Читаем Гамлет онлайн бесплатно

.

Издание седьмое, исправленное и дополненное.

PDF-версия выложена 28 августа 2020 г.

© Андрей Чернов, перевод, комментарий, статьи, 2020

© С. Л. Николаев, статьи, 2003

© И. О. Шайтанов, статья, 2003

Англия заново открывала Шекспира на исходе XVII столетья после революционной смуты, гражданской войны, диктатуры Кромвеля и восемнадцатилетнего (1642–1660) запрета театров.

Связь времен и впрямь распалась. При всех своих новейших открытиях шекспироведение, угождая традиции, три с половиной века повторяет ошибки, некогда сделанные провинциальными новичками английской сцены. Ни один из них не видел постановок в шекспировском «Глобусе» и восстанавливал логику драматического действа по лишенным авторских ремарок изданиям.

«Переводчик в прозе раб, а в стихах соперник», — обронил Василий Жуковский. Русский переводчик «Гамлета» обречен на двойное соперничанье — с автором оригинала и переводческой традицией. Но даже если ты сам осознаёшь, что вскарабкался на плечи гигантов, знакомый театровед все равно поинтересуется: «А что, Пастернак уже не устраивает?»

Осенью 1998 г. в Опалихе на даче у режиссера Галины Дубовской меня представили Питеру Штайну, только что отыгравшему московскую премьеру своего «Гамлета». В программке черным по белому было написано:

«Мы поставили “Гамлета” в скромных русских переводах».

Штайн не знал ни русского языка, ни русской переводческой традиции, и столь высокомерное заявление можно было принять за оскорбление. Но, видимо, у немцев тоже принято махать кулаками после драки, и меня попросили почитать из моего перевода. Потом я спросил у Штайна, что он имел в виду, когда устраивал окрошку из текстов Пастернака, Лозинского и фрагментов, специально заказанных кому-то из околотеатральной публики. Он ответил, что он никак не мог добиться от актеров того звука, который есть и в оригинале, и в немецких переводах.

Переводы редко живут на сцене по полвека, ведь язык, как и стрелки часов, все время незримо смещается. И переводчиком становится тот, кто раньше других заметит, что часы отстали.

Борис Пастернак начал свою работу еще в середине 1920-х, опубликовал в 1940-м, а правку в переиздания вносил вплоть до своей кончины (полностью его переложение издано в серии «Библиотека Всемирной литературы» в 1968 году). Если не считать прозаического подстрочника М. М. Морозова (1954 г.), то между «Быть иль не быть…» Пастернака и моим «Так быть или не быть…» примерно та же временная дистанция, что от первой русской гамлетовской импровизации Сумарокова до первого перевода Висковатова.

Просто на дворе уже другое тысячелетие.

Вот хронология переводов монолога «Быть или не быть…»:

1). 1748 г. — А. П. Сумароков;

2). 1810 г. — С. И. Висковатов;

3). 1828 г. — М. П. Вронченко;

4). 1837 г. — Н. А. Полевой;

5). 1844 г. — А. И. Кронеберг;

6). 1861 г. — М. А. Загуляев;

7). 1873 г. — Н. Х. Кетчер;

8). 1880 г. — Н. Н. Маклаков;

9). 1883 г. — А. Л. Соколовский;

10). 1889 г. — А. Месковский;

11). 1892 г. — П. П. Гнедич;

12). 1893 г. — П. А. Каншин;

13). 1895 г. — Д. В. Аверкиев;

14). 1899 г. — К. Р. (К. Романов);

15). 1907 г. — Н. Н. Россов;

16). 1930 г. — Владимир Набоков;

17). 1933 г. — М. Л. Лозинский;

18). 1937 г. — А. Д. Радлова;

19). 1940 г. — Борис Пастернак;

20). 1954 г. — М. М. Морозов;

21). 1997 г. — Андрей Чернов;

22). 1999 г. — Виталий Рапопорт;

23). 2000 г. — «Н. Т. Балиус»;

24). 2001 г. — Виталий Поплавский;

25). 2002 г. — «Вадим Николаев»;

26). 2003 г. — Анатолий Елохин.

