Читаем Гагаи том 1 онлайн бесплатно

Человек шел к югу. Которое уже время, загнав огненного красавца скакуна, он упорно продвигался вперед. Последние русские поселения остались далеко позади. Будто в безбрежное море, нырнул он в седые ковыльные волны, затерялся в необозримых просторах. И все же не верил в свое избавление: шел крадучись, бросая по сторонам тревожные взгляды, внимательно, пристально изучая синюю даль.

Вдруг он повалился на траву, будто споткнулся, припал к горячей земле, прижался к ней — единственной защитнице, закрыл глаза, забормотал слова молитвы.

И вовремя он схоронился. На невысокий курган вымахнули всадники и остановились. Их было трое. В них нетрудно было узнать ратных людишек московского царя Алексея Михайловича. Такие летучие отряды волками рыщут по всей Московии, вынюхивая крамолу, вылавливая бунтарей, что царевы медные деньги ни во что ставят, отыскивая беглых холопов, не желающих примириться с государевым «Уложением», отдающим их во власть боярскую.

Всадники долго маячили в отдалении среди дикой, буйной в своем июньском цветении степи, всматриваясь в окрестности. Голубоватый, слегка колышущийся воздух был наполнен тонким звоном: дикие пчелы, шмели, кузнечики вели свои нескончаемые песни, пронзительно посвистывали суслики, перекликались хомяки, били перепела, в прозрачном высоком небе неистовствовали жаворонки. А еще выше, под самым солнцем, парили орлы-степняки, высматривая добычу. Их зоркие глаза уже увидели распластанного на земле человека. Уже несколько крылатых хищников нависло над ним безмолвными черными тенями, готовые каждое мгновение ринуться вниз. Но их, видимо, удерживало присутствие живых, гарцующих на лошадях людей.

Всадники совещались. Они, очевидно, не решались продолжать путь — и так увлеклись погоней, четвертые сутки рыщут в степи, вдали от последних сторожек, оставшихся на Донце Северском. Того и гляди — попадешь в лапы нехристей. А беглый холоп, бунтарь и вор, как сквозь землю провалился, сгинул. Да и то сказать — мудрено не сгинуть в этой пустыне. Верно, и кости уже зверье растащило.

К подножью кургана метнулась черная молния. Раздался шум короткой смертельной схватки, отчаянный писк, а в следующее мгновение ястреб взмыл вверх, унося в когтях стрепета. Легкий ветерок подхватил, относя в сторону, рыжеватые, окропленные кровью перья.

Степь жила своими извечными законами. Открытая всем ветрам, раздольная, пестрая в своем летнем убранстве и в то же самое время дикая, глухая, она будто притаилась, храня свои, лишь ей одной известные, тайны, скрытые в седых веках.

Многое она повидала; и кровавые сечи, и тихую смерть чумака, захороненного товарищами в пути, край еле приметного в высоких травах шляха. Слышала она свист стрел, дикое ржанье, конский топ, гортанные крики воинов, смертельные стоны... И млела в мареве.

Всадники тронули лошадей, повернулись, поскакали на север. Человек еще ниже склонился к земле, прижался к ней ухом. Топот удалялся, становился все глуше и наконец совсем пропал. Беглец привстал. Прямо на него из-под куста терна смотрел пустыми глазницами давно обглоданный хищниками, вымытый дождями череп и скалил молодые крепкие зубы.

— С нами крестная сила, — перекрестился человек.

В этом немом оскале зубов что-то зловещее — отталкивающее и притягательное. Человек придвинулся ближе. Слева, наискосок от темени к виску черепа, зияла трещина — след от удара саблей или боевой секирой.

Кто он: не сносивший головы в открытом бою воин или убитый предательски, сморенный сном у ночного костра путник? Когда произошла эта трагедия? Кто был ее свидетелем? Чей сын не вернулся к родному очагу?

Степь молчала.

Человек отполз в сторону, лег на спину, заложил руки под голову. Долго смотрел в подернутое желтоватой знойной дымкой небо, наблюдая широкий полет орлов, снова забравшихся в поднебесье. А думы были там, куда заказана дорога, куда нет больше возврата, где совсем не стало житья.

