Читаем Энигма онлайн бесплатно

Примечание автора

Дорогой читатель,

спасибо, что выбрал мою книгу. «Энигма», по сути своей, – история об одиночестве и любви. В ней присутствуют мрачные темы, загадочная атмосфера, которая будет сопровождать тебя на страницах, и жаркая история любви, слегка нетрадиционная, немного неординарная, чуточку безумная.Она – одна из моих самых завораживающих и непоколебимых героинь, аон – тот, кто выводит ее из себя, пытаясь пробиться сквозь ее железный панцирь.

Я хотела бы перечислить поднимаемые в книге темы, чтобы ты мог решить, стоит ли продолжать чтение.

История включает в себя: откровенные сексуальные сцены, предназначенные только для взрослых, подробные сцены смерти, описание аутопсии, самоубийство (упоминается во вступительной главе «Смерть улыбается…»), принуждение, упоминание о суицидальных мыслях, упоминание о сексуальной травме, упоминание о сексуальном домогательстве несовершеннолетнего, социальный остракизм и последующая стигматизация, депрессия, посттравматический стресс, притворное несогласие по обоюдному согласию, сомнительное согласие, тайное общество.

Надеюсь, вы насладитесь путешествием в Мортимер вместе со мной.

С любовью,

RuNyx

Часть 1. Смерть Во всяком хаосе есть мир, во всяком беспорядке – тайный порядок. Карл Юнг Через рану в вас проникает свет. Руми Неизвестная девушка, университет Мортимер Смерть улыбается… Красота внушает страх. Что бы мы ни называли красивым, мы трепещем перед ним. Донна Тартт. «Тайная история» Девушка стояла на краю утеса. Вокруг не было ни проблеска лунного света, способного позволить хоть кому-нибудь стать свидетелем ее гибели, ни единой обеспокоенной души, кто мог бы заставить ее усомниться, ни звука, способного заглушить шум моря и шепот ее морального упадка. О, девушка пребывала в здравом уме и рассудке. И все же той безлунной ночью она стояла на утесе, прокладывая себе путь к погибели, приставив к голове невидимый пистолет собственного изготовления. Вероятно, все могло бы сложиться иначе, если бы ей только хватило смелости. Мир считал ее отважной. Такой ее и запомнят. Ничто не говорило об обратном. Назовут ли произошедшее убийством, самоубийством или несчастным случаем? Станет ли она девушкой из новостной сводки, которую толкнули невидимые руки, или той, что спрыгнула по собственной воле? Или, возможно, все сведется к трагическому падению, потому что девушка слишком близко подошла к краю. Буквально, образно, кто знает? Ветер свистел вокруг нее, развевая подол платья и отбрасывая волосы на лицо. Для любого стороннего наблюдателя девушка представляла собой неземной, незабываемый образ. Образы. Фотографии. Воспоминания. У нее их было так много. Она не хотела стоять на этом утесе. Но ей пришлось. Иного выбора не оставалось, только не для нее. Ведь они смотрели. Они неустанно наблюдали. Даже когда она стояла на утесе, взвешивая свое решение, свой выбор, свою смертность. Даже когда шагнула ближе к краю, дрожа всем телом, которое противилось указаниям разума. Даже когда она закрыла глаза и совершила прыжок, ветер завывал у нее в ушах, а тишину на долю секунды разорвал ее пронзительный крик, прежде чем резко оборваться. Они наблюдали, как она умирала, лежа на темном песке беспросветной ночью. Салем, двенадцать лет …И она улыбается ей в ответ Я испытывал причудливое удовольствие от своего упадка. Роберт Браунинг. «Паулина: фрагмент исповеди» Смерть была единственной правдой жизни. Впервые мысли о смерти посетили ее в четыре года. Салем помнила их столь отчетливо, потому что воспоминания отпечатались глубоко в душе. Играя, она забрела в расположенный за домом лес и свалилась в яму. C такого расстояния никто не мог услышать ее плач и крики. И в этой темной яме, когда ей было всего лишь четыре, Салем подумала, что умрет. Она уверилась в этом, и сама мысль