Читаем Фейри в сапогах (СИ) онлайн бесплатно

— Не надо меня есть, — сказал отчетливо незнакомый хрипловатый голос. — Я тебе еще пригожусь.

Последний кусок колбасы застрял у Гастона в горле. Он вскочил, дико оглядываясь.

— Да я это, я, — голос стал раздраженным и доносился теперь немного снизу.

Его четвероногое наследство переступило лапами и хлестнуло себя хвостом по боку.

— Вот же послала судьба тупицу.

Сомнений не осталось. Говорил именно кот.

*

…Отец помер, когда Гастон с работниками был на дальнем пастбище. Он был крепким стариком, только в последний год иногда жаловался на боль в груди. Как рассказали — возвращался усталый очень жарким вечером, пожаловался снова — раз, другой… присел отдохнуть, а встать не может. Братья перенесли его в дом, и скончался отец еще до полуночи, при старших братьях да невестках. Только и успел, что кое-как завещание выговорить. То есть, это братья так сказали, а невестки кивали головами, как две куклы.

Поплакал Гастон, спросил — и как же отец велел нам дальше быть?

Старший сказал — разделил отец наследство. Мне конюшню и пашню, среднему пастбище со стадом. А тебе, малявке, твоего зверя диковинного, счастье приносящего. Пока Гастон соображал — котище как раз из амбара вышел. Братья ухмыляются недобро, невестки кивают, а работники, что дома были, глаза отводят.

Котищу того сам Гастон и приволок. Ходил по отцову поручению в город, а на обратной дороге углядел на обочине одичалую собаку, собравшуюся кого-то рвать. Засветил в псину камнем, отогнал, думал — заяц там или птица. Оказалось — кот, большой, худющий, с драным боком и золотыми глазами.

Дома братья сказали — ты, сопляк, с детства тронутый, то птиц каких-то притаскивал, то щенят прятал, вырос, а за ум не взялся. Но отец сказал — да пусть живет, если выживет. Кот отлеживался под амбаром, вылизывал бок, а Гастон кидал ему по вечерам обрезки сыра и наливал молока в донце от битого кувшина. И что вы думаете — еще до того, как котище выздоровел, крысы со двора потянулись прочь. Вышел зверь, потянулся — с собаку небольшую ростом оказался. И в эту зиму ни одной крысы Гастон не увидел, и зерно осталось нетронутым, а летом все окрестные кошки рожали черных котят с белыми грудками, ровно как эта зверюга.

…Можешь на кухне еды взять на пару дней, сказали братья, и мотай отсюда. И приданое свое забирай. Отцовское слово — закон.

И рукава старший при этих словах закатал, будто невзначай.

Положим, хилым Гастон не был. Только братья его оба в полную силу уже вошли, старший кулачным боем развлекался, пока младший еще под стол ходил пешком. А работники — да кто же против новых хозяев хоть слово скажет?

Его оглушило, будто в детстве, когда в драке прилетает палкой по голове. Послушно пошел на кухню, взял сумку дорожную, кинул туда, что нашлось на столе — хлеба, сыра, колбасы кружок, пару луковиц. Куртку свою теплую взял. А средний ходил следом и смотрел, что взято. Хотел Гастон еще сапоги новые надеть — брат не дал.

Ноги унесли по привычной дороге, к дальнему пастбищу. Здесь когда-то отец хибарку поставил — от дождя укрыться, огонь развести. Ясно было, что скоро кто-то наведается и прогонит упрямца. Но куда себя еще девать, Гастон не знал, а думать сил не было. Два дня он сидел и смотрел в стену.

Третий день встретил его холодной сыростью и дождем. В сумке остался ломоть хлеба и кусок колбасы, а на пороге хибары устроился кот и лупал золотыми глазищами. Побежал за ним, значит. Приданое хвостатое…

— Пшел вон, — сказал ему Гастон, — ишь, вытаращился. Смешно тебе, да?

Кот отвернулся.

К вечеру сырость забралась под куртку, и Гастон развел огонь в очажке из камней. Дождь обещал небольшую отсрочку — в такую погоду вряд ли кто здесь появится. Зато сумка опустела. Кусок колбасы Гастон приберег на утро четвертого дня.