Да. Нелегко было при покойном-то царе Михайле Федоровиче. А помет его и вовсе круто взял. Засупонил простой люд — дыхнуть невмоготу. Быдлом сделал, тварью бессловесною. И лютует — не приведи господь. А с ним заодно и бояре. Потому и пошел гулять «красный петух» по боярским усадьбам. Запылали вороньи гнезда. Только, видать, плетью обуха не перешибешь. Царевы ратники никого не милуют:, сед ли, млад — голова с плеч.

Человек прикрыл глаза, безвольно раскинув руки, забылся в тяжелом сне — истощенный, смертельно уставший. Почти рядом бесшумно проползла змея, заглянула в пустую глазницу черепа, юркнула в терновник. Из зарослей катрана выткнулась острая лисья морда, кошачьим взглядом уставилась на лежащего. Орлы спустились ниже, зорко посматривая на человека. Им не впервой справлять кровавые тризны. Спешить нечего. Нетороплив их полет по кругу. Будто в обклад взяли свою жертву.

А человек снова зашевелился, застонал: знать, еще не пробил его последний час. Дрогнули тяжелые припухшие веки. Мутный, безжизненный взгляд сразу же приобрел осмысленное выражение, стал острым, настороженным.

Беглец приподнялся, посмотрел в ту сторону, куда ускакали всадники, внимательно, ладонью прикрывая глаза от солнца, ощупал взглядом весь горизонт. Убедившись, что опасности нет, медленно побрел дальше. Из-под ног у него снялась куропатка, потянула в сторону низко над травами. Человек наклонился, раздвинул куст полыни, увидел гнездо. С жадностью набросился на яйца, лежащие в нем. В мгновение выпил одно за другим, вытер бороду, усы, взглянул на вспорхнувшую птицу, глухо проговорил:

— Не гневись, птаха божья. Выжить надоть.

Солнце уже покатилось к закату, стало большим и неярким, а человек все шел и шел, переваливая через холмы, преодолевая балки.

Потом степь вспыхнула дымно-красным огнем. Это вечерняя заря подожгла перья ковыля, и землю окутала красноватая дымка.

Человек остановился у крутояра, преградившего ему путь. Склоны глубокого оврага густо заросли кустарником. Внизу журчал ручей. По его берегам склонились вербы.

Еще раз внимательно осмотревшись, путник спустился к ручью. Долго пил, опершись на руки и погрузив в воду русую кудреватую бородку.

Быстро смеркалось. Степь наполнилась ночными звуками — голосами незнакомыми и потому, казалось, еще более дикими. И над всеми этими стонами, вздохами, резкими вскриками и глухим бормотаньем царил неумолчный звон цикад. Человек прислушался, зябко повел плечами. Долго шарил в кустарнике, наощупь собирая сушняк, валежник. Высек огня. Дул старательно, подметая бородой землю. От слабости кружилась голова. В глазах начали пляску темные и яркие звезды. Сначала вспыхнул слабый язычок пламени. Он, как маленький, но хищный зверек, набросился на пучок сухого типчака, раздался, вобрав в себя новую силу, и стал еще яростней, прожорливей. Костер запылал. Сырые ветки шипели, корчась в цепких лапах огня, потрескивали, швыряя искры в подступившую со всех сторон, внезапно сгустившуюся темноту.

Беглец запахнул полы армяка, привалился спиной к стволу дерева, нащупал у пояса рукоятку широкого кривого ножа, уставился на огонь. Взгляд его был диковатым и ожесточенным. В зрачках глубоко посаженных глаз, скрывающихся под крутыми дугами мохнатых бровей, вспыхивали недобрые желтоватые блики. Слегка вьющаяся борода, отсвечивающая золотом, прикрывала широкоскулую и волевую, монгольского типа, челюсть. Вздрагивали чуткие крылья прямого, будто подсеченного снизу носа. Ему можно было дать лет тридцать с лишним. Но он был моложе. В нем — костистом, широкоплечем, — несмотря на крайнее измождение, угадывалась скрытая молодая сила.