о смерти внушала страх. А потом она увидела, как рядом плюхнулось тело дикого кролика с разодранной шеей и вывалившимися наружу внутренностями. И юный разум Салем, пропитавшись ужасом перед лицом смерти, зациклился на кролике. Тогда она впервые осознала, что под кожей каждого существа что-то скрывается. В конце концов ее отыскала Джуни, собака их семьи, ее громкий лай привел к девочке остальных. Но несколько часов Салем провела в норе с мертвым кроликом, и ее восприятие и мысли менялись, преобразовывались, перестраивались. Сейчас Салем гладила шерсть Джуни, обретая успокоение в тепле ее мягкого тела, как и в тот роковой день, воспоминания о котором промелькнули у нее перед глазами. Джуни, с ее прекрасной золотистой шерстью и еще более прекрасным сердцем, – единственное в мире существо, кого взволновало исчезновение Салем и кто отправился на ее поиски. Салем смотрела на тело своего дедушки, почтительно сидя на его похоронах, следуя указаниям матери относительно поведения на публике, а Джуни устроилась рядом с ней. Смерть – любопытное явление. Естественная или внезапная, достойная или неприглядная, жестокая или спокойная, она оставалась единственной универсальной истиной, о которой все лгали. Большинство знакомых Салем взрослых ни разу в жизни не задумывались о смерти, пытаясь убежать от нее и в то же время направляясь прямиком в ее объятия. Она не знала, понимали ли они то, что она осознала в столь юном возрасте, – смерть неизбежна. Она преследовала каждого с момента первого вздоха и настигала во время последнего. Может, именно поэтому Салем так интриговало, что происходило после того, как гибель покоряла смертных существ. Не такая уж малышка, Салем в свои двенадцать лет находила последствия смерти завораживающими. Взглянув на дедушку, она склонила голову набок, хотя мама говорила ей этого не делать, поскольку так не ведут себя юные леди из хороших семей. Ее мама, столь изящно всхлипывавшая по другую сторону неподвижного тела в объятиях отца, прижимала к носу тонкую ткань, плечи ее легонько вздрагивали. Салем не сомневалась, что мама грустит. Сама она тоже испытывала грусть. Протянув руку, Салем погладила мягкую шерсть Джуни, казавшуюся такой теплой. Теплой и подвижной. Перед глазами пронеслись воспоминания: как Джуни следовала за ней в лес за их большим домом, облизывала ее лицо, когда малышка возвращалась из школы, толкалась в ладонь, выпрашивая ласку, и лежала рядом с ней, когда Салем находилась одна. Джуни, хоть и была собакой, оставалась единственным членом семьи, кто любил Салем такой, какая она есть, и никогда не требовала от нее перемен, невзирая на так называемые «причуды», как выражалась ее мать. Джуни потерлась о Салем в своей успокаивающей манере, чуть медлительнее ввиду своего возраста, и Салем знала: когда Джуни не станет, она будет скучать, очень сильно скучать по ней. Пока девочка сидела в похоронном бюро, в ее голове возник вопрос. – Что теперь будет с его телом? – спросила Салем и тотчас поджала губы, словно пытаясь удержать слетевшие с них слова, подумав, что, возможно, сейчас не лучшее время для удовлетворения своего любопытства. Такова ее привычка: открывать рот в неподходящий момент и озвучивать совершенно неподобающие слова. Она не хотела прозвучать грубо, просто так получалось, светские беседы никогда не давались ей легко. Хотя мама этого не говорила, но семью смущало поведение Салем. Отчасти она была с ними согласна. – Замолчи, чудачка, – пробормотала ее старшая сестра, набирая текст на телефоне даже на похоронах, пусть почти все гости уже и разошлись. Оливия. Утонченная и правильная Оливия. Идеальная зеница материнского ока – Оливия. Безупречная искра отцовской жизни – Оливия. Жалкое проклятие существования сестры – Оливия. Салем не знала, какими должны быть старшие сестры, но, если все они соответствовали