Читаем Эссе Хоме онлайн бесплатно

История наша начинается до огорчения банально — а именно в магазинной очереди…

Был слякотный ноябрь. Что-то около семи часов вечера. За окнами металось крошево снега пополам с дождем, холодный воздух, влетая в хлопающие двери, смешивался с теплым человеческим дыханием, густел и серо-грязным туманом нависал над месивом из людей, сумок и ожидания.

В таком обрамлении мы и застаем нашего героя — Бориса Сергеевича Одихмантьева.

Что сказать о нем… Средний рост, средний возраст — лет тридцать с небольшим, пальто, шляпа, портфель и пустая пока еще хозяйственная сумка. Рисуя его портрет, художник употребил бы много коричневой и серой красок.

Впрочем, лицо Бориса Сергеевича было по-своему привлекательно, но чтобы узреть сей факт надо было приглядеться, а в очереди, кто же приглядывается? Все угрюмо смотрят в затылок впередистоящего и столь же угрюмо молчат. Таков обычный порядок вещей, однако в представленный ноябрьский вечер он оказался нарушенным — за спиной нашего героя звучали два женских голоса:

— Написала я заявление, написала, — прорезался первый, высокий со слезой. — Уж месяц прошел и что толку? Говорят: ждите, ищем. А я, Надежда Григорьевна, по глазам вижу — смеются. Мол, куда ты дура лезешь. Брат у тебя взрослый мужик, холостой… Где-нибудь любовь крутит…

— А хоть бы и крутит, — второй голос был степенней, рассудительней. — Пусть его. Может жизнь наладит. Семью создаст.

— Какая семья! Он же тюфяк — тюфяком… Сколько уж лет на титаномагниевом комбинате, а все мастером, даже не старшим. А ведь диплом с отличием. От него дома — пользы, как от козла молока… И ведь не хотела я его отпускать в это "Раздольное". Не хотела. Сердцем беду чуяла. Верите, Надежда Григорьевна, как он вернулся — я к нему, а он… точно меня и нету. Неделю, как в воду опущенный ходил, а потом пропал…

Тут Борис Сергеевич невольно оглянулся. Женщины, одна с покрасневшими глазами на милом, чуть простоватом лице, и другая — ростом пониже и годами постарше, разом замолчали, посмотрев на него с откровенной враждебностью.

Герой наш сконфузился и, обругав себя за неэтичный поступок, принял первоначальную стойку. И пока он медленно движется вдоль прилавка, внутренне готовя себя к тому восхитительному моменту, когда можно будет сказать продавцу: "Дайте мне пожалуйста…", автор берет слово дабы объяснить некоторую странность его поведения.

Нет, не страдал господин Одихмантьев чрезмерным любопытством, как это может показаться из вышеприведенного эпизода. Не страдал. Скорее уж наоборот. И единственная причина, заставившая его обернуться к женщинам, заключалась в слове "Раздольное". Дело в том, что в школе, где Борис Сергеевич преподавал математику, произошел аналогичный случай — у учительницы пения так же таинственным образом исчез брат — работник все того же титаномагниевого комбината. И натурально, через неделю после возвращения из упомянутого дома отдыха.

Вот так. Ни более, ни менее. И теперь, когда все встало на свои места и эпатажный поступок героя получил должное объяснение, автор считает свою миссию законченной, тем более, что Борис Сергеевич уже успел сделать необходимые покупки, вышел из магазина и торопливо двинулся к автобусной остановке. За ним, читатель.

За ним!

Будучи холостяком, Борис Сергеевич одиноко проживал в однокомнатной квартире на пятом этаже пятиэтажного дома. Дом тот был старый, еще хрущевской застройки, естественно без лифта и, что тоже естественно, при полном отсутствии звукоизоляции. Два эти фактора, сами по себе далеко не радостные, в случае с нашим героем имели дополнительный горький привесок именуемый Алексей Аристархович Краеугольный, в миру просто Леха. И был тот Леха соседом Бориса.

Поскольку автор принужден рассказать и о нем, то постарается отделаться одной фразой. Вот она: музыкант-неудачник, спившийся с круга после автомобильной аварии, из которой вышел с потерей одной ноги, ныне живущий на мизерную пенсию по инвалидности.

Следует далее признать, что соседа своего наш герой не любил. Точнее говоря, терпеть не мог. Ибо характер соседушка имел вздорно-скандальный или скандально-вздорный, что одинаково плохо. В дни получения пенсии по обыкновению напивался, орал черт знает что, из-за плохой звукоизоляции легко транслируемое в тишайшие покои Бориса Сергеевича, протрезвев же стрелял мелкие деньги, не имею привычки отдавать. Но этого мало. В конце концов изоляцию с успехом заменит подушка, на худой конец вата в ушах, хоть это и не эстетично; просьбы о кратковременном беспроцентном кредите можно игнорировать, но была еще одна особенность в их взаимоотношениях, тяготившая нашего героя безмерно. В тот краткий период времени после аварии, когда жалость — все-таки калека — взяла вверх, он подрядился покупать продукты питания и на горькую Лехину долю. Жалость давно исчезла, смятая суровой реальностью, но обязанность сохранилась. Борис злился, ругал себя за мягкотелость, но отказать не мог. Не умел…

Вот и сейчас, поднявшись на свой этаж, он позвонил соседу и передал тому бутылку молока, булку ситного, три суповых пакета да пару банок рыбных консервов.

