Читаем Et ego te онлайн бесплатно

…Не плачь, я боли не боюсь — ее там нет. Я больше, может, не вернусь, а может Я с тобой останусь… Останусь пеплом на губах, Останусь пламенем в глазах, В твоих руках дыханием ветра. Останусь снегом на щеке, Останусь светом вдалеке Я для тебя останусь Светом… Город 312 «Останусь»

Et ego te (лат.) — И я тебя

Все истории любви начинаются одинаково.

Так он сказал мне тогда, коротко кивнув, будто встряхивая старую копилку с воспоминаниями.

Все истории любви начинаются одинаково… и наша началась так.

Тогда я не хотела его слушать. Я просто не была готова его услышать. Для женщины, прожившей жизнь с одним мужчиной, отдавшей ему эту жизнь, признания такого рода были сродни удару в спину. Звучит тривиально, как можно подумать, но это то, что я ощутила тогда. Меня предали.

Думаю, он просто почувствовал что-то. Кого-то? Я не знаю. Только это что-то стало толчком к признанию, перевернувшему мой мир. Возможно, я бы никогда не узнала о ней, о них… о Боже, иногда я думаю, что он жил с этим всю жизнь и молчал! И тогда жалею, что моя память не так избирательна, как у других людей моего возраста.

Сейчас, спустя год после его кончины, я все еще пытаюсь его понять. Не простить, нет, я простила его еще до того, как он закончил вспоминать. Но я пытаюсь осмыслить то, о чем он рассказал.

Я все еще верю, что моя любовь к нему поможет принять его любовь к ней.