образу Оливии, этот мир обречен. Не то чтобы она была плохим человеком. Нет, на самом деле Салем видела, как сестра сияла и вела себя мило со всеми вокруг, помогала людям, дарила улыбки и получала награды. Все любили Оливию. Все сдували пылинки с Оливии. Все ждали Оливию. Все, кроме Салем. Она не ведала этому причин, не понимала, да и, откровенно говоря, сейчас ей было все равно. Еще недавно она ждала, что родители, возможно, поправят старшую сестру и отчитают за то, что та назвала ее чудачкой. Но только не теперь. Теперь Салем притворялась взрослой и мысленно использовала в ответ слова типа «порицаю», поскольку настоящие взрослые в ее жизни не собирались этого делать. На самом деле они даже не виноваты. Теперь уже Салем понимала, что всех расстраивает, когда кто-то тычет пальцем в мертвых животных и вскрывает их, чтобы взглянуть на внутренности. Похоже, если верить книгам из взрослой секции библиотеки, подобные действия детей служили прецедентом преступного поведения. Прецедент. Ее новое любимое слово недели. Но Салем не считала себя преступницей. Она не хотела никого убивать. Напротив, от одной этой мысли у нее сводило желудок. Ей лишь хотелось вскрывать уже мертвые тела и изучать внутренности, чтобы выяснить причину их гибели. Именно это завораживало Салем больше всего, а не само действие. – Могу я побыть с ним наедине, Хавьер? – шмыгнув носом, спросила ее мама, поворачиваясь к отцу. – Конечно, дорогая, – согласился он, кивнув одному из сотрудников. Его кожа оливкового оттенка, как и у Салем, казалась ярче в резком свете клиники. – Выведи детей. Оливия направилась к двери еще до того, как последнее слово слетело с уст отца, агрессивно набирая текст на телефоне, который, казалось, в последнее время буквально приклеили к ее рукам. Салем стало интересно, с кем сестра так много общается. Ее собственный телефон, словно кирпич, оттягивал карман и служил в основном для чтения, просмотра фильмов и изучения форумов, для которых она слишком мала. Но именно там обычно и находилось самое интересное. – С кем ты переписываешься? Слова вырвались изо рта Салем раньше, чем она успела их остановить. Уже дважды за несколько минут. Ей стоило поработать над собой. Она проследовала за сестрой наружу, но, прежде чем покинуть помещение, обернулась, чтобы взглянуть на Джуни, и ощутила, как сжалось сердце от присущей старости неподвижности ее меховой спутницы, в которой когда-то бурлила жизнь. – Не твое дело. Брошенные слова вернули внимание Салем к Оливии, и она зачарованно наблюдала, как милое лицо сестры окрашивает румянец. Оливия редко краснела. Пусть Салем не очень жаловала сестру, тем не менее она знала ее вдоль и поперек. Очень интересно. Она запрыгнула на один из скрипучих стульев в холле, слегка болтая ногами в кроссовках над полом. Оливия заняла соседнее место, плотно поставив ноги на пол. – Расскажи мне, – настаивала Салем. – Обещаю никому не говорить. Сестра скользнула по ней взглядом, а затем закатила глаза. – Ох, ты раздражаешь. Салем терпеливо ждала; пусть ее так и тянуло повторить вопрос, она знала, что Оливия терпеть не может тишину. Ей постоянно нужно было ее заполнить, что она и сделала. – Ладно. С парнем из Мортимера. Салем округлила глаза. В их мире университет Мортимер имел большое значение. Там учились те, кто обладал определенными привилегиями и родословной; настолько эксклюзивное и элитное учебное заведение, что в своих социальных кругах его выпускники приравнивались к богам, становясь символами власти и престижа. Поступить туда могли лишь избранные. В семье Салазар это считалось еще более важным событием, поскольку именно там прадед Салем познакомился с ее прабабушкой, и с тех пор все их потомки поступали в Мортимер, сделав семью частью еще более эксклюзивного круга – семей наследников. Однако реакция Салем была