротив них. Он просто шагнул к стене и привычным движением ловко подхватил стул — и сразу преобразился. Стоило ему только двинуться с места, как он преображался, и тогда вы понимали, что до этого он вовсе не стоял спокойно: он был весь в ожидании движения. Тело его легко качнулось, большие руки быстро и уверенно ухватили стул. Теперь он выглядел совсем другим. Неловкость исчезла, он стал необычайно грациозен — так согласованны, красивы и точны были его движения.

Стиву Новаку только что исполнилось восемнадцать лет. На первый взгляд ему можно было дать больше. Широкоплечий, высокий — выше шести футов, руки как у взрослого мужчины — большие, с длинными пальцами, с тыльной стороны обросли светлыми жёсткими волосами.

Белфридж монотонно произносил обычные общие фразы. Стив внимательно слушал, чуть прищурившись от напряжения. Лицо его было серьёзно, словно он искал в словах собеседника какой-то более глубокий смысл, но никак не мог уловить его. Это выражение его лица, и то, как он нервно проводил рукой по коротко стриженной голове, и неуверенная усмешка, которая чуть кривила его губы и тут же исчезала, — всё выдавало его молодость.

Заметив на столе оставленную отцом польскую газету, Стив почувствовал смущение и досаду. И как это утром, перед уходом из дома, он не догадался убрать её!

Между тем Белфридж продолжал говорить:

— Вот не думал, что вы живёте так близко от Нью-Йорка.

— В двадцати милях, — сказал Стив.

— Мы очень быстро добрались. Ехали через туннель Линкольна. Очень хорошая дорога.

— Если не считать вони, — вставил Эванс.

— Это от свиней, — вежливо сказал Стив. — В Секокусе разводят свиней.

Стив говорил как-то неуверенно. Не то чтобы он был тугодум или слишком робок, скорее всего эта неуверенность объяснялась его молодостью. Стив вообще мало говорил. Он инстинктивно избегал самоанализа и не любил разговоров на сложные темы. Он чувствовал, что бесконечные размышления о самом себе есть признак слабости человека. К тому же с ним не случалось ещё ничего такого, что заставило бы его раскрыть себя. Беседы с отцом сводились к нескольким отрывочным фразам, тем более что старик и сам был не очень-то разговорчив. Иногда Стив испытывал необъяснимое желание излить душу своему брату Джои, но тонкая насмешливая улыбка Джои и его пристальный испытующий взгляд отбивали всякую охоту откровенничать ещё до того, как начинался разговор. Что же касается соседских ребят, то с ними Стив объяснялся очень коротко. Тут у него было вполне прочное положение — его искусство на футбольном поле, его великолепная игра завоевали ему уважение и авторитет. Другие ребята только поддакивали ему, а когда острили, то поглядывали украдкой на Стива, ища его одобрения. Чтобы сохранить своё превосходство, ему не надо было разглагольствовать и разыгрывать из себя клоуна или циника.

Стив сидел и ждал, когда Белфридж начнёт говорить о деле. Стив нравился Белфриджу. Казалось, юноша многое может понять и почувствовать, хотя лицо его уж никак нельзя было назвать тонким. Это было типично славянское лицо: грубоватое, словно чуть приплюснутое, с выступающими скулами и широко поставленными глазами.

Белфридж мило улыбнулся.

— Вы знаете, я удивился, получив от вас ответ. Я написал вам просто на всякий случай. Я был уверен, что вы намереваетесь пойти в какое-нибудь крупное учебное заведение, например в Алабамский университет или в Дьюк.

— В Дьюк меня приглашали.

— Знаю. Приглашали также и в Вандербильт, и в Мичиган, и в Технический институт Карнеги.

Белфридж вежливо засмеялся и спросил:

— Всё я перечислил?

С этими ребятами надо вести дело осторожно, надо всё время следить за собой. Окончив среднюю школу, они уже знают что к чему. Хитрые маленькие деляги. Они идут туда, где им больше дают. Нынче не найдёшь второго Фрэнка Мерривелла, готового ехать куда угодно и «умереть за добрый старый Йель». Кончая среднюю школу, они уже точно знают, сколько стоит хороший игрок, и назначают наивысшую цену, торгуясь и выбирая себе покупателей.

— Я ничего не имею против Вандербильта или Дьюка, — осторожно заметил Белфридж. — Право же, эти университеты не так уж плохи...

Белфридж был юристом и как истый джентльмен умел придать фразе оскорбительный смысл, даже не высказывая свою мысль прямо.