Тяжелым взглядом смотрел он на пламя, казалось, равнодушный ко всему на свете. Но в груди этого человека, внешне спокойного и даже будто отрешенного от мира сего, бушевал негасимый пожар. В ожесточившемся сердце крепко свила гнездо злая ненависть.

Потрескивал костер. В глазах беглеца метались мятежные сполохи. Вокруг была ночь — черная, зловещая. И таким же черным казался ему завтрашний день. Он твердо решил остаться здесь, с зарею начать рыть землянку. Но будущее не представлялось ему. Он не знал, что появятся у него удалые товарищи — такие же беглые, неприкаянные; что загуляют они на степных дорогах, до Бахмута дойдут, Тора, обрастут хозяйством — волов, коней пригонят; что жен приведут, гордых красавиц степнячек — чернобровых, жарких в ласках, бойких на язык дочерей казацких; что пойдет от них племя своенравное, предприимчивое, задиристое, охочее до гульбищ; что пройдут столетия, промчатся над землей невиданные грозы и до неузнаваемости изменится лик земли, это дикое степное захолустье, его потаенное убежище.

Ничего этого не знал одинокий, затерявшийся в степи человек. Из тьмы смотрели на него немигающие глаза зверя. В них тоже злыми огнями отражалось пламя костра. Худая, с отвисшими сосцами волчица беспокойно втягивала чутким носом запах гари и запах человека. Она покинула логово, едва человек спустился в овраг, и, потеряв покой, бродит вокруг непрошеного гостя. К ней неслышно подошел волк. Звери долго стояли в отдалении, не отрывая взглядов от костра, поводили ушами. Затем бесшумно скрылись.

...Перед рассветом волчица перенесла щенят в новое логово.

Авдей умер ночью. Накануне еще бражничал, а перед первыми петухами какое-то смутное беспокойство пробудило его ото сна. Он привстал и вдруг рыкнул стреляным зверем. Откидываясь навзничь, глухо стукнулся головой о пол, несколько раз дернулся, будто вырываясь из чьих-то цепких рук, и затих.

...Коптила лампадка. На лица богоматери и ее младенца ложились красноватые блики. У гроба, над псалтырем, ссутулилась черная тень. Шелестели сухие губы монашки. Вздрагивало пламя свечи.

Авдей лежал головой к образам, с венцом на лбу. Непокорные вьющиеся седые волосы ниспадали на венец, кудреватая, лопатой, борода воинственно топорщилась. Большие и даже в покое сильные руки его, сложенные на груди, казалось, держали не крест, а дубину. Лицо покойника — сурово, сосредоточенно, будто он с неослабным вниманием вслушивался в псалмы.

— «...Ибо ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому твоему увидеть тление...»

У изголовья покойника мелко крестилась сухонькая Старушка. Она неотрывно смотрела на своего угомонившегося супруга, с которым промаялась всю жизнь, безропотно снося обиды.

Жесток был Авдей, сердцем крут, своенравен. В прадеда вышел. Тот, сказывали, вовсе жалости не имел. Нелюдимый, черный от копоти, он, бывало, за весь день слова не вымолвит, знай вызванивает, будто играючи, тяжелым молотком по наковальне. Потом нежданно-негаданно забросил свое ремесло, кузню в аренду передал. Землю купил, хозяином стал. Да от людской молвы не уйдешь. Не в открытую, а все же поговаривали, что знает только ночка темная, отчего вдруг разбогател угрюмый кузнец Пыжов. Так и нарекли его новую усадьбу «разбойным гнездом».

— «...Воздал мне господь по правде моей, по чистоте рук моих вознаградил меня...» — читала монашка.

Была глубокая ночь. Где-то под половицей перекликались сверчки. Из другой половины дома доносилось бормотанье, храп и вздохи спящих домочадцев, умаявшихся за суетный день. Поскрипывала зыбка, плакала самая маленькая внучка — Таня, сонный голос дочери — Степаниды — зло шипел:

— Чтоб ты околела...