Более полувека принято было считать, что Пастернак гамлетовскую тему закрыл. Хотя сам поэт предлагал судить его работу не как перевод, а «как русское оригинальное драматическое произведение» (Мастерство перевода. М., 1966, с. 110).

Это высказывание нуждается в комментарии.

В 70-х Валентин Берестов пересказал разговор Ахматовой с Пастернаком, произошедший после войны, но еще до доклада Жданова, то есть до августа 1946 г.:

— Борис Леонидович, наше героическое время требует нового «Фауста».

— Да-да, Анна Андреевна, я обязательно переведу «Фауста».

— Вы меня не поняли, Борис Леонидович, надо написать «Фауста», и сделать это можете только вы.

— Я прекрасно вас понял, Анна Андреевна. И вторую часть — тоже.

Дело не в чудачестве гения. Друг Берестова профессор Эдуард Бабаев обратил внимание, что фамилию героя своего знаменитого романа Пастернак вычленил из традиционного для православного человека оборота (ибо Сын Бога Живаго — Христос).

Наблюдение Бабаева — ключ к диалогу Пастернака и Ахматовой, а само название «Доктор Живаго» — это ответ Пастернака на имя заигрывающего с Мефистофелем «главного героя» западной культуры — Доктора Фауста.

Своего «Доктора Фауста» Пастернак в 1946 г. уже задумал, но поделиться замыслом по понятным причинам не мог.

«…порой — перевод или отрывок» — писал Набоков, воображая, как бы он смог выживать и печататься, живи в советской России. Перевод «Фауста» и перевод «Гамлета» и были для Пастернака его формулой духовного противостояния. Именно отсюда и отношение к переводу как к своему оригинальному произведению.

Но такой подход не может не сказаться на результате.

Е. В. Самойлов в постановке Н. П. Охлопкова (1954 г.) играл, как отмечают шекспироведы, «трагедию частного человека, против воли вовлеченного в мир низкого коварства» (А. Н. Горбунов. «К истории русского “Гамлета”» // У. Шекспир. Гамлет. Избранные переводы. М., 1985, с. 25).

Ту же естественную для Пастернака тему через десять лет блистательно развил в фильме Г. М. Козинцева Иннокентий Смоктуновский. И, как вспоминает кинорежиссер Сергей Соловьев, этот фильм воспринимался как фильм о «культе личности» (то есть о сталинской тирании). Но уже в 1970-х, когда «Гамлет» был поставлен на Таганке, стало казаться, что и Юрию Любимову, и Владимиру Высоцкому, не хватает в переводе той свободы и того напряжения, которые столь мощны в лирике самого Пастернака. И, наверное, поэтому спектакль начинался со стихотворения Бориса Пастернака «Гамлет». Но бунтарский Гамлет Высоцкого хрипел и выл не внутри текста, а над текстом (во всяком случае, так это представлялось автору этих заметок, в ту пору двадцатилетнему стихотворцу). И только много позже, я, кажется, понял, в чем именно был диссонанс игры Высоцкого и текста Пастернака: тот перевод был уже не в состоянии показать трагедию человека, который сознательно бросает вызов государственной лжи и государственному страху.

Потому-то Владимир Высоцкий попытался выразить смысл сыгранной им роли в стихотворении «Мой Гамлет»:

Однако из камерного перевода Пастернака не следовало, что шекспировская трагедия свирепого воителя со злом как раз в том и состоит, что Гамлет бросает вызов тоталитарной системе, но сам вынужден действовать ее методами и по ее законам.

Говоря школьным языком, Гамлет Пастернака — безусловно положительный и безусловно романтический герой. А для самого Пастернака «“Гамлет” — драма высокого жребия, заповеданного подвига, вверенного предназначения» (Б. Л. Пастернак. Воздушные пути. М., 1982, с. 397).

Это очень смелое и очень детское заявление: шекспировский принц не был ни тираноборцем-классицистом, ни романтиком-декабристом, ни рефлексирующим меланхоликом серебряного века.