I 68 символов для русского языка. 167 для английского. Она всегда писала смс на латинице. Даже если ее сообщение состояло из одного короткого «нет». Или такого же короткого «да». Хотя «да» все-таки встречалось гораздо реже, чем «нет». Она не была врединой или помешанной. Она была собой. Любила засиживаться в интернете допоздна, покупать самой себе тюльпаны, и гулять с ними по городу. Она любила общественные мероприятия, митинги и агитации — большие скопления людей, их энергию и силу. Любила теряться в них, знакомясь без труда, слушая с интересом их претензии и проблемы и наравне со всеми выкрикивая агитационные слоганы так, как если бы сама в них верила. В ее сумке можно было найти все, что угодно. Если хорошенько покопаться. С год или около того там на условиях ПМЖ уверенно обосновался старенький Nikon со съемным объективом и пачка фотопленки, которой всегда не хватало. Фотоаппарат был раритетом, до этого принадлежавшим ее отцу. Она любила Nikon как воспоминание о нем, любила старый запах его корпуса и мелкие трещинки на кольцах объектива. И ей нравилось возиться с пленкой, нравилось слушать жужжание колесиков, сматывающих ее обратно в барабан после каждого 36 кадра. И, конечно же, нравилось фотографировать. Пожилую пару на скамейке с переплетенными, покрытыми морщинками, руками, слепую дворняжку с выводком щенков в подвале ее дома или солнечные блики в листьях деревьев — все то, что вызвало в ней отклик эмоции. Но еще большее удовольствие ей доставляло самой проявлять фотографии. В ванной, за закрытой дверью, как учил ее отец — из раствора в раствор, немного терпения, а потом на прищепку, и сушить, как белье после стирки. За все время у нее набралось порядка двадцати альбомов. Но она считала, что это ерунда. Потому что хотела собрать действительно выдающуюся коллекцию. Она хотела выставляться и будить в людях те же эмоции, что они будили в ней. Я видел их все. Все до единого. Потом, гораздо позже, их увидели и другие. Как она и хотела. Более пятнадцати выставок за шесть лет. Мне хотелось думать, что это доставило бы ей удовольствие. И если бы она могла, то сказала мне спасибо, как всегда чуть заметно вытянув «а». Она была настоящая. Живая. Особенная, если угодно. И я любил ее за это. Но это чувство пришло не сразу. Не было всполохов на небе, знамений и замирания сердца при первом взгляде. Если быть честным до конца, она не была тем типом девушек, которые мне нравились. Слишком высокая, слишком худая, слишком активная, слишком кудрявая… слишком… слишком… слишком… но именно эти «слишком», как мне думалась потом, и сыграли определяющую роль. Она была другая. Без жеманностей, уловок и кокетства. Прямая и непреклонная в своих желаниях, она никогда не отступала от задуманного. И, о, да, могла с легкостью отменить наше свидание, если находилось что-то слишком важное, чтобы откладывать на потом. И все же она меня любила. Своим, особенным слишком сложным сердцем. И я знал это так же точно, как то, что по утрам она никогда не завтракала. Но все это было позже, гораздо позже. Иногда я думаю, что виной всему моя непреклонная вера в ее правоту. Да, я всегда ей уступал. Злился, кричал, даже уходил, но всегда уступал. Она обладала той удивительной силой убеждения, которая разбивала в пух и прах мои доводы и уверенность в собственной правоте. В тот раз я тоже уступил ей. Можно ли меня за это винить? Они говорили нет. Ее друзья, семья — все те люди, которые, так или иначе, знали и любили ее. Они говорили, что в том не было моей вины. Я согласно кивал, но внутри был убежден в обратном. Я думаю так и сейчас. Я думаю, что должен был хоть раз в жизни настоять на своем. Именно в тот раз настоять на своем. Тогда, возможно, все было бы по-другому. Но я не могу знать этого наверняка, не так ли? II Мы не были одного поля ягодами. Даже круг общения — а ведь наше знакомство было чистой случайностью — нельзя назвать общим. Да, была пара друзей, с которыми мы иногда собирались по субботам, пили пиво и разговаривали за жизнь, но ничего более. На такие встречи она всегда опаздывала — у нее, конечно же, уже тогда были какие-то свои дела. Но ребята относились к этому снисходительно, потому что она была веселой, жизнерадостной и всегда таскала с собой ворох историй, приключившихся с ней за неделю. Она говорила очень быстро и эмоционально. Это еще одна ее особенность. Стенографировать речь четко поставленными литературными фразами, приправленными энергичной жестикуляцией. Сколько я ее помню, она всегда была в центре внимания. Она любила внимание. И я ревновал. Все то время, что мы были вместе, я жутко ревновал. А она никогда не ревновала меня. Однажды из-за этого я даже чуть не совершил глупость… но я был молод и мне никогда так не хотелось почувствовать, что она нуждается во мне не меньше, чем я в ней. Поставь меня, молодого и рьяного, в ряд с еще дюжиной таких же парней, помешанных на футболе и сексе, и поймешь, что я имею в виду. Я не был кем-то выдающимся, у меня не было золотой медали за окончание школы, не говоря уже о красном дипломе. Зато у меня был целый набор вредных привычек. И бездонная пропасть эгоизма. И, тем не менее, она выбрала меня. Не сразу, конечно, но выбрала. И, в то время, когда я уже был готов носить ее на руках, она