Должно быть, мышей здесь не водилось, потому что на колбасный запах вновь явился кот и посмотрел выразительно. Мол, я не прочь, хозяин, разделить с тобой скромную трапезу.

— Я сказал, пшел вон! — рявкнул Гастон. Ему, как в детстве, хотелось спрятать кусок за спину и крикнуть «мое». — Кыш, дурень! Я сегодня это съем, завтра потерплю, а послезавтра, глядишь, о жареной кошатине задумаюсь! Ты вон как откормился на наших мышах, в тебе мяса будет побольше, чем в целой колбасине! А шкура на рукавицы просится… Пшел вон, пока цел!

Вот тогда кот и заговорил.

*

— Сгинь, нечисть! — жалобно сказал парень, обретя вновь дар речи. Перекрестился. Подумал, перекрестил еще кота.

— Дурак ты, — сказал кот. — Какая я тебе нечисть? Под холмами, по-твоему, тоже нечисть живет?

— Почем я знаю? Старый священник говорил, что под холмами живут бесы. А новый — что там вообще никого не бывает, а домовые да лесные плясуны просто животные, вроде заморской бебезяны, на людей похожи и слова человечьи бездумно повторяют. Почем я знаю, кто прав…

— Ну и как, бездумно я слова повторяю? — спросил кот насмешливо.

— Да не то, чтобы… А кто ж ты, если не нечисть?

— Слуга госпожи-из-под-холма. — Котище моргнул и нехотя добавил:

— Был слуга.

— Это… — Гастон из угла выбираться не спешил. — Если ты слуга, значит, господином тебя звать не надо.

— Пффф!

— А что, под холмами правда есть целое королевство?.. Прямо под ногами?

— Сейчас, так я все тебе и рассказал.

Несколько мгновений было тихо, только потрескивал, догорая, костерок.

— Правда… уйди. — Попросил Гастон неловко. — Бога ради, иди отсюда. Я тебе плохого не сделал, и ты меня не трогай. Ступай под свои холмы. Я ж тебя и есть по правде не хотел, даже когда думал, что ты просто кот…

— Полудурок!

— Почему?

— Потому что на целого дурака не тянешшшшь! — зашипел зверь, прижимая уши. — Ты что, еще не понял? Я твой должник! Я не могу уйти! Ты жизнь мне спас, дубина!

Гастон икнул и неловко плюхнулся на пол. Зверь подошел, ткнул парня лапой в худое колено, торчащее из прорехи штанов.

— Есть обязательства, — сказал он, — которые мы не можем нарушать. В отличие от людей. У нас есть правила. За спасение надо расплатиться.

— А если ты не.это?

— То никогда не смогу вернуться домой, — сказал зверь с глазами цвета песка под вечерним солнцем или золотого шитья на господской одежде. — У меня, знаешь, тоже был дом.

После этих слов парень не выдержал и разрыдался. Даже у говорящего кота где-то был дом, и тот надеялся вернуться, а у него…

Кот не сочувствовал и не насмешничал. Он пережидал человечьи слезы, словно непогоду, у затухающего очага, подставляя теплу бок со шрамом от собачьих зубов.

К тому времени, как Гастон утер нос рукавом и размазал по лицу последние слезы вместе с пылью, угли успели погаснуть, и в щели вовсю ползла осенняя промозглая сырость. Как ни скверно было у парня на душе, но мерзнуть и голодать уже не хотелось. Он раздул огонь, подкормил его щепками и кинул в очаг остатки хвороста.

— Кот, а кот… — позвал шепотом.

— Ммм?

— А называть-то тебя… как?

— Котом, — сказал зверь сухо.

— И… что же мне теперь делать?.. — спросил Гастон даже не у кота, а у всего вокруг — маленького костра, закопченых камней очага, щелястых стен и деревянных вил в углу. — Я ведь нигде не был толком. Ну, в город пойду, в слуги попрошусь — а кому там нужен еще один крестьянин? Слуга из меня… какой слуга из меня, неуклюжего. Братья всегда говорили — руки не оттуда растут. А, все равно деваться некуда. Пойду завтра в город, может, кто возьмет… Уехать бы. А то встречу своих на рынке, хоть сквозь землю проваливайся. Слушай, кот… — встрепенулся он, — а может, вам в холмах слуга пригодится? С железом работать.

