Читаем Ева и Серая Шейка онлайн бесплатно

Недавно, перебирая набитые разным хламом ящики старого шкафа, обнаружил «Спички хозяйственные», сделанные в далеком 1985-м году на Спичечно-мебельном комбинате (СМК) «Гигант» г. Калуга. Гост 1820-85.

Коробка большая – 8х9х5 см. Сколько в ней было спичек, точно не знаю, но, наверное, две тысячи, а может быть и больше. На коробке указана цена – 20 копеек.

Поинтересовался – сколько сегодня стоит коробок самых простых спичек. Посмотрел в интернете – один автор пишет: «…в разных торговых точках цена разная. В одной – одна, в другой – другая, в третьей – третья». Второй автор сообщает: «…по предварительным прогнозам, коробок спичек может стоить в 2019 году больше 4 рублей…», а третий написал: «В нашем магазине их стоимость 15 рублей уже три или четыре года. В упаковке 10 коробков. Но вот качество оставляет желать лучшего. Бывает сера плохая, либо спички тонкие, ломаются, либо вообще на спичке нет серы».

Стало интересно, а выпускают ли сегодня что-либо похожее на спички, сделанные в СССР?

После долгих поисков нашел в сети объявление: Продаются две коробки спичек «Спички хозяйственные» ГОСТ 1820-85 СМК «Гигант» г. Калуга, Винтаж* СССР. Цена 680 рублей.

Правда, так и не смог определить, кто их теперь выпускает, поскольку СМК «Гигант» уже не существует.

Краевед Кирилл Сальников, изучающий историю Калуги и области, пишет в интернете: «В Советское время Калугу узнавали по трем брендам – Циолковский, спички и водка. С Циолковским все хорошо – достраивается 2-я очередь Музея Космонавтики. Водки, как и водочного завода, больше нет – Ликероводочный завод «Кристалл»

в Калуге – уничтоженный и забытый. Он исчез уже во времена Путина и Артамонова, относительно недавно. А вот «Спичка» исчезла раньше, вместе с другими калужскими заводами. Что убило Спичку сказать трудно – с одной стороны, спички сейчас почти не нужны, их заменили зажигалки, а с другой в Балабаново еще много лет делали спички, а затем модернизировали производство и перешли на выпуск другой продукции…

Немного истории. Спичечно-мебельный комбинат «Гигант» был запущен в 1931 году.  Перед войной каждая десятая советская спичка изготавливалась в Калуге. После войны производство восстановлено лишь к 1949 году. До 90-х годов были выпущены миллиарды спичек в коробках самого различного дизайна. При комбинате существовал даже целый музей. …Производились и специальные спички для охотников и военных».

…Я проверил спички, которые нашел в шкафу. Сохранились они прекрасно, горят отлично. Короче, товар с маркой «Сделано в СССР» и через 35 лет хранения в старом шкафу оказался прекрасным…

P.S. Много лет я увлекался коллекционированием почтовых марок, а потом стал собирать и спичечные этикетки. Правда, длилось это увлечение недолго. Филуменистом я так и не стал, а коллекцию спичечных этикеток подарил мальчику из своего подъезда.

P.S. Новогодняя находка! 04.01.20 года нашел в ящике коробок спичек, выпущенных спичечной фабрикой г. Барнаул в 1976 году – 44 года назад. В коробке 60 шт. ГОСТ 1820-69. Цена 1 копейка. Прекрасно сохранились и отлично горят! См. картинку.

==============

* Винтаж – любые предметы обихода прошлого в современной интерпретации

Некоторое время назад вспомнил о знаменитых наших ножницах, которым по самым скромным подсчётам исполнилось как минимум 80 лет, если не гораздо больше.

Где и когда они были изготовлены, я не знаю. На них есть маленькое клеймо, расшифровать которое даже с помощью сильной лупы мне не удалось.

Обнаружил я наши ножницы недавно совершенно случайно у сына в ящике с разными инструментами. Оказалось, что он давно использует их, как ножницы по металлу, хотя много лет назад они резали только ткани.

