Читаем Гагаи том 2 онлайн бесплатно

— Эй, новенький, почто заскучал?

Сережка Пыжов покосился на соседа, промолчал. Не было у него причин для веселья. Снова угодил в госпиталь, и надолго, того и гляди — ногу оттяпают. В медсанбате кое-как сложил ее хирург, взял в лубки. Обескровел Сережка, дорога его вымучила. С поезда — сразу на операционный стол. От ноги уже вонь пошла. Печет огнем. «Будем резать, — Доктор взглянул на Сережку. — Я с тобой, как солдат с солдатом...» И осекся. Отвел взгляд, ощупал быстрыми пальцами ногу, распорядился: «Перекись! Чистить, чистить и чистить». А Сережке сказал: «Попытаемся. Рискнем».

Сережка знает, что скрывается за этими словами. Он уже видел, как гибнут от гангрены, какая это мучительная смерть. Не зря называют ее «антонов огонь». Но лучше сгореть на этом огне, чем возвращаться домой калекой.

Вот о чем думал Сережка, оказавшись поздним августовским вечером на госпитальной койке среди незнакомых людей, отчужденный, ушедший в свои нерадостные мысли. Ведь надо было такому случиться! Почти на пороге родного дома выбило его из лавины атакующих. И они ушли вперед, его товарищи, с которыми вместе прорывали оборону гитлеровцев на Миус-реке. Устремились к Саур-Могиле. А он остался лежать в солнечных травах, сладко пахнущих детством. Его дурманил этот аромат, кружил голову. И все окрест, казалось, медленно покрывалось серой пылью...

Сознания Сережки снова коснулся неторопливый окающий голос соседа:

— Чо нос повесил? На курорт определился. Люкс... Слышь? Тебя где садануло?.. Меня — на Центральном. Еще летом. Ка-ак рванет! Вышибло землю из-под ног и будто лечу, лечу... От, стерва, левая пятка чешца... — Под соседом заскрипела койка. — На небо, знать, лечу. Вроде бы архангел, как раньше рисовали. Только не в их форме, а честь по чести при всей боевой выкладке ефрейтор Василий Батурин собственной персоной к богу в рай закатился.

На бледном осунувшемся лице Сережки появилась улыбка.

— Во как, — обернулся к нему Василий. Подмигнул. Глаза — щелки лукавые. Нос веснушками побит. Отрастающий белесый чубчик топорщится, подушкой взлохмаченный. — Стало быть, к самому всевышнему с инспекторской проверкой.

— Ты, паря, бога не трожь, — отозвался раненый, который лежал слева от Сережки, Гребешков.

— Чо-о? — протянул Василий.

— Не трожь, и весь сказ.

— Почто, Гребешок?

— Все под ним ходим. Все от него.

— Во-во! — поддержал Василий. — Правильно это ты. От него, лешака... — Снова скрипнула койка. — Чо она нанялась зудеть, идолова пятка?

— Не отвлекайся, Васо, — заговорил чернявый парень, поблескивая большими карими глазами. — Докладывай разведданные.

— Можно и разведданные, товарищ старшина, — охотно согласился Василий. — Значит, все честь по чести, — начал обстоятельно, невозмутимо. — Прибыл я. Смотрю. Ничо не понимаю. На месте рая — дот. Вместо кущей райских — маскировочна. Надолбы установлены противотанковые. Колючая проволока в несколько рядов. Подходы — минированы... Никак, думаю, с азимута сбился, к фрицам угодил. Прикидываю план действий: штурмовать или к своим пробиваться, по-пластунски назад или перебежками в атаку? Соображаю это так... Вот те открывается стальная дверь и сам бог — на порог. «Вас ис дас?» — спрашивает.

— По-немецки?

— Так точно, товарищ старшина! — подтвердил Василий, — Сердитый такой старикашка. Психованный. В нижней сорочке предстал. Не будь сивой бороды — чистый тебе первогодок, по боевой тревоге поднятый.

— Ишь ты! — засмеялся Сережка. — Врасплох захватил!

