Читаем Филип Рот онлайн бесплатно
БАС. Вот вечный спор: позволено ли нам, читателям, видеть в образах литературных персонажей самого автора? Уже Пушкин писал: «Всегда я рад заметить разность /Между Онегиным и мной… Как будто нам уж невозможно / Писать поэмы о другом, / Как только о себе самом». Насколько молодой Гёте отразился в Вертере? Стендаль — в Жюльене Сореле? Бальзак — в Растиньяке? Томас Манн — в Ашенбахе? Набоков — в Гумберте Гумберте? Сэлинджер — в Холдене Колфилде? В этом ряду Филип Рот представляется неким чемпионом литературных пряток. Из романа в роман у него кочует alter ego по имени Натан Цукерман, но параллельно возникают и другие двойники, которые, в свою очередь, начинают двоиться и расплываться. Только-только нам покажется, что вот — мы ухватили подлинный автопортрет писателя, а он уже кричит из другого угла комнаты: «Обман! Опять не я! Опять надул простофиль!»
ТЕНОР. Даже в автобиографической книге под названием «Факты» (1988) Рот продолжает запутывать нас, прятаться за ширмы и маски. Имя своей первой жены, Маргарет Михаэльсон, прячет за вымышленным именем Джози Дженсен. Других многочисленных подруг не упоминает. Об актрисе Клэр Блум, с которой он состоял в неофициальном браке с 1976 года, — ни слова. Страшная нервная депрессия, пережитая им в середине 1980-х, доходившая до полного впадения в детство («Нет, не заставляй меня идти в бассейн, я боюсь!»), в тексте этой псевдоавтобиографии помечена двумя словами. В рассказе о себе Рот строит повествование с такой же осторожностью, с какой подозреваемый в преступлении вел бы себя на допросе в полиции: подсовывает разные версии происходившего, меняет даты и место действия, прячет подлинные имена участников.
БАС. В предисловии к книге «Факты» Рот пишет, что по степени самообнажения он видит себя где-то посредине между эксгибиционизмом Нормана Мейлера и патологической засекреченностью Сэлинджера. На сегодняшний день мы имеем слишком мало данных и «свидетельских показаний», чтобы провести серьезное «следствие по делу», отделить мерцающие обличья двойников от фигуры самого автора. В связи с этим, почему бы нам не притвориться наивными олухами и не принять все вымышленные «я», рассыпанные в его романах, буквально? Ведь в творческом процессе писатель, говорящий от первого лица, всегда должен поверять поведение героя собственным эмоциональным и жизненным опытом. Использование «я» неизбежно должно приоткрывать какую-то правду о самом пишущем.
ТЕНОР. Действительно, при таком подходе мы окажемся избавлены от необходимости объяснять, откуда мы получили те или иные «улики» для нашего следственного дела. Мы будем вправе отмахнуться от литературных уверток нашего подследственного и исходить из допущения, что по своей психологической сути Нил Клугман, Александр Портной, Натан Цукерман, Дэвид Кепеш, Колман Силк, Баки Кантор и прочие есть одно и то же лицо, в реальной жизни пользующееся водительскими правами, выписанными на имя Филипа Рота. «Подозреваемый» говорит от первого лица — ведь это равносильно признанию. Что может быть лучше! «А вдруг его признания вырваны пыткой?» — спросят нас законники и гуманисты. «Подобный вид пытки называется
БАС. Из этого романа мы узнаём, что мальчик, которого мы дальше будем называть Алекс-Натан, родился и рос в еврейской семье, жившей в городе Ньюарк, штат Нью-Джерси. Что отец его был агентом по продаже страховых полисов, а мать вела домашнее хозяйство и растила детей. Она учила их быть вежливыми, честными, старательными, богобоязненными, учила правилам, завещанным еврейской традицией, но главное — следила за их питанием. Если ей казалось, что сын слишком мало съел за обедом, она усаживалась рядом с ним, держа в руках длинный кухонный нож, и мальчик, давясь от страха, запихивал в себя ненавистную еду. Если она подозревала, что по дороге из школы он съел в какой-то забегаловке поджаренный картофель или гамбургер, она начинала рыдать и умоляла его никогда не делать этого. «У тебя начнется хронический понос и недержание мочи», — грозила она доверчивому ребенку.