Мне кажется, что в каждой семье есть какие-то старые предметы, к которым люди настолько привыкли, что не представляют себя без них. Это могут быть часы-ходики с гирькой, табуретка, нож, сахарница из мельхиора, простой тяжелый утюг и многие другие предметы.

У нас, кроме знаменитых ножниц, до сих пор сохранился обычный столовый нож, который моя тёща в конце 60-х годов нашла в цветнике под окнами ( в Алма-Ате мы жили на первом этаже). Лезвие ножа за 60 лет сточилось почти полностью. Им давно никто не пользуется, но он бережно хранится, как память о Средней Азии…

Жалко выбрасывать.

…Моя тётя, Беликова Екатерина Николаевна, у которой я воспитывался, была известной в городке портнихой, или как говорили раньше «модисткой».

Она работала в городском «Ателье» закройщицей, заведовала пошивочным цехом. В тяжелые военные и послевоенные годы работала не только в «Ателье», но и вечерами дома.

Электричества на нашей улице тогда не было. Работала тётя при свете «каганца» (в блюдце с маслом горел фитилёк из ваты) или керосиновой лампы.

Шила тётя любые вещи – от красивых шелковых  или  батистовых блузок местным модницам, до простых бурок горожанам и сельчанам.

Перелицовывала старые пальто и куртки, шила платья, юбки.  Портниха она была, как говорят, «от Бога».

Я и сейчас, через 80 лет, как наяву, вижу её утомленное лицо, очки, приподнятые на лоб, которые она постоянно искала по всей квартире, пока я не подсказывал ей:

– Тётя Катя! Они у вас на лбу!

Сантиметр на шее, лекала из картона, коробочка с мелом, булавками и большие ножницы на столе. Она всегда работала только ими, особенно с тяжелыми и грубыми тканями.

Эти ножницы хорошо запомнились мне ещё и потому, что во время войны и оккупации Корочи немцами (июль 1942 – февраль 1943), когда парикмахерская в городе не работала, тётя стригла меня ими рядами, «как овцу».

Ножницы были очень острые. Примерно раз в месяц, а может быть реже, на нашу улицу приходил пожилой мужчина по имени Кузьмич и прозвищу «точило».

Он носил на спине точильный станок с большим деревянным колесом, как у пряхи, и набором круглых наждачных камней на валу. Работал станок по такому же принципу, как ножная швейная машина.

Кузьмич останавливался у каждого дома, стучал в калитку или окно и громко кричал:

– Хозяйка! Хозяюшка! Ножи, топоры, ножницы точим!

Дойдя до калитки нашего дома, он кричал, обращаясь персонально к тёте Кате, как давней знакомой:

– Николавна! Катюха! Неси свои ножницы! Точить будем!

Такое обращение к моей тёте он позволял себе возможно потому, что она всегда приглашала его к себе в ателье точить ножницы.

Если тётя считала, что ножницы пора точить она посылала меня с ними на улицу к Кузьмичу. Сколько он брал за работу я не помню.

Я любил смотреть, как он ловко работает, вращая с помощью педали большое колесо станка, и как из-под лезвия ножа или ножниц вылетает большой сноп искр.

После смерти тёти Кати этими ножницами никто не пользовался и в 1976 году они оказались у меня, а затем у моего сына…

В середине 80-х годов в составе Центральной Военно-врачебной комиссии Минобороны я проверял состояние лечебно-профилактической и экспертной работы в Московском военном округе.

Проверили окружной военный госпиталь в Подольске, гарнизонный госпиталь в  Калинине (теперь Тверь) и прибыли в Горький (теперь Нижний Новгород).

Вместе с нашей комиссией по гарнизонам ездил офицер, занимавший ответственную должность в 19 Военно-врачебной комиссии Московского военного округа.

Так уж получилось – в гостиницах я жил с ним в одном номере. Во избежание ненужных разговоров и вопросов я не буду называть его настоящую фамилию, имя и отчество. Назову его просто «N». Он был гораздо старше меня и обращался ко мне не иначе, как «Толик», хотя я был членом комиссии, проверявшей и его работу в том числе.