открывалась медленно, как цветок на рассвете. Она испытывала меня, пробовала, терзала и мучила, а я привязывался все сильнее и сильнее. Сейчас мне сложно сказать, когда я перешел ту черту, за которой понял, что не могу без нее жить. Помню только, что она почувствовала это сразу. Поняла по моим глазам, а может быть, просто привыкла сама и почувствовала, что готова довериться. Не знаю, да и важно ли это теперь? Единственно, что важно, было потом. Я знаю, это ранит тебя, и потому прошу о прощении… я надеюсь, ты поймешь меня… то время, проведенное с ней, было самым счастливым в моей жизни. В ту субботу она тоже опоздала. Влетела в комнату как ураган, со своей неизменной бездонной сумкой и упаковкой баночного пива. Ей даже не нужно было ничего говорить, чтобы привлечь внимание окружающих. Бросила вещи на диван, улыбнулась, и начала что-то тараторить. Ребята смеялись. Сейчас я думаю, они совсем не вникали в то, что она говорила — их больше забавляло то, как она говорила. И я смеялся с ними. Не было интереса, не было влечения. Тогда у меня были отношения с девушкой из нашей компании. Мне было хорошо в ее обществе, и тогда я не думал, что через месяц порву с ней ради другой. Ради Нее. Все началось с того разговора на балконе. А, может быть, и не с разговора, может быть, все началось с одной сигареты, которой она меня угостила. Ведь разговор был потом, но сначала была сигарета — тонкая девчачья сигарета со вкусом ментола. И фирменная Бартоновская зажигался а-ля «мертвая невеста». Никаких страз, никаких висюлек — только тонкий черный корпус, на поверхности которого были выскоблены черты грустного женского лица. Большие глаза, потерянный взгляд и круги под глазами. Идея и сама зажигалка мне понравилась, но женское лицо было страшным. Я сказал ей об этом до того, как она призналась, что сама его сделала. Думаю, тогда она впервые обратила на меня внимание. Обратила внимание на то, что я не боялся сказать правду, не боялся настоять на своем, если мне что-то нравилось или не нравилось. В отношении нее, это был первый и последний раз, когда я «выиграл забег». Через месяц или около того, она ее потеряла. Или сказала, что потеряла. Я купил ей другую. Она так же что-то нацарапала на ней, но я уже не помню, что именно. Этого я уже не помню. III Мы снова встретились на следующей неделе. В субботу. И виделись так каждую субботу на протяжении месяца или около того. Как-то сами собой в середине вечера вдруг оставались на балконе вдвоем. И разговаривали. Сначала неловко, подбирая темы, мы подолгу молчали. Но чем больше общих интересов обнаруживалось между нами, тем более оживленно я себя вел. Наверное, в ее глазах я выглядел до невозможности глупо. Но ничего не мог с собой поделать. По прошествии пары таких встреч, я стал замечать за собой, что болтаю без умолку, пытаясь произвести на нее впечатление, вызвать ее улыбку. Я ждал ее реакции и делал все, чтобы она была положительной. Но чем больше я открывался, тем сильнее закрывалась она. Тогда она только молчала. Говорил я. Она курила и, молча, слушала меня, изредка кивая головой в знак согласия или протеста. Иногда я видел, что она изучала меня глазами, пытала, я бы сказал, и никогда не отводила взгляд, если я замечал его. От этого мне всегда становилось неловко. Впервые в жизни девушка вызывала во мне неловкость. Как-то раз, когда мы сидели в комнате вместе со всеми, я поймал себя на том, что разглядывал ее лицо. Я следил за ее мимикой во время рассказа, за движениями ее рук или тем, как она открывала банку с пивом и делала глоток. Я чувствовал интерес, который креп с каждой проведенной рядом с ней субботой. Понимал ли я тогда, что потихоньку влюблялся? Думаю, нет. Думаю, тогда я не думал не только об этом, я вообще ни о чем не думал. Я долго не мог решиться попросить номер ее телефона. Мне было страшно услышать отказ, так холодно она держалась рядом со мной. И в ту субботу, когда я все-таки решился, она не пришла. Так же, как не пришла и в следующую субботу, и в следующую за следующей. Я тосковал. Не могу передать словами, как я тосковал. А потом кто-то из ребят сказал, что ее отец умер. Что-то с почками. Тогда я все понял. И нашел ее сам. Не ее телефон. Ее саму. Я пришел к ней домой, не зная, что скажу или сделаю. Я просто хотел ее видеть. Она была спокойна и молчалива как всегда, когда мы оставались вдвоем. Ее мать, я помню это достаточно хорошо, плакала на кухне. Именно тогда я впервые увидел у нее в руках Nikon, прежде чем он навсегда перекочевал в ее сумку. Она не плакала. Или, может быть, я просто не видел, как она плакала. В этом нельзя быть уверенным наверняка. Как бы там ни было, мы так же молча, как всегда стояли у нее на балконе и курили. В тот день она извела всю пачку — прикуривала одну за другой, пока не осталось ни одной сигареты, которую можно было бы поджечь и прилепить к нижней губе. Спустя какое-то время мне удалось отучить ее от этой вредной привычки — из меня она выбила ее спустя два месяца знакомства — но не совсем. Иногда, когда она нервничала особенно сильно или ее мучили кошмары, сигарета была единственным успокоительным. Я оскорблялся, но терпел. О, я мог бы стерпеть многое, только бы она была моей! И она была. Не вся она, но какая-то ее часть. Та часть, которая