— Нет, — сказал кот. — Ничего хорошего от того не выйдет. А то вернешься, а здесь сто лет прошло, и даже имени твоего не помнят.

— Неплохо бы!.. — заметил Гастон с надеждой. Но зверь промолчал, и парень сник.

— Хоть расскажи немного про ваши холмы… — попросил он шепотом.

Ответа уж и не ждал, но кот все же отозвался.

— Под холмами только начинается дорога, — сказал он приглушенно, словно боясь, что кто-то услышит. — Проходит сквозь них и ведет в земли, навсегда отгороженные от человечьих. Там можно договориться с деревом, оно вырастит тебе дом, и будет радостно встречать после дальней дороги… Там Госпожи и Господа своих земель расплачиваются живой удачей вместо мертвых денег, и если ты угодил им — любое дело будет гореть у тебя в руках. Там нельзя заблудиться своему и нельзя пройти чужаку.

Он осекся.

— А если — не угодил? — спросил парень.

— Тогда, — сказал кот, — однажды можно проснуться в чужой земле, зная, что много лет не будет дороги назад.

Поежившись, Гастон подумал, что уж лучше господин барон — от него хоть известно, каких неприятностей ждать. А милостей лишних от барона не ждали вовсе: лучшей милостью было не слышать про господина барона подольше.

— Навсегда отгороженные от человечьих… — повторил он. — Значит, ваши сюда и не приходят больше? Только… как ты?

Кот приоткрыл было рот. Задумался.

— Редко, — сказал наконец. — Те, кто приходит с поручениями. Ненадолго. Те, кто не угодил господам земель. И… те, кто бежал, спасаясь от их гнева. К счастью, таких мало.

К чьему счастью, Гастон решил не переспрашивать.

Новое утро накрыло землю густым туманом, проникшим даже в хибару. Проснувшись, Гастон осознал за спиной теплый клубок, в ногах — лужу, под боком — сырой холод. С крыши капало, охапка старого сена, служившая постелью, отсырела насквозь. Стуча зубами, он влез в ботинки и попрыгал на месте, чтобы немного согреться.

Сидеть больше нельзя: слезы вылились, еда кончилась, осень набирает силу.

— Кот, а кот… — нерешительно позвал он зверя, который теперь сидел на перевернутой старой корзине и усердно мылся. — Мне бы в город надо подаваться… Может, ты поколдуешь, чтобы для меня хорошее место нашлось?

Кошачья морда изобразила такое презрение — господин барон бы, наверное, позавидовал.

— Если тебе дать меч из лучшей стали, ты им, небось, начнешь гвозди забивать.

Гастон растерялся.

— Это почему?

-…А щит вместо калитки повесишь, — продолжал зверь с наслаждением. — А шлемом будешь воду черпать, как ведром.

— Да почему?

— Потому, что я могу сделать так, что у тебя будет новый дом, лучше прежнего. Чтобы ты стал богат, спал на теплой перине, а не прошлогоднем сене. А ты! Просишь поколдовать на работу! Чтоб тебя взяли плести корзины или коней в трактире обихаживать! Тьфу! — Хвост злобно хлестнул пушистый бок. — Ну как есть полудурок. Может, тебе еще мышь поймать?

— Лучше зайца! — обиделся, наконец, Гастон. — Нашелся умник, обсмеивать. Откуда мне знать, что ты можешь, усатый-хвостатый? Если только говорить — давай я тебя на ярмарке буду показывать? Года не пройдет, богатым стану!

Кот разом стал вдвое больше — так вздыбилась у него шерсть. Звук раздался, подобный шкворчанию масла на перекаленой сковороде. Слов уже не понадобилось.

— Да понял я, понял.

— Я — сказал кот медленно и весомо, — умею — думать. Этому тебя точно не учили. Я знаю о людях больше, чем ты до старости узнаешь. Любое колдовство начинается здесь и только здесь!

И кот совсем человечьим жестом постучал себя лапой по лбу.