«N» был прекрасным человеком, опытным врачом, участником Отечественной войны, отлично знавшим военно-врачебную экспертизу военнослужащих. Пользовался большим авторитетом среди врачей округа, но … имел один весьма существенный недостаток – любил хорошо выпить.

В штабе округа и медицинской службе хорошо знали о его пагубном пристрастии, но не спешили с увольнением из армии, учитывая его огромный опыт, как клинициста, организатора и эксперта.

После окончания проверки гарнизонного госпиталя Городской военный комиссар устроил нам экскурсию на Горьковский автозавод.

По пути с завода в гостиницу (мы ехали в одной машине) «N» забежал в Гастроном, купил две бутылки водки «Московская», три банки рыбных консервов «Килька в томате», булку черного хлеба и несколько плавленых сырков «Дружба» или «Волна».

Я понял, что «ужинать» сегодня мы будем не в ресторане гостиницы, а в своём номере, и не ошибся. «N» попросил меня не ходить с остальными членами комиссии на ужин в ресторан, а «посидеть» с ним. Из-за уважения к нему я согласился, хотя пить с ним водку не собирался, поскольку всегда плохо переносил алкоголь.

Наступило время ужина. «N» достал из портфеля бутылку водки, хлеб, сырки и консервные банки.

– И как Вы думаете их открывать?– спросил я, указав пальцем на банки.

– Очень просто,– улыбнулся он и достал из портфеля небольшой красивый перочинный нож. – Я пользуюсь им много лет. Прекрасный нож. Ибо, как говорят Made in USSR

«Сделано в СССР», с душой. Всё предусмотрено. Посмотри, сколько в нем приспособлений. Штопор, ножницы, консервный нож, два лезвия, отвертка, шило и даже зубочистка…

– Да-а-а… удивился я. – Вот это нож! Какая прекрасная вещь!

– Нравится? – спросил он.

– Очень…

– Давай двадцать копеек.

– Зачем? – не понял я.

– Давай быстро монету, пока я не передумал.

Я достал кошелёк, нашел монету и подал ему, не понимая толком, что он решил. Он взял монету и произнес:

– Этот нож мне очень дорог, но я дарю его тебе. Он – твой…

– А двадцать копеек здесь причем? – спросил я.

– Таков обычай! Ты что, не знал о нем?

– Нет…

– Будешь знать, Толик. Когда тебе дарят нож, ты обязан дарителю дать любую монету, иначе у тебя с этим ножом обязательно будут большие неприятности. А теперь давай выпьем за то, что я потерял, а ты приобрел. Наливай…

Прошло уже много лет, а перочинный нож, подаренный мне «N» в городе Горьком, я храню до сих пор. Потерял только где-то зубочистку. Но она мне теперь и не нужна – зубов уже давно нет… одни протезы.

К глубокому сожалению «N» вскоре после увольнения из армии ушел из жизни – рак легкого.

Светлая ему память!

История ухода в религию молодого мужчины, которую я хочу рассказать, подлинная. Я только изменил имена героев, не указал название посёлка и железнодорожной станции, чтобы лишний раз не травмировать ещё здравствующих далеких  родственников.

При рождении его назвали Алексеем, но в жизни он для всех был просто Лёха. Родился он от второго брака отца младшим ребенком. Старшим был брат Степан. Росли ребята в семье преподавателя физкультуры и санитарного врача.

Подавляющее большинство населения посёлка работало на Южной железной дороге. В молодости отец Алексея работал преподавателем физкультуры в школе (окончил физкультурный техникум в Харькове). Но когда стало трудно работать на спортивных снарядах – перешел на работу на топливный склад. Отпускал жителям посёлка уголь и дрова.

Мама Алексея, Галина Михайловна, после окончания санитарно-гигиенического факультета Харьковского мединститута работала главным врачом районной санитарно-эпидемиологической станции.