вызвана кое-чем другим. – Но ты еще не достигла совершеннолетия и учишься в старшей школе. – Она не смогла сдержать удивления в голосе. – Почему общаешься с парнем старше тебя? – Говори тише, – прошипела Оливия. Она огляделась, желая убедиться, что поблизости нет лишних ушей, и наклонилась вперед. – Дело не в романтике, идиотка. Он просто… милый. Он уже давно там учится, так что всего лишь рассказывает мне о всяких крутых штуках, которые меня ждут после поступления. Салем не сомневалась, что ее сестра поступила бы в Мортимер, даже не будучи наследницей, только на основании оценок. Ее табель был почти идеальным, а результаты факультативов блистали как на бумаге, так и за ее пределами. – У тебя впереди еще два года, – заметила Салем. – Ты не поймешь, – ответила сестра, вновь набирая сообщение на телефоне. – У тебя же нет ни друзей, ни даже понятия, как их завести. Салем проигнорировала колкость, в основном потому, что сестра сказала правду. Судя по тому, что Салем видела, друзей все равно переоценивали. Они подставляли и предавали. Люди дружили только для того, чтобы использовать друг друга. Она сосредоточилась на более важном. – Ты знаешь его лично? Оливия замешкалась, но в итоге отложила телефон и повернулась к сестре. Салем вновь поразила ее красота: рыжевато-каштановые волосы, зеленые глаза и светлая кожа – копия их матери, так непохожая на саму Салем. – Я познакомилась с ним в интернете… в одной из университетских групп, – объяснила сестра. – Мы общаемся уже несколько недель и увидимся после моего выпуска. Решили, что прежде будет неправильно встречаться лично. Правильно. Салем следовало догадаться, что правильность ситуации для Оливии важнее потенциальной опасности. Какова бы ни была причина, она хотя бы не поступала глупо. Даже Салем знала, что детям не стоит общаться со взрослыми незнакомцами в Сети. В книге, которую она нашла в библиотеке в прошлом месяце, говорилось о таких преступниках, называемых хищниками. – В любом случае, – продолжила Оливия, когда Салем ничего не сказала, – я не одна такая. В группе много подростков из числа наследников, а также нынешних студентов и даже выпускников, которые просто болтают о всякой ерунде. Отличная возможность завести связи и оказаться на вершине цепи еще до того, как переступишь порог университета. Тебе тоже стоит присоединиться. – Спасибо, но я пас, – фыркнула Салем, находя саму идею оказаться в группе напыщенных подростков, желающих стать столь же напыщенными взрослыми, тошнотворной. Но, возможно, не все они такие. Может, там найдутся и схожие с ней – странные, неподходящие, рожденные не в той семье, будто вписанные в круг квадраты. – Знаешь, в чем твоя проблема? – вздохнула Оливия. – Ты предпочитаешь проводить время с мертвыми, а не с живыми, дышащими людьми. Прекращай с этим, пока не оказалась по ту сторону. – Покачав головой, сестра вновь разблокировала экран телефона. Салем украдкой взглянула на него. Группа университета Мортимер. На экране появился логотип группы в черных и бирюзовых цветах, а затем открылась доска объявлений. Одним из многочисленных недостатков Салем, на которые указывала ее мать, было любопытство. Достав телефон, она набрала название в браузере. Найти группу оказалось достаточно просто. Она нажала на ссылку, и вместо страницы регистрации на экране появился список вопросов. Какой вред они могли нанести? «Вы получаете или будете получать стипендию?» Салем так не считала, разве что родители отрекутся от нее, но это приведет к скандалу, а если Салазары что-то и ненавидели, так это скандалы. Она выбрала «НЕТ». «Вы входите или будете входить в число наследников?» Вопрос довольно простой. Салем нажала «ДА». С текущей страницы ее перенаправили по другой ссылке. На экране появилось черно-серебристое изображение – логотип в виде огромного стервятника с расправленными