ТЕНОР. Пытаясь поймать его на очередном гастрономическом преступлении, она требовала, чтобы он не спускал воду в туалете, дал ей посмотреть на «улики». Но Алекс-Натан каждый раз делал вид, что забыл о приказе, и воду спускал. Ибо ему необходимо было скрыть следы более серьезного «преступления». Довольно рано он открыл для себя радости мастурбации и предавался этому пороку по нескольку раз в день. Иногда они с приятелями усаживались в кружок и по команде устраивали состязание — кто первый кончит. Если герои маркиза де Сада из книги в книгу стегают розгой женщин, если герои Захер-Мазоха дают женщине стегать и унижать себя, то герои Филипа Рота упоенно и изобретательно мастурбируют в туалетах и скверах, в такси и в автобусах, используя то свою руку, то пальцы покладистой партнерши, то носовой платок, то кусок сырой говяжьей печенки. («Доктор, поймите, я трахнул обед моей семьи!»)
БАС. Среди участников и идеологов «сексуальной революции», прокатившейся по Америке во второй половине ХХ века, Филипа Рота можно уподобить некоему Робеспьеру, доводящему воинственные лозунги и догматы до крайности. На его гильотину отправлены все романтические сантименты, а также стыдливость и скромность, они изгнаны из его произведений как нечто позорное, как дань прогнившей буржуазной морали. Мужские и женские гениталии присутствуют на страницах его прозы во всех возможных ракурсах и сочетаниях, нецензурные слова мелькают чуть ли не в каждом абзаце. Ведь правда жизни, по понятиям Алекса-Натана, в том и состоит, что все мужчины и женщины только и ищут, как бы совокупиться друг с другом, а те, кто отрицает этот очевидный факт, просто трусы или лжецы.
ТЕНОР. В романе «Случай Портного» очень красочно описано, как Алекс-Натан нашел партнершу, обладающую восхитительной попкой и разделяющую его взгляды на отношения полов. При первой встрече на улице между ними происходит такой диалог: «Хай… Мне кажется, мы уже встречались где-то?..» — «Чего тебе надо?» — «Я бы хотел пригласить вас распить стаканчик…» — «Еще один блядун на мою голову». — «Тогда как насчет пососать твою пипку?» — «Вот это уже лучше», — отвечает прелестница. И счастливая парочка тут же отправляется к ней домой.
БАС. В этом романе автор дает героине имя Мэри Джейн Рид, по прозвищу Обезьянка. У нее за плечами уже два развода, где-то ошиваются двое рожденных ею детей. Прежние мужчины обращались с ней ужасно, смотрели сверху вниз, оскорбляли, избивали, бросали. И в Алексе-Натане вдруг вспыхивает желание стать ее рыцарем в сияющих латах, искупить чужую вину, показать ей, себе, всему миру, как ведет себя настоящий мужчина. Подобная схема отношений будет многократно всплывать и в других романах Рота, и та же героиня будет появляться там под другими именами. Ее образ превратится в типаж. Чтобы не потерять этот кочующий из книги в книгу персонаж, нам следует обозначить его каким-то условным кодом-прозвищем. Например, ДУМ — Девушка, Униженная Мужчинами.
ТЕНОР. В романе «Моя мужская правда» (1974) ДУМ выведена под именем Морин Тарнапол. Там ее вульгарность, бесчестность, манипуляторство доведены до гротеска. Больше того, ей удалось нащупать слабую струну Алекса-Натана и безотказно надавливать на чувство вины, взращенное в нем еврейским воспитанием. В какой-то момент она объявляет, что забеременела и он должен на ней жениться. «Как забеременела? Не может быть! Мы вели себя так осторожно!» — «Не веришь? Я пойду и сделаю тест, чтобы ты убедился», — говорит хитрая ДУМ. Сама же отправляется в близлежащий сквер, находит там беременную негритянку и за скромную плату покупает у нее баночку мочи, которую и сдает на анализ в аптеку. Алекс-Натан в ловушке, а ей только того и надо. Есть убедительные свидетельства того, что первая женитьба Филипа Рота произошла именно таким образом.
БАС. Два года супружеской жизни были мучением для Алекса-Натана. Только страх, что жена исполнит свою угрозу и покончит с собой, удерживал его. Но когда он наконец решился расстаться с ней, ДУМ не только не повесилась, но продолжала следовать за ним, куда бы он ни пытался удрать от нее. Оказалось, что, по законам штата Нью-Йорк, жена может отказывать мужу в разводе до бесконечности и все это время получать алименты, равные половине его доходов. Только чудо спасло Алекса-Натана, как и самого Рота: на пятом году его мучений ненавистная жена погибла в автомобильной аварии.
ТЕНОР. Однако ужас перед неволей моногамных отношений остался в нем надолго. Пройдет больше двадцати лет, прежде чем Филип Рот решится снова надеть на себя брачные узы. Тянутся одна за другой связи различной длины и страстности, но по большей части он живет один, в загородном доме в штате Коннектикут. Его уединение не доходит до таких крайностей, как у Сэлинджера, время от времени он появляется в нью-йоркских редакциях, в ресторанах, на церемониях вручения ему различных литературных наград, разъезжает по свету. Однако есть много черт, сближающих этих двух писателей. Например, равнодушие к природе. Алекс-Натан сознается, что у него ушло семнадцать лет, чтобы научиться опознавать дуб, и то лишь в случае, если на нем видны жёлуди. Другая общая черта — гневливость. В послевоенном поколении «сердитых молодых людей» Рот вполне мог бы побороться за титул «самого сердитого».
БАС. Поначалу мальчик Алекс-Натан был послушным ребенком, старался принять все правила и верования еврейской среды, внушаемые ему заботливой матерью. Однажды, глядя на снежный буран за окном, он спросил: «Мама, а в зиму мы верим?» Но постепенно примитивное разделение людей на хороших евреев и плохих гоев начало вызывать у него протест. Зачем нужны все эти идиотские кошерные правила с едой и посудой? Только для того чтобы дрессировать во мне слепое послушание? Почему я должен ходить в синагогу и слушать раввина, который несет чушь про доброго и справедливого Бога, карающего грешников и вознаграждающего праведников? Что ж, по-вашему, шесть миллионов евреев, погибших в Холокосте, все были грешниками, заслужившими свою судьбу?
ТЕНОР. Религиозные сомнения подростка хорошо воссозданы Ротом в раннем трагикомическом рассказе «Обращение евреев». Там четырнадцатилетний Алекс-Натан (скрывшийся под именем Ози), готовясь к бармицве, вступает в богословский спор с ребе Байндером, доказывая, что если Господь всемогущ, как утверждает Тора, то значит Он мог даже зачать Христа непорочным способом. Взбешенный кощунственной непокорностью ребе в конце концов дает мальчику пощечину. Ози в слезах убегает на крышу синагоги и грозит броситься оттуда на асфальт. Вызванные пожарные растягивают внизу сеть, но мальчик перебегает на другую сторону крыши. Внизу уже собралась толпа, мать и ребе умоляют беглеца не кончать с собой. Почувствовав свою власть над ними, Ози заставляет обоих опуститься на колени. А раввину приказывает вслух торжественно признать, что да, Господь мог произвести Христа от девственницы. Добившись своего, он прыгает в растянутую сеть.
БАС. Этот ранний сборник «Прощай, Коламбус!» (1959) вызвал большой гнев еврейской общины. Особенно возмутил читателей рассказ «Защитник веры», напечатанный также в журнале «Нью-Йоркер». Действие его происходит в военном лагере на территории Америки летом 1945 года. Солдат-еврей по фамилии Гроссбарт разными уловками пытается получать мелкие льготы от сержанта Маркса, тоже еврея. Пока речь идет о соблюдении еврейских праздников и о доступе к кошерной еде в общей столовой, Маркс нехотя идет навстречу солдату. Но потом он узнает, что Гроссбарту удалось связаться с еврейским писарем в штабе полка и подбить того вычеркнуть его имя из списка отправляемых на Тихоокеанский фронт. Возмущению Маркса нет предела, и он добивается, чтобы фамилию Гроссбарта вернули в список.
ТЕНОР. По поводу этого рассказа Роту пришлось давать объяснения представителям Антидефамационной еврейской лиги и собранию студентов ешивы. Его объявили антисемитом, обвинили в клевете и кощунстве. Разгневанные студенты спрашивали, написал бы он такой рассказ, если бы жил в нацистской Германии. Все это явилось настоящим шоком для молодого писателя. Оправдываясь, он говорил, что в юности собирался стать адвокатом, чтобы защищать людей от несправедливых преследований, и как раз намеревался предложить свои услуги Антидефамационной лиге.
БАС. Мечта о защите справедливости неизбежно приводит юношу к идее равенства людей. «Если это делает меня коммунистом, — вопит Алекс-Натан, — то и пусть… Это все же лучше, чем послушно молиться в синагоге, когда все уже знают, что религия есть опиум для народа. В Советском Союзе люди равны независимо от их расы, веры или цвета кожи. Мой коммунизм начнется с того, что я буду есть вместе с нашей черной кухаркой — за тем же столом, из той же посуды и то же самое, что ест она… У меня из ушей лезет сага о страданиях еврейского народа, которая ставит его выше других. Я хочу быть просто человеком, с теми же правами, что у всех!»