Никто в их семье не считал себя верующим. Церковь Покрова Пресвятой Богородицы   (построена в 1900 году) была практически рядом с домом, у железнодорожного вокзала, но никто из членов семьи туда никогда не ходил.

Во время войны и оккупации посёлка немцами церковь некоторое время работала, но когда пришли наши войска, её снова закрыли. Батюшка и другие церковнослужители исчезли. Говорили, что их арестовали, но, правда это или нет, никто в посёлке не знал.

Половину церкви оборудовали под кинотеатр, а вторую половину заняли под колхозное зерно и сахарную свеклу. Недалеко от посёлка (до войны и после её окончания) работал крупный сахарный завод. Колхозы района специализировались на выращивании сахарной свеклы.

По традиции церковные праздники в доме отмечали, как и все жители посёлка. На Пасху бабушка пекла вкусные куличи, красила яйца. На Троицу украшали комнаты зеленью.  Икона висела только в комнатке бабушки. Никто, кроме неё, в семье не молился.

После окончания школы Алексей поступил в химико-технологический техникум. Окончил его и был призван в армию. Попал в учебную дивизию, где готовили пополнение для «ограниченного контингента советских войск», находившегося в Афганистане.

Поскольку тогда ещё шла война в Афганистане, родители Алексея боялись, что после завершения учебы его могут отправить на войну, но он попал в авиационную часть недалеко от Воронежа.

По окончании срочной военной службы он вернулся в свой посёлок и женился на девушке, с которой познакомился ещё во время учебы в техникуме. Звали её Леной. Родились двое детей – сын Вячеслав и дочь Настя.

Алексей устроился на своей станции мастером по ремонту железнодорожных кассовых аппаратов. Он хорошо разбирался в технике. Ездил по близлежащим станциям по вызовам начальников вокзалов.

В школе, техникуме, в армии, на работе он всегда был активным общественником, состоял в комсомоле, но в партию не вступал, и никогда религия его не интересовала.

Отец Алексея был убежденным атеистом, членом КПСС. Когда я однажды приехал к ним в гости и после ознакомительного похода в храм спросил его (просто ради любопытства):

– Андрей! Ты хоть один раз ходил в церковь?

Он с удивлением посмотрел на меня и ответил:

– Во-первых, я коммунист. А во-вторых, я не ходил, не хожу и никогда туда не пойду!

Я спросил его, почему у него такое отношение к церкви? Сам я в то время был офицером, членом КПСС и тоже церковь обходил стороной по понятным соображениям. Он посмотрел на меня и сказал:

– Я живу в этом поселке всю жизнь. И никогда, ни одного дня не видел нашего попа и других священнослужителей трезвыми. О какой вере в Бога может идти речь!?

Больше на эту тему мы с ним никогда не разговаривали.

Но, как говорила моя тётя: «Горе не надо искать, оно вас само найдет…»

Однажды Алексей с товарищами возвращался с вызова домой на электричке. Пассажиров в вагоне было немного. Чтобы как-то убить время Алексей и его друзья играли в карты.

Внезапно Алексей почувствовал острую боль вверху живота. Было такое ощущение, что в живот ударили острым ножом. Он побледнел, согнулся. Боль отдавала в область сердца и левое плечо.

Сразу потемнело в глазах, все окружающие его друзья, пассажиры куда-то поплыли. Он чувствовал, что ещё секунда, и он потеряет сознание. Вдруг появились в каком-то тумане и тут же исчезли лица жены, детей.

«Только бы не умереть в вагоне… Только бы доехать домой…», –мелькали в мозгу мысли, и он снова проваливался в темноту.

– Лёха! Что с тобой!? Тебе плохо? – вскрикнул один из его товарищей.

– Ложись на сиденье! Может, отпустит!?

Они помогли ему лечь, подложили под голову чемоданчик и сумку с инструментами, кто-то снял пиджак. Вытерли пот на лице, шее, расстегнули ворот рубашки.

Но боль не отступала. Лицо Алексея становилось серым, липким от обильного пота. Поняв, что все не так просто, один из товарищей Алексея крикнул другому: