Читаем Газетайна онлайн бесплатно

Иллюстратор Мария Владимировна Фомальгаут

ISBN 978-5-0055-4469-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В городок пришла ночь, осторожно зашагала по улицам, заглядывая в окна, привлеченная теплом и светом лампад и очагов – но тут же испуганно отскакивала, когда блик света падал на неё. В лесу заухала полная луна, села на ветку старой сосны: луна заухала, чтобы совы приняли её за свою, и не склевали, как бывало не раз и не два: почему-то совы были уверены, что луна сделана из сыра, и можно и даже нужно её клевать. Так оно и случалось, и совы склевывали луну, оставляя лишь тонюсенький серпик месяца. Лес сгущался все больше, окружал и окутывал себя самого, пока, наконец, совсем не запутался в себе, не заблудился окончательно. Ночь, тем временем, дошла до старого замка, хозяин которого впустил её, и даже предложил партию в шахматы – ночь, разумеется, играла черными, и пила черный кофе.

Хозяин замка не нравился нам, потому что был единственный в своем роде. Дело в том, что мы в городке делились на две группы: те, кто, вспоминая про Континент, смотрели вверх, потому что на Континент надо было лететь на самолете, и те, кто, вспоминая про Континент, смотрели на запад, потому что самолет летел в сторону запада. Хозяин замка же единственный, кто, вспоминая про Континент, смотрел вниз – потому что Континент был на другой стороне земли. Он же, вспоминая о луне, всегда смотрел в ту сторону, где была луна – даже если она была спрятана за горизонтом. Подозревали, что у него какие-то особенные отношения с луной – кто-то даже поговаривал, что видел, как луна тайком выходила из замка через потайной ход…

Однако, по-настоящему он насторожил меня, когда разговор зашел о смерти – и неприметный хозяин стал смотреть не в сторону кладбища, как все, не в сторону реки, как трактирщица, чей сын утонул в реке – а куда-то на северо-запад. Туда же смотрел он, когда в разговоре с ним я упомянул Претти, свою невесту, которую медленно подтачивала неведомая болезнь. И он снова посмотрел куда-то на северо-запад, и немало смутился, когда я спросил его – почему?

И все-таки я снова пошел спрашивать – почему, – когда смерть забрала мою Претти, я пошел в его замок, я позвонил в колокольчик, чтобы спросить – зачем.

Я даже не успел удивиться, когда увидел его мертвым на ковре посреди зала – я предчувствовал, что произойдет что-то такое. Ночь и луна были здесь же, они горько плакали, что их знакомого больше нет. И – черт подери – я видел, что мертвый хозяин замка смотрит туда, в пустоту, на северо-запад, где… где… черт побери, что же там могло быть…

Стоит ли говорить, что я стал собираться туда, в ту сторону, куда так смотрел покойный хозяин замка. Я не знал, что брать с собой, я вообще не знал, что меня ждет, правильно ли я делаю, что седлаю экипаж, или лучше все-таки оседлать самолет, даром, что сейчас и уздечки хорошей для самолета не сыщешь.

– Напрасно вы все это затеяли, – сказала ночь.

– Простите?

– Напрасно.

– А в чем, собственно…

– А вы сами подумайте… Когда говорили о смерти, он смотрел на северо-запад… и немного вверх.

– Нужно куда-то лететь? – догадался я.

– Правильно рассуждаете… и как вы думаете, куда?

Я не ответил, ночь тоже не ответила – мы и так понимали, что даже до ближайшей звезды мы не доберемся…

– Мам!

– Ну что такое?

– Мам, а можно мы то облако возьмем, оно на дракона похоже?

– Нет, нельзя.

– Мам, а можно мы вон то облако возьмем?

– Нет, нельзя.

– Мам, ну оно на соба-аку похоже…

– Все равно нельзя, кто за ней убирать будет?

– Мам, ну я убирать буду, ну честно-пречестно!

– Поздно, пролетели уже.

– Мам, ну давай вернемся!

– Нет, не вернемся.

– Мам, ну почему мы не можем обратно полететь?

– Потому что не можем.

– Мам, ну почему-у?

– Потому что я так сказала. Спи давай.

– Мам, а нам еще долго лететь?

– Долго.

– Мам, а пусть будет недолго, а?

– Долго. Не получится недолго.

– Ну, ма-аам, ну пожа-а-алуйста, ну пусть будет недо-олго!

– Не знаю… может, недолго.

– Мам, а можно я луну возьму?

