Читаем Exemplar онлайн бесплатно
Дабы заключение для него стало полегче — ибо он сам себя, без оков, принудил к тому, чтобы X лет оставаться в капелле[117], — Служитель заказал у художника изобразить ему святых отцов древности и начертать их изречения[118], а также некоторые иные назидательные вещи, которые подвигли бы страждущего человека к терпению в превратностях. Но Бог не захотел попустить, чтобы он порадовался этим картинкам, ибо, едва художник набросал в капелле углем древних отцов, у того разболелись глаза, и он их не смог разукрасить. С тем художник откланялся, сказав, что пусть, мол, произведение остается таким, покуда он не поправится. А когда Служитель начал к нему приступать и выспрашивать, сколько же надобно ждать, чтобы он выздоровел, тот отвечал: XII недель. Служитель попросил его поднять упавшую лестницу к намеченным образам древних отцов, потер их ладонями, провел ими художнику по его хворым глазам и сказал: «Силою Божией и святостью сих древних отцов повелеваю я, мастер, вам, чтобы вы завтра днем сюда возвратились, а ваши глаза были совершенно здоровы». И вот, когда настало раннее утро, пришел мастер, радостный и здоровый, и благодарил Бога и Служителя за то, что он выздоровел. Но Служитель приписал сие не себе, а древним отцам, до чьих образов он прикоснулся ладонями.
В это самое время Бог промышлял о нем так, словно разрешал злым духам и всем людям его истязать. Неисчислимо много он тогда выстрадал от лукавых. Принятым [на себя] чудовищным видом, исполненным лютой свирепости, они причиняли ему днем и ночью, и наяву, и во сне столько страданий и горя, что он совсем изнемог.
Раз как-то у него началось искушение, ему ужасно захотелось вкусить мяса, ибо он оставался без него многие годы. Едва он съел мяса и утолил свое желание, пред ним в видении из самого ада вынырнул чудовищный образ и, прочитав стих «Adhuc escae eorum erant, etc.»[119][120], лающим голосом выкрикнул тем, что собрались вкруг него: «Сей монах повинен смерти, и он примет ее от меня». Поскольку же те, что стояли кругом, не желали сего допустить, он извлек огромный бурав и сказал ему так: «Коль не могу теперь тебе сделать другого, то мне все-таки хочется помучить твое тело этим буравом и просверлить тебе рот, причинив ровно столько страданий, сколь велико было твое наслаждение от поедания мяса». С тем и залез он ему буравом в уста. Тотчас у Служителя распухла нижняя челюсть и десны, отек рот, так что его нельзя было открыть, и целых три дня он не мог есть ни мяса, ни прочей еды за исключением того, что ему удавалось всосать через зубы.
Среди прочих страданий имелось три внутренних, которые были для Служителя крайне мучительны. Первое из них приносили с собой неуместные сомнения в вере. На ум ему приходили такие помыслы: как это Бог мог быть человеком, и другое подобное этому. Чем больше он сим мыслям противился, тем больше запутывался. В таком борении Бог попустил ему оставаться целых IX лет: с рыдающими очами и сердцем, взывающим к Богу и ко всем святым о подмоге. Наконец, когда Богу показалось, что время настало, Он полностью избавил его от того искушения, и ему были дарованы Богом великая твердость и просветление в вере.
Иное внутреннее искушение заключалось в беспорядочной грусти. Ему было неизменно так тяжело на душе, словно на сердце у него лежала гора. Отчасти это проистекало вот из чего. Его стремительный отказ [от мира] был таким полным, что его жизнелюбивое естество терпело из-за него великое утеснение. Сия скорбь продолжалось у него VIII лет.
Третье сокровенное страдание было таким. У него появилось искушение, что его душа никогда не спасется, что он будет осужден во веки веков. Как бы он праведно ни поступал и сколько бы ни упражнялся, это ничуточки не поможет, чтобы стать одним из спасенных. Все заранее потеряно для него. Такими мыслями утомлял он свой разум и денно, и нощно. Когда ему нужно было идти в храм или творить какое-нибудь другое доброе дело, тотчас являлась искусительная и печальная мысль: «Ну, и как это поможет тебе послужить Богу? Сие — лишь к проклятию. Тебе не будет спасения. Не приступая, бросай. Ты пропал, с чего бы ни начал». Затем ему думалось: «Эх, что за несчастный я человек! Куда мне деваться? Уйти из Ордена? Не миновать тогда ада. Остаться? Все равно не будет спасения. Ах, Господи Боже! Было ль кому-то когда-нибудь хуже, чем мне?» И тогда стоял он погруженный в себя самого, издавая глубокие вздохи и проливая слезы. Бил себя по сердцу, со словами: «О, Боже! Неужели мне не спастись? Не грустно ли это! Что здесь, что там мыкаться! Горе мне, что я рожден моей матерью!»