Леха покупки принял, тут же расплатился — был при деньгах, но дверь не затворил, а, напротив, открыв ее пошире, спросил:

— У тебя, Сергеич, телик пашет?

— Вроде да…

— Слушай, пусти посмотреть. У моего, понимаешь, кинескоп сдох, а сегодня ЦСКА с Динамо рубятся.

— Право, не знаю, — Борис Сергеевич футбол не переносил, к тому же чувствовал себя совершенно разбитым, а впереди маячила проверка контрольной у целой параллели. Однако, взглянув в страстные Лехины глаза, вздохнул. — Впрочем, приходите, буду рад.

— Вот и спасибочко! Так я через полчаса приковыляю…

За дарованный ему получасовый миг свободы, наш герой переоделся, разогрел недоеденный завтрак (колбаса жаренная с вермишелью), превратив его в доеденный ужин, а затем включил телевизор.

Местная станция спешила закончить передачу, перед включением ЦТ. Шли последние объявления. На экране возникла фотография мужчины средних лет и диктор сочувствующим голосом объявил, что разыскивается пропавший. Всех, кто знает о его местонахождении просят… ну и так далее.

Борис мельком взглянул на незнакомое лицо и поспешил в коридор на нетерпеливый звонок соседа…

… Прошло еще минут двадцать. В комнате перед телевизором Леха бурно переживал перипетии матча, а хозяин квартиры неподвижно сидел за кухонным столом, имея пере собой раскрытую ученическую тетрадь.

Ему не работалось.

И причина была отнюдь не в суете вокруг футбола. Борис не обращал никакого внимания на стук Лехиного костыля и молодецкие его выкрики — работа в школе научит и не такому — но был снедаем мыслью о пропавшем, чей лик совсем недавно смотрел на него с экрана. И даже не мыслью, а неким предположением, совершенно, кстати, беспочвенным, однако не дающим покоя. Наконец, решившись, он выбежал из квартиры, промчался лестничными маршами (благо, вниз) и заскочил в стоящую у подъезда будку таксофона.

Ему чертовски повезло — таксофон работал.

Наш герой набрал служебный номер своего бывшего ученика, ныне занимавшего ответственный пост в милиции и после коротких расспросов, узнал, что разыскиваемый — таки да! — работник печально известного комбината за неделю до исчезновения вернулся из дома отдыха "Раздольное".

Вот оно!

Борис Сергеевич Одихмантьев медленно поднимался по лестнице, не замечая ни оплеванных, заваленных мусором ступеней, ни смрада кошачьей мочи. Рука его скользила по истерзанной перочинными ножами деревянной плоти перил, чего раньше, в силу врожденной брезгливости, он себе никогда не позволял, а в ушах, да чего там в ушах — в душе! — звучала бессмертная музыкальная тема из "Волшебной скрипки", ставшая народной, благодаря телесериалу о Ш. Холмсе.

Наш горой ощущал в эти минуты сладкое и щемящее прикосновение к ТАЙНЕ…

А в квартире бушевал футбол и Леха. Два ноль в пользу Динамо и "эти сукины дети снова атакуют (прошу обратить внимание всех фанатов славной армейской команды — цитата взята из Лехи. Автор в футбольных делах индифферентен) А судья-то, судья! Козел он, а не судья!" — конец цитаты.

Думая о своем, наш герой лишь кивал в ответ на гневную филиппику соседа и лишь однажды, когда тот загнул нечто совершенно многоэтажное, поморщился точно от зубной боли и тихо посетовал:

— Ну, что ж это вы, Алексей Аристархович… Как же это… Ведь интеллигентный человек… Музыкант, — и, повернувшись, скрылся в кухню. А там, за шиворот удерживая себя над контрольными по геометрии, не слышал, как внезапно смолк телевизор, оборвав трансляцию на полуслове, как проковылял к выходу сосед, не слышал, как тот вернулся и потому вздрогнул от неожиданности, когда пятерня длинных, с обломанными грязными ногтями пальцев легла на раскрытую тетрадь.

Перед столом стоял Леха. Стоял, прижимая к груди трубу.

— Ты это…Ты, — он пытался что-то сказать. — Ты послушай…

И труба припала к губам, и маленькая кухня наполнилась Сент-Луис блюзом.

Играл Леха нехорошо, дурно играл. Но все равно это был Сент-Луис блюз. Томительный и прекрасный…

Алексей Аристархович взял последнюю ноту, повернулся и, сгорбясь над костылями, двинулся прочь. Его вывернутые лопатки ходили под пиджаком.

Наш герой долго смотрел вслед соседу, потом вздохнул и пододвинул тетрадь. Его звала ЦЕЛЬ. В такие минуты мужчины суровы.