Василий качнул головой в его сторону.

— Видали? — обратился к остальным, словно за сочувствием. — Ему смех. А мне-то, братцы, каково?! Не успел и глазом моргнуть, как появились телохранители, разные там адъютанты, суют руки старичка в пиджачишко, лысину картузом прикрывают. Глянул я, мать честная! Генерал эсэсовский. И мундир весь в крестах. «Ворум?!» — кричит. Это по-нашенски, по-русски «почто» называется. Мол, непорядок. Дескать, шлепнуть меня надобно и в ад спровадить.

— Пустобрех, — обронил Гребешков. — Что мелешь?

— Э, не мешай! — загорячился чернявый старшина. — Человек с разведки вернулся. Ему лучше знать.

— Конечно, — вмешался Сережка. Заинтересовавшись рассказом, он невольно отвлекся от своих горьких размышлений. И нога вроде меньше стала болеть. — Ты, Вася, не обращай внимания, — подбодрил веселого соседа. — Вывернулся-то как?

— Мне чо? — невозмутимо продолжал Василий. — Мы — вологодские. Изворотливые робята. На медведя с рогатиной ходим. Потому и говорю ему: «Почто меня в ад?» И автомат наизготовку...

— Мало он тебя покарал, — проворчал Гребешков.

В палате воцарилась тишина. А в следующее мгновение с койки подхватился старшина, устремился к Гребешквву, будто на таран пошел, выставив вперед свой «самолет» — громоздкую конструкцию из проволоки, обмотанной бинтами на которой покоилась его закованная в гипс рука.

— Ты что сказал? На кого сказал?! На Васо такое сказал?! — И задохнулся: — Ты... ты...

— Не надо, Нодар, — хрипло проговорил Василий. — Чо кипеть?

— Кипеть?! Морду надо бить!

— Полно тебе, Нодар. — Василию, видимо, стоило большого труда овладеть собой. В глазах снова заиграли бесики, и он продолжал в своей манере: — Нехорошо, братцы, получилось. Зря насели на Гребешка. Правда в его словах. От правды никуда не денешься. Не почитал я всевышнего.

— О том и говорю, — осмелел Гребешков, — По земле ходи, а на него оглядывайся. Так-то верней будет.

— А чо-о? — протянул Василий. — Може, и так. Мог ведь и похлеще садануть Ваську Батурина.

— Гитлера, небось, обходит, — вставил Сергей. Повернулся к Гребешкову: — С твоим богом фрицы на нас прут. «Гот мит унс» на бляхах у них написано — «с нами бог».

Гребешков засопел, перевалился на другой бок, проронил:

— Еще умник объявился. А с твоей, между прочим, коечки уже двоих вынесли. Так-то...

И сильней заныла у Сережки нога, запекла. Холодная испарина покрыла лоб. Но он не выдал своей слабости, достойный отпрыск скаженного пыжовского рода. Дрогнули тонко очерченные крылья носа; гневом налились глаза. Однако сдержал себя.

— А я погожу, дядя... Мне не к спеху.

— Верно, кацо! — воскликнул Нодар. Насел на Гребешкова: — Тебе что, легче станет, если и его вынесут? Ты это хотел сказать? Фашисты всем нам этого желают. Выходит, твой бог и сам ты заодно с ними, врагами нашими.

— Что ты, Нодар? Расходился — удержу нет, — И Василий деланно вздохнул — Эх, Гребешок, Гребешок, вступаюсь за тебя, а ты сам себе гадишь. Вон как озлобил товарищей. Не хотят войти в твое положение. Я говорю: пожалеть тебя надо, поскольку мозгами слаб. Разве ты, доказываю, от большого ума к богу кинулся? От дури, говорю. И пакостные слова гоже по той причине.

— А я что? — отозвался Гребешков. — Я ничего. На той койке и впрямь двое померло: сибиряк и тот малец из-под Рязани. При тебе же померли. Несчастливая коечка...