Старушка не отрывала глаз от усопшего. Даже мертвый, он внушал ей страх. А ведь было... Было веселое девичество. Было и терпкое, недолгое бабье счастье. Давно оно прошло. Ой, как давно! Уже и запамятовала старая Марфа. Помнит, обвенчались они в тот год, когда мимо их спрятавшегося от всего мира в глубоком яру поселения прошел первый поезд — диво сатанинское, на которое высыпали смотреть все крутоярцы от мала до велика.

В те времена красив был Авдей, строен, плечист. На широкоскулом лице жаркими угольями горели глаза. Шелковистые брови круто взмывали вверх. Тонкие ноздри прямого, чуть подсеченного снизу носа в минуты гнева раздувались, приходили в движение.

Когда на солонцах затевались кулачные бои, шли Пыжовы стеной — рослые, могучие, диковатые. И среди них — не знающий страха и жалости Авдей.

Знала Марфуша, за кого идет, и не могла не идти. С тех самых пор, когда однажды сомлела в его сильных руках, поняла: любит. И Авдей не случайно заслал к ней сватов — по сердцу пришлась славная девка, работящая, веселая. Голосистее ее, бывало, ни на одних посиделках не найти.

Всем взял Авдей: и видом своим, и богатством. Многие завидовали Марфуше. Не каждой ведь выпадало счастье по любви выйти. И все же с трепетом вступила она под мужнин кров, будто в омут кинулась. Да и то сказать: в чужой семье не мед. Вначале, нечего бога гневить, терпимо было. Авдей жалел, защищал. К сроку первенца ему родила — Василька. Потом снова и снова, что ни год — дитя. А когда пятого понесла — впервые где-то заночевал Авдей. Всю ночь прождала, прислушивалась — не идет ли? Что с ней тогда творилось! Думала, жизни лишится. Нет, не прибрал господь. Не всю чашу, видать, испила.

Давно она замечала жадные взгляды свекра. Сколько раз будто над сосунком склонится, а сам на груди блудным глазом косит да норовит тело ее помять — молодое, упругое.

Вот так и жила в вечном страхе. А когда Авдей загулял, от свекра и вовсе прохода не стало. Лапищи у него — как у рака клешни: куда ни пойдешь, всюду на них натыкаешься.

Тогда оно и случилось. Авдея вторые сутки не было дома. Свекровь, велев подоить коров, пошла к вечерне. В коровник-то и нагрянул свекор. Прикрыл дверь, как медведь, пошел — большой, лохматый, в глазах дикость. Рванулась бежать — сгреб, бросил на сено, навалился...

Грех-то, грех какой! Умылась слезами горючими. А он, кобель старый: «Вместях отмолим...»

Невмоготу стало. Хоть в петлю лезь. Кинулась со двора куда глаза глядят. А Авдей — вот он, как ясно солнышко, навстречу. Облапил:

«Куда бежишь, женушка? Куда поспешаешь?»

Заглядывает в глаза, легким хмельком в лицо дышит. И такая ее злость взяла, отчаяние. Отстранилась, крикнула:

«Тебе не люба — батя пользует!»

Не понял сначала. Думал, за его шашни выговаривает. Грозно повел глазом. Тут только заметил, что она будто ума лишилась, что простоволоса и кофта в лоскутья изорвана. Дернулся весь. Видно, дошло до его головушки. Тучей грозовой надвинулся, втолкнул во двор, поволок в дом...

Сошлись они — отец и сын. Схватились врукопашную — большие, сильные. Тяжело задышали. «Супротив отца родного?! — рычал свекор, размахивая увесистыми кулаками. — Нищим по свету пущу, собачий выродок!»

Забившись в угол, она шептала молитвы и содрогалась от ужаса: тонкие ноздри Авдея раздулись, задергались.

«Убью!» — хрипел свекор. А железные пальцы обезумевшего от ярости Авдея уже сжимали ему горло.

Они упали вместе. Поднялся один. Молодой. Старый так и остался лежать на полу с выкатившимися остекленевшими глазами.

Таким и в гробу был — «зрячим». Люди смотрели на его выпученные глаза, переглядывались, качали головами, перешептывались:

«Не своей смертью помер. Ой, не своей. Истинно, разбойное гнездо».