металлическими крыльями, напряженно смотрящего сквозь экран. Салем никогда прежде не видела подобного изображения, ни на одной из памятных вещиц из Мортимера в ее доме. Следом на экране появилось слово, которое ей еще ни разу не доводилось встречать, набранное неровным шрифтом, словно вынутым из одной из старых библиотечных книг. «Мортемия» Оливия состояла в другой группе. Салем уже собиралась нажать кнопку «Назад», когда на экране появился вопрос. «К какому поколению наследников вы принадлежите?» Салем медлила, но в конце концов любопытство взяло верх. «К четвертому», – выбрала она. «Сколько вам лет?» «Двенадцать», – напечатала Салем. «Какое имя пользователя вы хотели бы использовать?» Задумавшись, она несколько минут размышляла, что ей написать. А затем тихо набрала ответ. «Вы всего в одном шаге от того, чтобы стать частью этой элитной уникальной группы. После обработки заявки вам нужно будет выполнить задание. Если не выполните его, вас не примут. Вы согласны?» Салем вновь замешкалась, украдкой взглянув на сестру, уткнувшуюся в телефон в пустом холле. Каким-то образом она наткнулась на уникальную группу, в которую не вступала Оливия. До чего же головокружительное чувство – осознавать, что ее выбрали для чего-то, чего не было у старшей сестры. Салем снова посмотрела на сообщение: красная кнопка с надписью «ВСТУПИТЬ» мерцала с каждым новым ударом сердца, а маленькая кнопка «ОТМЕНА» сбоку была почти незаметна. Все это казалось уловкой. Может, ей стоит подождать несколько лет. Но любопытство вновь одержало победу. Что плохого могло случиться? Покачав головой, Салем отбросила осторожность и нажала на кнопку вступления. «Вы почти вступили, goldengirl01. Вот что вам нужно сделать». Глава I. Салем, двадцать лет. Наши дни Даже в самых незначительных событиях не бывает совпадений. Харуки Мураками. «Кафка на берегу» Салем почти не сомневалась, что на пляже лежит труп. Хотя из-за недостатка освещения этой безлунной пасмурной ночью не могла сказать с твердой убежденностью. Но, заметив с вершины утеса темную фигуру, подозрительно напоминавшую человека, Салем испытала достаточно уверенности, чтобы попробовать выяснить. Однако желание подтвердить подозрения было обусловлено не только интересом к предмету или ее специализации. Сколько Салем себя помнила, она всегда хотела изучать криминологию, в частности судебную медицину, и детально разбираться в смерти. Но нет, сейчас ею руководило не столько академическое любопытство. Ее вела мысль о том, что ее сестра когда-то лежала такой же темной массой где-то на пляже, где долгое время ее никто не замечал. Лишь это объясняло, почему Салем уже направлялась к телу посреди ночи, хотя должна была спать в своей постели. Кто-нибудь другой на ее месте немедля вызвал бы полицию. Кто-нибудь другой тотчас развернулся бы и помчался с края обрыва обратно в кампус. Кто-нибудь другой точно осознал бы опасность ситуации, особенно в виду событий последних двух лет. Кто угодно, только не она. Нет, только не Салем Салазар, паршивая овца своей семьи, черное пятно на их родословной, темный рубец на их репутации. Впрочем, не ей досталось больше всего дурной славы. Кто бы мог подумать? Не ей. Мать противилась поступлению Салем в Мортимер, и та пообещала, что за время учебы в университете не сделает ничего, что могло бы навлечь череду новых слухов на фамилию Салазар. Но вот она уже спускалась по высеченным в скале ступеням, освещая путь фонариком мобильного телефона. Земля под ботинками была влажной, почва легко проседала между камнями, пока Салем осторожно спускалась с обрыва. Она обнаружила эти ступени пару дней назад во время вечерней прогулки по кампусу. Прожив в Мортимере всего неделю, поздними вечерами она предпочитала осматривать окрестности, вместо того чтобы отправляться в город и напиваться во время ориентационной