Сережка уже спокойно воспринял уточнения Гребешкова. Что ж, гибнут солдаты и на передовой, и в госпиталях, и по пути к ним. Уходят из жизни там, где настигает их разбушевавшаяся с войной смерть. Чем он лучше других?..

Вошла медсестра — хрупкая, тонкая девчонка. Еще с порога весело поздоровалась, осведомилась:

— Все на местах?

— Нет, Нато, — отозвался Нодар. — Нет, козочка моя. Васо в самовольной отлучке.

— К девочкам побежал, — засмеялся Василий. — Танцевать захотел.

Она поддержала шутку:

— И правильно. Нечего бока отлеживать! — Взгляд ее скользнул по знакомым лицам больных, задержался на Сережке, — Ага, — приветливо кивнула ему, — ты и есть новенький. Сергей Пыжов, если не ошибаюсь?

— Пыжов, — подтвердил Сережка.

На его лоб легла маленькая, почти невесомая рука.

— Как настроение? Боли очень беспокоят?

— Терпимо.

— Зато у меня нет никакого терпения.

— Подожди, Нодар. Не балуй, — отмахнулась она. И снова Сережке: — Если станет хуже, позовешь.

— Хуже быть уже не может, — дурачился Нодар, — Слышишь. Васо? Свидание ему назначила. А я хоть пропадай.

— Сам виноват, — не без лукавства упрекнула она его. — Не надо было с бабушкой Катрей любезничать. — И уже склонилась к Василию: — Тебе что-нибудь надо?

— А чо мне? — ответил Василий, — Ничо.

— Тогда спать, мальчики, — Она потянулась к выключателю. — Спать.

— Ты вот, Наталья, лясничаешь с кем зря, а тут сну нет, — заговорил Гребешков. — Дала бы чего испить.

— Вам, товарищ Гребешков, ничего не назначено, — сказала она, — у вас все хорошо.

— Это у меня-то?! — Голос Гребешкова дрогнул и тут же окреп: — Нет уж. Мне лучше знать.

— Ай Гребешков! Ай молодец! — рассмеялся Нодар, — Держись за койку до победного конца!

Наташа взглядом приказала Нодару замолчать, обернулась к Гребешкову.

— Самовольничать я не имею права.

— Для чего только держат вас здесь...

— Очевидно, нужны, — с достоинством ответила девушка, погасила свет и вышла, пообещав Гребешкову передать его жалобу дежурному врачу.

— Нет, — в сердцах заговорил Нодар. — Нехороший ты человек, Гребешков. Неправильный человек.

— Не твоя забота, — огрызнулся  Гребешков. — Молод учить-то.

Он заворочался на койке, удобнее устраиваясь. И вскоре всхрапнул. Умолк и Нодар. Полновластной хозяйкой в палату вошла тишина. Неожиданно до слуха Сережки еле слышно донеслось:

Жалующийся, надрывный голос Василия словно захлебнулся печалью. И сник. И растворился в темени, исчез.

Сережка лежал с открытыми глазами. Угомонились его товарищи по палате, а к нему не приходил сон. Ныла нога. Ранение было тяжелее, болезненней предыдущих. Оно угнетало Сережку, ни на минуту не забывавшего слова хирурга. И чувство обреченности не оставляло его.

Впечатлительный по натуре, он жил в постоянном напряжении. Взволнованность стала естественным, привычным состоянием с того памятного первого боя еще там, в Заполярье, «на Мурманском направлении», как сообщалось в военных сводках, когда его, раненого, вырвал у смерти землячок и однокашник Пантелей Пташка. Потом, после излечения, он уже не попал в свою часть. Военные дороги увели его на юг страны. И эта однажды поселившаяся в нем взволнованность питала, казалось бы, уже иссякающие силы, помогала преодолевать тяготы фронтовой жизни. Тем более-странной и неприятной была однажды овладевшая им какая-то непонятная сонная маята. Клонило к земле. Он почти весь день провел в полудреме под ненадежной защитой кустарников, которые на их участке фронта покрывали пологие отроги гор. И ни снаряды, время от времени с грозным шелестом пролетавшие над позициями, ни надоедливый, будто пульсирующий гул «рамы» — двухкилевого немецкого разведчика-корректировщика «фокке-вульфа», нависшего над передовой, не в состоянии были вывести Сережку из оцепенения.

А ночью батальон поднялся в атаку. Темноту прочертили трассирующие пули. Они словно подсвечивали себе, отыскивая жертву. Выли мины и, разрываясь, брызгали огнем. Батальон зацепился за окраину станицы, где засели гитлеровцы. Бойцы просочились в оборону противника Вот тогда разгоряченного боем Сережку вынесло на минометный расчет. Он нажал на спусковой крючок автомата и не сразу сообразил, что в диске кончились патроны. Уже замеченный врагами, Сережка залег, выхватил гранату, приподнялся, бросил... И тут же, обливаясь кровью, поник. Теряя сознание, еще уловил глухой хлопок разрыва гранаты и отблеск вспышки, осветившей оседающие черные тени...

После того прошло много времени. Был опять госпиталь. И снова сражения. До Миуса дотопал Сережка. Полки перегруппировывались, вели бои местного значения, готовились к штурму. Смерть не унималась. Однако ее зловещие посланцы облетали Сережку стороной. Он готов был уверовать в свою неуязвимость. Прошлое отошло, затмилось другими событиями, впечатлениями. Сережка успел забыть о том пренеприятнейшем чувстве, которое пережил накануне ночного боя в предгорьях Кавказа. Но оно вдруг явилось вновь — расслабляющее, гнетущее. И Сережка уже знал: не к добру...

Что-то забормотал по-своему, по-грузински, старшина — торопливо, возбужденно. Тут же перешел на русский язык: «Нет, шакал, не пройдешь». Матерно выругался, закричал: «Батарея, огонь! Огонь!..» И так же внезапно умолк. Задышал тяжело, с хрипом.

Сережка видел, как заглянула Наташа, настороженно уставилась в угол, где спал Нодар, тихо проговорила:

— Воюет...

Видел, как она обернулась в его сторону. Прислушалась. Видимо, решив, что он спит, осторожно прикрыла дверь. Свет, вклинившийся в глубину палаты, погас, и темень стала еще плотней, непроглядней. Прошло некоторое время, прежде чем Сережка смог различать окружающие предметы. А за окном шуршал осенний дождь, скребся в стекла по-кошачьи мягко, вроде что-то мурлыча — покойное, убаюкивающее. Но и он не принес сна Сергею, оставшемуся в ночи один на один со своей болью...

Где бы он ни был, куда бы ни забрасывала судьба, его не оставляли думы о матери, отце. И сейчас Сережка устремился к ним всеми своими помыслами, как бывало в детстве, когда искал у родных помощи, защиты. Но вместо успокоения лишь растревожил душу. В последнем письме мать сообщала, что готовится к эвакуации. Просила его беречь себя. Обещала сразу же написать с нового места... А пришло письмо в далекое Заполярье, уже когда в Крутом Яру и Алеевке хозяйничали фашисты. Больше не было никаких вестей ни от матери, ни от отца. Сережка не знает, что и думать. Ему хочется верить — не произошло ничего страшного. Может быть, и приходили обещанные письма, но уже не застали его, брошенного войной в другой конец страны? Никакой полевой почте не отыскать теперь запутанного следа...

Не то стон, не то крик — придушенный, зажатый — прервал Сережкины раздумья. Прозвучал он совсем рядом, на какое-то мгновение заглушив уже спокойное, легкое похрапывание Гребешкова. Потом снова и снова повторились какие-то булькающие звуки. Сергей повернул голову — и оторопел. Плакал веселый сосед, судорожно закусив подушку.

— Ты что? — осторожно окликнул его Сергей.

Василий затаился.

— Что с тобой, Вася?

В ответ — ни слова. Будто это и не Василий сдерживал рыдания, будто вздрагивали не его плечи.