все-таки решилась довериться, была моей. В остальном же ее сложном «Я» была только она и ее интересы. Ее желания, ее мечты и ее фотографии. Мне было сложно. Бог знает, сколько раз я порывался уйти, бросить все, но не мог. Физически не мог. Уже не мог представить себя без нее. IV Мне пришлось пересмотреть всю свою жизнь. Даже не знаю, почему тогда я с такой готовностью стал работать над собой, ломать свои привычки, представления о мире, поведение. Все-таки 20 лет это не возраст для переосмысления жизни. Но она так не считала. Я проводил с ней все свободное время, водил в Иллюзион по пятницам, покупал ее любимое плодовоягодное, смотрел скучное авторское кино. Я до сих пор считаю его скучным. Но она об этом никогда уже не узнает. Ее мама приняла меня не сразу. И в том не было моей вины. Я так думаю. Была ее безмерная усталость и боль от потери мужа. Поэтому она не водила меня домой… первое время. По-крайней мере, когда ее мама была дома. Ты удивишься, но я не добивался от нее близости. Пожалуй, я до сих пор вспоминаю об этом как о нонсенсе, как о чем-то невероятном. Но ты знаешь меня, как никто другой. Ты была рядом со мной всю жизнь, ты родила мне двоих детей, и ты… так похожа на нее! Но он не сказал этого. Я видела, как он хотел сказать это, но не сказал. Ты не сказал мне, что никогда не любил Меня, но любил Ее образ во мне, все то, что напоминало тебе о ней — мои кудрявые рыжие волосы, длинные стройные ноги и миндалевидные глаза. После нашего разговора — прости, у меня не было шанса извиниться — я перебрала все твои вещи. И нашла Твои альбомы. ЕЕ альбомы, которые ты выдал за свои. Среди них был один, который ты мне не показывал. Там были ваши общие фотографии. Она в ворохе простыней, ты в старом кресле качалке, вы оба курите на балконе — выцветшие черно-белые фотографии. И еще одна, цветная, официальная — та, на которой вы стоите у Кольцовского фонтана. Двое молодых… и да, счастливых людей. Это был июнь, и вы оба были в тополином пуху. 06.06.2006г. Там была подпись. Да, мы действительно очень похожи. Ты сделал ей предложение? Я знаю, что она ответила согласием. Так же как я, спустя семь лет, она сказала «Да», чуть протянув гласную. Не думала, что мне будет так больно думать об этом, говорить об этом, ЗНАТЬ это. Да, я предложил ей стать моей женой. И я опять долго решался. Почти полгода. Но дело было не в том, что я боялся — хотя волновался, конечно, невероятно. Дело было в том, что я ничего не мог ей предложить. Жить с моими родителями в двушке или с ее переживающей депрессию матерью было выше моих сил. Но у меня не было денег на квартиру, даже на комнату. Тогда, с моим заработком, я не мог себе этого позволить. Я никогда не говорил ей об этом, но она читала между строк. Она всегда знала, о чем я думал, словно мои мысли лентами кружились вокруг меня. Бегущие строки моих проблем, выпущенные на волю и бесцельно тыкающиеся в поисках правильных решений. Доступных решений. Тогда я сказал о моем намерении жениться на ней, но мы так и не подали заявление. Об этом я тоже жалею. Сейчас, спустя столько лет я думаю, что справился бы со всеми проблемами, если бы она была рядом и поддерживала меня. Я бы справился со всем на свете, но… ничего этого не было. Она согласилась, она была рада знать, что я рядом, она была рада мне доверять. Спустя почти два года, как мы стали встречаться, она только училась доверять мне! И я любил ее за это еще больше. Она считала меня надежным. Я и был таким для нее. Всегда был. А потом заболела ее мать. Сгорела на работе. И ее отправили в принудительный отпуск без конкретного указания срока. Так она все объяснила ей тогда. Собрала вещи, те деньги, что у нее были, и уехала на все лето к сестре в Нижний. Иными словами, вместо того, чтобы честно признаться дочери в том, что ее уволили, она убежала с тонущего корабля своей семьи. Наверное, ей это было нужно больше, чем поддержка собственного ребенка. Я не знаю, да и какое это имеет значение, если спустя два дня я перебрался к ней жить. Конечно, все это было только на лето, но спустя неделю я уже не сомневался в том, что она будет моей женой. Она не готовила мне обедов и ужинов, не приносила кофе в постель. Нет, ничего этого не было. Мы делали все вместе. Мы просыпались в одно и то же время, она ставила чай, а я спрашивал, хочет ли она чего-нибудь на завтрак? Она качала головой, улыбалась и делала мне бутерброды. А вечером, когда она действительно была голодной, мы готовили вместе. И ужинали тоже вместе, разговаривая ни о чем. В то время она работала в местной газете, и почти не нуждалась в оставленных матерью деньгах. Да, на мой взгляд, платили ей очень мало, но зато у нее был безграничный доступ к интернету и старым архивам. Тогда она впервые стала задумываться о собственной фотовыставке. Я поддерживал ее в этом. Я поддерживал ее во всем. И даже когда она сказала мне, что выиграла учебный гранд в Лондон, я поддержал ее. А что еще я мог сделать? У нее появилась возможность выучиться фотографии, отшлифовать свое умение, талант до профессионального уровня и реализовать себя в любимом деле. Даже если я встал против, она бы ни за что не отказалась от поездки. Последующие годы я заставлял себе так думать, что бы хоть немного унять эту боль. Я… поддержал… ее…