недели, подобно большинству студентов. Лес, окружавший кампус с одной стороны, море прямо перед ним и тихие здания по ночам казались ей более знакомыми, чем полчища студентов, познавших вкус новообретенной свободы. Шум волн и ветра заставил Салем остановиться на ступенях. Оглядев себя, она подумала, что следовало бы надеть что-нибудь непромокаемое, поскольку легкий туман в воздухе уже сгущался. Она не любила дождь, ей не нравилось ощущать на себе влагу, и самое отвратительное, что следующие несколько лет ей предстояло провести в кампусе, расположенном на прибрежной скале. Но она должна смириться с этим ради профессии, которую надеялась освоить. Оглянувшись, Салем осознала, что прошла уже половину пути. Возвращаться не было смысла, тем более что внизу ее, вероятно, ждал труп. Хоть она и не испытывала удовольствия от чьей-либо смерти, засевшие в ее мозгу пытливые насекомые не могли упустить возможность исследовать новую информацию. Желая убедиться, что поблизости никто не притаился, Салем окинула взглядом темный узкий пляж, едва различимый под пасмурным небом, но, как и прежде, заметила одно лишь тело. Ну что ж. Она медленно продолжила спуск, одной рукой держа телефон, чтобы освещать путь, а другой опираясь на скалу, чтобы сохранять равновесие. Спустя несколько минут безмолвного нисхождения Салем наконец ступила на песчаный берег и выдохнула. Физические нагрузки не доставляли ей никакого удовольствия, но без них не обойтись, особенно в таком огромном кампусе. Сделав еще один вдох, чтобы перевести дыхание, она повернулась и сразу же направилась к темной фигуре. Это определенно было тело. Оставалось только проверить, принадлежало ли оно животному или человеку. Сердце колотилось в такт ее шагам, фигура принимала человеческие очертания, и по венам Салем уже растекалось предвкушение. Она знала, что ее реакция на подобное далека от нормальной. За два десятилетия ей не единожды доводилось это слышать. Иногда это терзало: то, что она чувствовала, и то, что должна была чувствовать, – эта двойственность приводила в движение ее моральный компас. Но чем ближе она подходила к трупу, тем неподвижнее становился компас, и на мгновение, оставшись в одиночестве в ночи, вдали от общественных ожиданий, Салем позволила проявиться своим подлинным чувствам. Волнению. Не только из-за трупа, но и из-за информации, которую она могла бы почерпнуть, возможности отыскать еще один кусочек головоломки, над решением которой Салем билась два года в полном одиночестве. Добравшись наконец до тела, она остановилась в нескольких шагах от него и позволила мозгу заняться тем, что он любил больше всего на свете, – наблюдать, анализировать, делать выводы. Направив на труп фонарик, она наклонила голову набок по подсознательной привычке, от которой так и не смогла избавиться, и открыла приложение для заметок, позволяя взгляду бесстрастно оглядывать окружение. – Девушка. – Юная, возможно, еще подросток или слегка за двадцать. – Светлые волосы, цвет не разглядеть, длина, возможно, до лопаток. В одном месте по линии скальпа вырваны с корнем. Зацепились за что-то случайно или за них намеренно тянули? Салем замерла, осознав, что тело не настолько мокрое и распухшее, как можно было бы ожидать от утопленницы, выброшенной на берег. Нахмурившись, она присела и наклонилась, заметив за головой небольшую темную лужицу. Которая означала… Взгляд Салем устремился на утес – величественный, внушительный и более высокий, чем она предполагала. – Кровь вокруг черепа указывает на травму тупым предметом. Удар от падения или от предмета? Руки девушки вытянуты по бокам тела, на правом запястье виднелись темные круги. – Темные тонкие синяки вокруг правого запястья выглядят старыми, возможно, недельной давности. Следы от оков или плена? За ухом обнаружилась крохотная, почти незаметная