-…И этого достаточно, чтобы сделать тебя богатым человеком. Если ты, конечно, хочешь стать богатым, а не чистить годами чужих лошадей в чужой конюшне.

Что такое батрачить на чужих людей, Гастон понаслышке, но знал. Отцовы работники неплохо ели и спали в тепле, но вечерами жаловались на жизнь, а порой рассказывали, каково им приходилось раньше, у других хозяев. Кому-то везло больше — бойкие и ловкие становились слугами у богатеев и даже у благородных. Но везде будет только жизнь хозяйской милостью, годы в чужих домах и ужин, который дает чужая рука…

А ведь Гастон даже не из бойких и ловких.

— Я не хочу быть батраком, — сказал он, наконец. — Но что ты можешь сделать? И… что придется делать мне?

— Слушать меня. — Глаза кота горели. — Исполнять, что я скажу.

— Грабить и убивать не буду! — поспешно сказал парень.

— А рискнуть собой ты готов?

Кот так буравил его взглядом, что Гастон побоялся сознаться в трусости.

-А надо?..

— Там видно будет, — сощурился зверь.

— Ну… это… — Парню было страшно, кто знает, чего ждать от чужака в звериной шкуре. Но чем больше он думал, сколько лет трудов ради своего угла ему предстоит, тем больше понимал — не дожить до собственного дома он боится куда больше, чем хитростей говорящего кота. — Я согласен тебя слушаться, но непотребств никаких творить не хочу.

Тихое «пфе» было ответом.

— Договорились. Теперь вот как. Сегодня ночью ты вернешься к дому и украдешь…

— Не буду я воровать!

-…Свои новые сапоги и свою праздничную шляпу с пером. Это не воровство, это восстановление справедливости. Сапоги и шляпа нужны мне.

— Но зачем?

— Потом ты все увидишь… Да, и еще. Захвати пустой мешок.

*

Господину графу не везло на охоте, и господин граф был зол. Это быстро ощутили на себе слуги, и теперь они ходили бесшумно, шепотом пересказывая друг другу историю господского невезения. Сперва охоту испортила мерзкая погода, в следующий раз словно нечистая сила распугала всю красную дичь, оставив охотникам самых старых оленей и самых тощих птиц, а на последнем выезде у графа лопнула подпруга, отчего конюх едва не лишился головы.

Разумеется, не поэтому странный посетитель проник в замок незамеченным. Но именно поэтому он застал графа в одиночестве. Даже дочь не решалась беспокоить отца.

Недозволенный скрип двери графа даже не столь разозлил, сколь изумил — кто посмел явиться к нему вопреки запрету? Это могло означать беду — или чью-то неслыханную наглость.

-Кто здесь?

-Я нижайше прошу прощения за свою дерзость, за то, что позволил себе побеспокоить господина графа в такое время… — промурлыкал незнакомый голос от дверей.

Кинжал оказался в руках графа словно сам собой. Почему же голос доносится с высоты роста ребенка или карлика? Уродств в своих владениях граф не терпел.

-…но я смею надеяться, что окажусь вам полезен и быть может — быть может! — даже приятен, особенно в такое время…

Незнакомец вышел из теней, деликатно постукивая подковками новеньких сапог. Галантно поклонился, взмахнув перед собой старомодной шляпой, которую украшало фазанье перо. Сверкнул золотым глазом и опустил на каменные плиты мешок — внутри мягко перекатилось нечто, недавно бывшее живым.

-Кот… — сказал ошеломленный граф.

-К вашим услугам, монсиньор… Позвольте мне попытаться хоть немного рассеять ваше совершенно оправданное дурное настроение. Мой господин, барон Карабас, просит засвидетельствовать вам свое совершеннейшее почтение, и в знак почтения он передает для вашего стола этого славного зайца, да окажется он приятен вашему желудку и желудкам ваших домочадцев… — речь здоровенного темного кота, обутого в сапоги и напялившего шляпу, была на удивление правильной и текла непрерывным потоком. Казалось, в эту речь вплетается едва слышное кошачье мурлыканье.

Возмущение графа улетучивалось на глазах, уступая место любопытству. Даже перекрестил пришлеца он скорее из любопытства — проверить, как поведет себя это странное создание.