– Ну ладно, возьми луну.

– Ма-а-м, а она невкусная!

– Ну, еще бы она вкусная была, с чего бы ей вкусной быть…

– Мам, а мы домой когда вернемся?

– Не вернемся.

– Никогда-никогда?

– Никогда-никогда.

– Ма-ам, а почему-у?

– Ну… потому что вот так вот… спи давай.

– Мам, а я есть хочу, а скоро есть будем?

– Скоро.

– Мам, а когда скоро?

– Ну скоро, скоро, спи давай…

– Мам!

– Ну что такое?

– А правда, мой папа король?

– Правда.

– Правда-правда?

– Правда-правда.

– Мам, а у короля королева есть?

– Есть.

– Мам, а ты королева?

– Нет.

– Мам, а почему?

– Ну… вот, потому что.

– Мам!

– Ну что такое?

– А нам еще долго лететь?

– Не знаю.

– Мам, а почему мы все время вниз летим?

– Ну… вот так.

– Мам, а давай вверх?

– А ты попробуй.

– А не получается.

– Вот и у меня не получается.

– Мам, а давай вон то облако себе возьмем, оно на королеву похоже!

– Нет, вон то облако мы точно брать не будем.

– Мам, а ты королеву не любишь?

– Спи давай.

– Мам, а королева нас не любит?

– Да спи давай, я кому сказала!

…

– Мам!

– Ну что такое?

– Ну, можно мы вон то облако себе возьмем, оно на лошадку похоже?

– Нельзя!

– Ну, мам, ну почему-у?

– Ну, потому что пролетели уже!

– Мам, а давай вернемся?

– Не вернемся.

– Мам, ну пожа-а-алуйста!

– Не вернемся. Спи давай.

– Мам, а расскажи сказку?

– Ну, давай… Высоко-высоко в небе был остров, он плыл по воздуху, и больше вокруг ничего не было, ничего-ничего… И был там король, и королева тоже была, и не было у них детей… и полюбил король простую девушку из народа, и у них родился сын… мальчик с волосами цвета луны… И пожелал король сделать его своим наследником… и прогневалась королева, и повелела сбросить девушку и её сына с края земли… и летели они много дней и много ночей… а что дальше было, я не знаю… спи…

Раз.

Два.

Три.

Мы играем в мяч.

Я.

Ты.

Он.

Ловкий мяч взлетает над пляжем, выше, выше, выше, и уже непонятно, то ли это мяч, то ли само солнце.

Мы каждый день играем в мяч на пляже, все лето, благо, лето большое, и мяч большой, и пляж большой.

Я.

Ты.

Он.

Мы играем в мяч.

Мы еще не знаем, что нельзя.

Нельзя – потому что я живу в простом доме, хожу в простую школу, ты живешь на роскошной вилле, и осенью тебя повезут в элитный интернат, а он живет в трущобах, которые карабкаются по склонам гор, цепляясь друг за друга, и не умеет читать и писать.

Но мы играем в мяч, мы бросаем его друг другу – я – ты – он.

Тут, главное, не уронить мяч, не дать ему коснуться земли, не потерять мяч, не потерять самого себя.

Ты чуть мешкаешь, чуть не выпускаешь мяч из рук, – чуть не разбиваешься в новой машине, которую подарил тебе отец, хотя у тебя еще нет прав, но кого это волнует.

Раз.

Два.

Три.

Мяч взлетает над летним пляжем, мяч большой, и пляж большой, и лето большое.

Я чуть не выпускаю мяч из рук, чуть не попадаю под автобус по дороге домой из школы, ай, ах, какие-то доли секунды, какие-то миллиметры, – все обошлось.

Мы играем в мяч.

Я.

Ты.

Он.

Мы еще не знаем, что нельзя, потому что тебе подарят роскошный особняк, в котором ты будешь жить, ни в чем себе не отказывая, он будет ночевать на улице, вот так, с подушкой и одеялом, на островке безопасности, потому что ему больше негде будет спать, меня ждет служба где-то там, меня будут учить стрелять, и – налево, к-ррругом!

Он чуть не роняет мяч, его чуть не убивает шальная пуля в какой-то перестрелке на улице, какие-то доли секунды, какие-то миллиметры, – ему повезло, даже странно, что ему повезло.

Мы играем в мяч.

Раз.

Два.

Три.

Я.

Ты.

Он.

Играем на летнем пляже.

Пляж большой, и мяч большой, и лето большое.

Мы еще не знаем, что нам нельзя, потому что я живу в простом доме и хожу в простую школу, ты живешь на роскошной вилле, где лестница со второго этажа спускается в бассейн, он живет в трущобах, где дома карабкаются друг на друга, цепляясь за пустоту.

Раз.

Два.

Три.

Ты чуть не роняешь мяч, когда озверевшая толпа рвется на богатые виллы, осколок стекла пролетает мимо твоего виска, – он чуть не выпускает мяч, когда я стреляю в него, рвущегося на виллу моего хозяина, – я понимаю, что кто-то из нас непременно уронит мяч, но кто это будет, я не знаю…

НАЙДЕТСЯ ВСЕ

Мот – один.

Тху – осень.

Тхи – поэма.

Ту – звезда.

Тху Тхи Ту Мот.

Одинокая осенняя поэма звезд.

Одинокая звездная поэма осени.

Поисковик услужливо подсовывает лица, лица, лица, почему я их не различаю, почему не могу найти ту, единственную. Наконец, спохватываюсь, что я делаю, что делаю…

ПЕРЕВОДЧИК. ВЬЕТНАМСКИЙ.

Осень поэма

Вылезает какое-то непонятное Mt m`ua thu b`ai th sao – переношу в поисковик, бережно, чтобы не растерять ни знака – поисковик осыпает меня золотом осени, опять не то.

Тху.

Тхи.

Ту.

Мот.

Щелочки глаз.

Волосы черным водопадом.

Смех… не было никакого смеха, короткая улыбка – и все.

«Дримнайт».

Ночная мечта.

Или мечта ночи.

Корабль, рассекающий волны.

Семь ночей.

Как в какой-то сказке, где на седьмую ночь должно случиться что-то… что-то… не знаю, что, не помню ни одной сказки…

– Тет, – говорит Тху Тхи Ту Мот.

Мне не по себе, только начал привыкать к бесконечным т,т,т, а тут нате вам, снова —

– Тет.

– Праздник первого утра, – говорит Тху Тхи Ту Мот.

С трудом понимаю, что новый год, с трудом понимаю, что последний день последнего месяца лунного календаря.

– Первый день весны, – говорит Тху Тхи Ту Мот.

Я не понимаю, какая может быть весна в феврале, это откуда-то из детства, когда зима осточертела дальше некуда, и ноешь, ну пусть весна, ну пожа-алуйста, пусть весна, и все только смеются, ну что ты, ну какая весна в феврале…

А вот.

Весна в феврале.

Кокос.

Манго.

Папайя.

Виноград.

Тху Тхи Ту Мот говорит, надо еще что-то пятое.

Несу апельсин, Тху Тхи Ту Мот бледнеет, меняется в лице, говорит, это не к добру. Мне самому не по себе, что принес что-то не к добру, я же не хотел.

Тху Тхи Ту Мот сетует, что празднует вдали от дома, это тоже не к добру, надо чтобы с семьей.

Укол ревности, сердце кровоточит.

С семьей…

Тху Тхи Ту Мот перечисляет, мама – ме, папа – ча, бабушка – ба, дедушка – онг…

Перевожу дух.

Пытаюсь выучить – пусть десять тысяч дел идут по твоему желанию – путаюсь в ван, сун, ун…

«Дримнайт».

Мечта ночи.

По вечерам зажигают фонарики над кафе под открытым небом.

Луна слишком высоко, я не успел поймать тот момент, когда была дорожка от луны, теперь не знаю, была дорожка или нет.

Статуи на палубе – месяц в башне, сова в башне, сова на месяце, кот держит месяц…

Я уже знаю.

Нгуэт – луна.

Квен – птица.

Про кота не знаю, говорю Ли – лев, – Тху Тхи Ту Мот смеется.

Перебираю бесконечные аккаунты, бесконечные лица, лица, лица, чуть не пролистываю, прежде чем спохватиться, да вот же оно.

Башня с месяцем, выглядывающим из окна.

Одинокая поэма осенней звезды игриво обнимает башню.

Открываю аккаунт, не сразу понимаю, что вижу.

Светлая память.

Мы надеемся, что близкие Тху Тхи…

Чер-р-р-рт…

Смотрю на последнее фото, какого черта оно десятилетней давности, это же было месяц назад, в феврале…

– Какой сейчас год?

Это надо было спросить, а я не спросил, потому что не знал.

– Одиннадцатый.

Это надо было ответить, она не ответила, потому что я не спросил.

– А… почему так?

Это тоже нужно было спросить, я не спросил.

– Ду ю спик инглиш? – спрашивает она.

– Бед… вери бед, – говорю без акцента, надеюсь, что меня поймут.

– Вер ар у фром? – спрашивает она, я все еще называю её «она», я не знаю, что она – осеннее одиночество звездной поэмы.

– Рашн.

– О… – дальше следует длинная тирада, из которой понимаю одно-единственное, что ой-ой-ой, русский она не знает совсем-совсем-совсем.

Ночная мечта.

Мечта ночи.

«Дримнайт».

От волнения снова набираю по-русски, долго ищу, как поменять раскладку, чер-р-рт…

«Dreamnight».

Поисковик сыплет на меня игровые серверы, часы, каких-то драконоборцев, инстаграм заваливает ночным небом.

Не то…

Добавляю —

Лайнер.

Поисковик щедро осыпает меня круизами, круизами, круизами, ищу один-единственный, почему я его не вижу, юго-восточная Азия, «Дримнайт»…

Крушение «Дримнайта»…

ПРАВИТЬ СТАТЬЮ

И хочется дописать, что врете вы все, не было двадцатого февраля никакого крушения, то есть, что я говорю, это в этом году не было, а не десять лет назад…

Лайнер гудит, странно, я обычно не могу спать, когда что-то гудит, а тут сплю, как убитый.

Я хочу видеть звезды, я хочу видеть Млечный Путь от края до края, вместо этого небо заволакивает тучами, а когда тучи рассеиваются, я сплю, как убитый, я не вижу Млечный Путь.

– А представляешь, я твой аккаунт нашел, а там написано, что ты умерла.

Я так не скажу, потому что некому сказать.

Она ничего не скажет, потому что я этого не скажу.

– А ты знаешь, что лайнер утонет?

Этого я тоже не скажу, потому что некому сказать.

Тонуть.

Чим.

Слово какое-то неуместное, оно бы подошло какой-нибудь лесной птице, но уж никак не громадине океанического лайнера.

Чим-чим-чим.

Одинокая поэма звездной осени стоит на палубе под аркой Млечного Пути.

Но санг.

Светлая память.

Пытаюсь выговорить – ань йеу эм, спотыкаюсь об йеу, чужой язык меня не слушается, то ли дело звездная поэма осеннего одиночества, как ловко она управляется со словами, они подчиняются ей по мановению волшебной палочки…

– Йа… тье бьа… льу…

– Прямо по курсу объект, примерный диаметр сто метров.

– Выполнить отклонение вправо.

– Выполнено.

– Прямо по курсу ничего нет.

– Вернуться на исходный курс.

– Прямо по курсу объект, примерный диаметр сто пятьдесят метров.

– Выполнить отклонение вправо.

– Выполнено.

– Прямо по курсу ничего нет.

– Вернуться на исходный курс.

– Прямо по курсу газета.

– Повторите.

– Прямо по курсу газета.

– Не предпринимайте никаких действий.

– Выполнено.

…признать сбоем программы, игнорировать сообщение.

– Прямо по курсу газета.

– Не предпринимать никаких действий.

– Прямо по курсу газета.

– Не передавать сообщений о газете.

Эту статью следовало бы озаглавить – «Я до сих пор не могу оправиться от шока», хотя лично я колеблюсь между названиями – «Народ, вам что, делать больше нечего» – и – «Почему наш мир окончательно сходит с ума». И не спешите кидать в меня тапками за такие названия, если бы вы пережили то, что пережила я, вы бы еще и не то написали.

Итак, я сегодня никого не трогаю, лечу по своим делам (ха-ха, будто есть у меня какие-то дела!), вижу где-то в отдалении космический челнок, знаете, из таких старых, уже который век доживающих последние дни. Я поначалу не обращаю внимания, ну летит себе и летит, лететь не запретишь. Спохватываюсь только когда понимаю, что в меня… стреляют. Вот так, прицельно, в меня, чтобы сжечь меня дотла.

Я еще надеюсь, что челнок развлекается от нечего делать, я еще улетаю от него, меняю курс, – и что вы думаете, он не отстает, он преследует меня, выпускает снаряд за снарядом, хочет меня сжечь. Сказать, что я испугалась, значит не сказать ничего, это было что-то немыслимое, как в плохом боевике или даже фильме ужасов, я лавирую в открытом космосе, уворачиваюсь от него, он несется за мной, огромный, неуклюжий, меня спасло, что я меньше него в тысячи раз, ускользаю, как бабочка от слона…