На следующий день, в преддверии осенних каникул, наш герой испросил себе отпуск без содержания, и любезный директор не только разрешил ему отлучку, но и имея в активе бывших учеников, произвел два телефонных звонка, в результате коих Борис Сергеевич сделался счастливым обладателем путевки в дом отдыха титаномагниевого завода "Раздольное" и билета на самолет до Сочи. Вечером того же дня, он занес продукты питания соседу, попрощался с ним и отбыл на юг…

… Юг, он и в ноябре — юг. Даже, пожалуй, поюжнее, чем в июле. Так говорят. Не знаю. Не бывал.

Обосновавшись по-царски, в одноместном номере, господин Одихмантьев спал и ел в свое удовольствие, гулял у моря, участвовал в играх и забавах наравне со всеми, словом, вел жизнь истинно отдыхающего. Однако, при всем том он не расслаблялся ни на минуту, сверхзадачей имея разгадку тайны тройного исчезновения.

Но человек предполагает, а бог — располагает. В пустых хлопотах промелькнуло четверо суток. На любые расспросы работники дома отдыха пожимали плечами: сколько тут перед глазами проходит, разве всех упомнишь… И наш герой уже совсем отчаялся, да помог случай. На пятый день разбитная горничная убиравшая номер, бросила с коротким смешком:

— А вы у Ленки-официантки спросите. Она-то их знает… Ее кавалеры. Все трое к ней клеились…

— Это точно? — не поверил своей удаче Борис.

— Точно, точно. До дома ее провожали, — услышал он в ответ и не стал гадать чего в голосе горничной было больше: праведного негодования или страстной мечты оказаться на месте лукавой соблазнительницы.

— А как же мне с ней встретиться?

— Вот уж чего проще, — фыркнула девица, — Обедать пойдете, поглядите. Она там одна блондинка. А можете по имени позвать. Прибежит.

Так, кстати, и случилось. Единственная белокурая официантка откликнулась на зов и, подойдя, улыбнулась:

— Чего желаете?

О, желал наш герой многого, а, глядя на удивительно приятное лицо и стройную фигуру, почувствовал, что его желания стремительно возрастают, однако, нашел в себе силы сдержаться и скромно попросил о встрече в неофициальной обстановке, сославшись на некое абстрактное "дело". Ему было назначено на восемь, у входа в парк, что полукольцом обнимал дом отдыха.

Ровно в восемь они сошлись. Лена ("А как по отчеству?" "Просто Лена") явила пример четкой мужской пунктуальности, доказав, что и официантки могут быть если не королями, то по крайней мере, королевами.

Прогулка их была полна очарования…

Автор сознательно ограничивается одной фразой, чтобы читатель мог самостоятельно пофантазировать на заданную тему. Взовите к памяти, улыбнитесь чуть иронично, чуть грустно, прищурьте глаза… Хорошо, чтобы вечер и настольная лампа и Вы наедине с собой…

Ну, вот и вспомнили…

Кстати, хочу заметить, что Борис наш Сергеевич забыл о трех пропавших. Забыл напрочь и легко.

В довершении прогулки зван он был к чаю. И чай этот с трогательным, домашнего изготовления печеньем, окончательно покорил его. И лишь, когда часы устало пробили полночь, наш герой вспомнил о времени.

— О, уже поздно. Должно быть я вас утомил…

— Нисколько. Вечер был чудесным… Я не заметила, как он пролетел.

Что сказать?… Их прогулки продолжались еще семь дней, точнее, семь вечеров (двенадцатидневная путевка, сосчитать легко). И с каждым разом Борису Сергеевичу становилось все тяжелее расставаться с Бель Элен, пока, наконец, не случилось то, что должно было случиться.

Это была их первая ночь…

Это была их последняя ночь.

Назавтра наш герой улетал в свой Энск.

— А я тебя сразу заметила, — прошептала Лена, когда настал черед словам. — У тебя было такое таинственное лицо, словно ты разведчик или сыщик.

— Нет, я учитель, — поторопился с ответом Борис и покраснел, благо темнота в комнате скрыла сей факт от женских глаз.

— Да хоть бы и сыщик, — Лена еще теснее прижалась к нему. — Хоть бы и сыщик. Скрывать мне нечего, вот она — я, вся.

И в немудреных ее словах заключалась, воистину голая правда.

Их ночь длилась долго и рассвет не торопился наступать. Когда же он затеплился над горами и морем, наш герой, коему замечание о сыщике напомнила неосуществленную сверхзадачу, отважился спросить о трех пропавших.

— Ты ревнуешь? — Лена рассмеялась. — Напрасно, милый. У меня с ними ничего не было. Просто гуляли… Ты — другой.

И Борис Сергеевич поверил. Кстати, автор тоже. Таким голосом не лгут.

— Писать мне будешь? — спросил он (герой, а не автор, разумеется) и в ответ услышал:

— Нет, не люблю.

— А в гости приедешь?

— В гости? Приглашай.

— Запиши мой адрес.

— Мне он известен.

— Откуда?

— Угадай…

Борис на миг задумался.

— Ты просто заглянула в мой паспорт, когда он лежал на регистрации, — улучил он плутовку.

— Верно, — созналась та, ужасно почему-то развеселясь.