— Вы можете не отвечать мне, если не хотите, но любопытно узнать, что они вам предлагали?

Стив покраснел и провёл рукой по своим стриженым волосам.

За последние месяцы он не раз вёл подобные коммерческие переговоры и всё-таки до сих пор испытывал неловкость, когда речь заходила об окладе и наградных. У него не было опыта в таких делах. Он ещё не утратил веры в школьнические представления о чести и считал, что спорт есть средство развлечения прежде всего для самого игрока и не может быть предметом коммерческих сделок. Он знал, что футболистам платят деньги, что с борцами заранее договариваются об исходе схватки и что игроков в бейсбол покупают и продают, как товар. Невозможно представить себе молодого человека, дожившего до тридцати лет и не научившегося уважать денежную сделку как один из американских институтов. Забота о деньгах является такой же частью быта, как забота о водопроводе или мебели. Отец Стива всегда беспокоился о деньгах — их всегда не хватало.

Но именно эта лютая бедность и чувство тайного стыда за неё и внушили Стиву стремление избегать разговоров о деньгах, забыть о них, делать вид, что они не имеют значения. В этом было противоречие, раздирающее его поколение. Голос доллара требует: «Бери деньги, хватай свой куш; раз ты богат, ты в безопасности». А другой голос, звучащий тысячью сладких мелодий, голос «Братьев Уорнер» и иллюстрированного журнала «Сатердей ивнинг пост», поёт нам об ином герое, об идеальном американце — молодом красавце, беспечно развалившемся в рекламируемом бьюике. Он атлетического сложения, изысканно одет, уверен в себе и будто вовсе и не думает о деньгах.

Стив Новак считал, что футбол тоже входит в этот идеал. Футбол представлялся ему чем-то чистым и прекрасным; ему нравился сам процесс игры, а зелёное поле с подстриженном травой казалось далёким и недосягаемым для мирской суеты. Изящные длинные кривые пасы, столкновения тел, дружеские возгласы товарищей по команде — всё это пьянило Стива. Футбол был связан для него с воспоминаниями о сумерках октябрьских дней, когда в воздухе пахнет дымом сжигаемых листьев, и о том волнении, которое охватывает тебя в раздевалке перед началом игры; об одобрительных возгласах зрителей, о смешанном чувстве усталости и торжества; футбол — это было острое ощущение жизни, когда надежда и действие соединялись в одно целое и тайные желания находили наконец своё выражение.

Белфриджу хотелось, чтобы Стив что-нибудь сказал: тогда ему легче будет разгадать намерения этого парня. Если он гонится за большими деньгами, то нет никакого смысла продолжать разговор. Джексон не мог конкурировать в щедрости с крупными университетами. Но есть и другая возможность. Иногда, если вам повезёт, вы можете наткнуться на парня, который к восемнадцати годам ещё не стал циником. Для такого человека само название Джексон значит многое. Особенно оно привлекает детей иммигрантов, которым с ранних лет внушают уважение к науке.

Белфридж осторожно зондировал почву:

— Трудно в нескольких словах объяснить, что именно сулит молодому человеку поступление в Джексон. У нас учились несколько министров, четыре члена Верховного суда, один из президентов Соединённых Штатов. Наш университет — старейший в стране, он был основан ещё до революции.

Говоря это, Белфридж внимательно наблюдал за Стивом.

— У нас одна из лучших в мире библиотек. Не случайно Сонненберг избрал Джексон для атомных исследований! Поверьте мне, этот колледж вы никогда не забудете. Юноши из самых лучших и знатных семей...

Незаконченная фраза должна была напомнить о старых традициях и былом величии.

Белфридж криво усмехнулся.

— Сожалею, что не могу вести с вами обычный деловой разговор, как это делают другие искатели талантов. Я всего лишь старый балтиморский юрист, который питает слабость к университету. То были лучшие дни моей жизни.

Стив подумал: как не похож этот человек на всех остальных! Искатели талантов, приезжавшие из больших университетов, торговались с тобой, нажимали, льстили, запугивали, доводили тебя почти до сумасшествия.

— Валяй, парень, бери своё счастье. Упустишь — всю жизнь будешь жалеть!

После школьных соревнований они заходили в раздевалку, отводили тебя в сторону, предлагали тебе новый костюм, приглашали в ресторан.

— Чего тебе надо, парень? Работу для твоего старика? Только скажи — будет, что пожелаешь.

Всё делалось, как в обычном магазине: покупали товар и заворачивали его. Потом они уходили, а ты оставался, испытывая чувство неловкости и досады.