Беда, на мой взгляд, не только в том, что в атеистической стране недоступным (и потому не дешифрованным) оказался тот христианский код, на котором и зиждется шекспировская трагедия. Ключи от этого кода были утрачены уже самим прекраснодушным датским принцем. (Именно об этом Шекспир и написал свою «Трагедию о Гамлете…».) Но, увы, как показал четырехсотлетний опыт мирового шекспироведения, диагноз европейской цивилизации, поставленный Шекспиром в 1600 г., новейшему времени был уже не по зубам.

Шекспира возлюбили именно потому, что не поняли.

Вспомним, как Призрак дает понять, что он явился не по своей воле и не по своей воле призывает Гамлета к отмщению.

В прозаическом переводе (см.: М. Морозов. Избранные статьи и переводы. М, 1954):

«Если бы не было мне запрещено рассказывать о тайнах моей темницы, я мог бы поведать повесть, легчайшее слово которой перевернуло бы твою душу, заморозило бы твою юную кровь, заставило бы твои глаза, подобно звездам, выскочить из орбит; разделило бы твои причесанные волосы и подняло бы каждый отдельный волос дыбом, подобно иглам сердитого дикообраза. Но разглашение того, что принадлежит вечности, не должно касаться ушей из плоти и крови».

Примечание М. Морозова:

«“Перевернуло бы твою Душу”. — Дословно: “Прошло бы, как борона, по твоей душе”».

Какое же слово могло засеять душу Гамлета, взойти в ней духовным злаком и накормить ее?

И какое принадлежащее вечности Слово является самым страшным и единственно запретным в той темнице, в которой заключен старый король, «без покаяния и причащения» погибший от руки брата?

Ответ заключен в самом вопросе.

По версии М. Морозова Гамлет в покоях матери говорит Призраку:

«Не глядите на меня, чтобы этим вызывающим жалость взглядом не смягчить моего сурового намерения. Ведь тогда поблекнет то, что я должен сделать, и я, быть может, пролью слезы вместо крови».

То есть вновь Призрак пытается хотя бы взглядом подсказать принцу, но тот и на этот раз ничего не понимает.

С той же дилеммой — мстить или раскаяться и заплакать, столкнется и Лаэрт. Узнав о смерти сестры, он говорит:

«И без того слишком много для тебя воды, бедная Офелия, и потому я удержусь от слез. И все же мы не можем без этого обойтись: природа соблюдает свой обычай, чтобы говорило чувство стыда. Когда я пролью слезы, я перестану вести себя, как женщина. Прощайте, милорд. У меня на языке пламенная речь, которая готова вспыхнуть, но эти глупые слезы гасят ее».

(Перевод М. Морозова)

…Не слышим, потому что не хотим понять того смысла, который вложен самим Шекспиром.

То, что поэты XX века принимали за робость и нерешительность Гамлета, для Шекспира — мучительная борьба внутри души не слишком умного, но изначально чистого его героя. Однако злом принц намерен одолеть зло. Все его существо, чуя ловушку, этому противится, но Гамлет аргументами разума насилует собственную душу. Результат — гибель всех близких принца и его собственная гибель.

В XX столетии гамлетовскую историю написал Марио Кьеза и поставил Фрэнсис Форд Коппола («Крестный отец», 1972; «Крестный отец — 2», 1974). Здесь не один, а сразу два Гамлета: Викторио Корлеоне мстит за смерть своего отца, а его сын Майкл — за своего. При этом писатель и режиссер также дают нам подсказки — от полуцитат из шекспировской трагедии до, к примеру, имени взорванной в автомобиле первой жены Майкла — Аполлонии (вспомним, что Офелия — дочь Полония).

Вне модели христианского мироздания и христианской онтологии шекспировская трагедия вырождается или в тираноборческую драму, или в драму семейно-психологическую.

Постановка может быть лучше или хуже, но это все равно девальвация. Вместо золота шекспировских слов — слова, одни слова. И отсюда недалеко до текстологической (в духе академика Фоменко) графомании Альфреда Баркова или версификационной немощи Бориса Акунина (я имею в виду его пересказ «Гамлета», сделанный в 2002 году).