татуировка. – Какой-то непонятный символ за ухом. Размером с рисовое зерно. – Убийство или самоубийство? – Место преступления здесь? Крови немного, значит, песок впитал большую ее часть вместе с влагой или же тело перенесли с настоящего места преступления? Если перенесли, то с какой целью? Чтобы скрыть или выставить напоказ? Салем медленно огибала тело, делая заметки, поглощенная процессом. Возможно, именно поэтому не сразу осознала, что больше здесь не одна. Что-то в воздухе изменилось, молекулы сдвинулись и перестроились, чтобы впустить другую физическую форму, и Салем почувствовала это движение позади. Волоски на затылке встали дыбом, пот смешался с осевшей на коже влагой, ощущение чужого дыхания рядом просочилось в сознание, пробуждая в ней древний инстинкт выживания. Именно тогда, стоя рядом с трупом с включенным фонариком, напоминавшим маяк, Салем поняла, как вся эта сцена может выглядеть со стороны. Для любого она предстала бы преступницей или, по крайней мере, подозреваемой. Если только новоприбывший не знал, что она непричастна, поскольку сам был замешан в произошедшем. Легкий ветерок шевельнул прядь ее кудрявых волос, выбившуюся из привычного небрежного пучка. Аромат моря и соли становился все отчетливее вместе с нарастающим осознанием чужого присутствия. Салем молча выключила фонарик, мгновенно погрузившись во тьму, и быстро заморгала, стараясь привыкнуть к непроглядной черноте за своими квадратными очками. – Не шевелись. Мужской голос раздался у нее за спиной, не очень близко, но и не слишком далеко. Грубый и хриплый звук растворился в шуме волн, словно само море внезапно заговорило. «Море и дым», – пронеслось у нее в голове, когда мозг отреагировал на услышанное. Раздался еще один звук. «Шуршание бумагой», – заметила Салем. Следом послышался скрежет, будто что-то царапало поверхность. Она прекрасно разбиралась в подобных звуках, поскольку фоновый шум помогал ей сосредоточиться во время работы. Ее мозг всегда реагировал на них. Чем этот мужчина занят? Если только не собирался убить ее, порезав бумагой, она не понимала, почему он попросил не шевелиться. И с чего она вообще следовала его приказу? Салем открыла было рот, обдумывая слова, которые собиралась изречь, но тотчас одернула себя. Ее вряд ли можно назвать разговорчивой. Более того, до недавнего времени она полностью отказывалась от общения на протяжении нескольких лет. Лишь два года назад вновь стала говорить, хоть и не так часто, как ожидалось, и только после того, как… Она отмела эту мысль, не позволяя себе погрузиться в воспоминания в сложившейся ситуации. «Оставайся в текущем моменте», – привычно напомнила себе, прикусывая щеку, что помогало ей заземлиться. – Не приближайся, или я вызову полицию, – пригрозила Салем незнакомцу ровным, почти ледяным тоном, сдерживая внутреннее волнение. – Я уже вызвал, – усмехнулся он, в то время как скрежет набирал обороты. – Вопрос в том, почему ты не сделала этого раньше? Тебе стало любопытно, так ведь? На последних словах его тон изменился, став более мягким, чувственным, почти вкрадчивым. И он сотворил что-то с мозгом Салем. Как человек, чувствительный к слуховой информации, она могла понять причину, но та не объясняла мелкую дрожь, пробежавшую по всему телу. Его голос таил в себе опасность, точно клинок, что прячут в ножнах, пока не решат обнажить. Она легко могла вообразить, как в эпоху империй он этим самым голосом сводил бы толпу с ума, подстрекал ее к бунту, завлекал людей стекаться к арене, заманивая их внутрь, навстречу собственной погибели – прямиком под топор, которым отсекал головы. – Любопытство – вполне здоровая реакция, – сказала Салем, сохраняя ровный и тихий голос, не собираясь позволять чужим словам разбередить ее душевные раны. Глубокий смешок, еще один скрежет по бумаге, а затем: – Я бы не назвал то, чем мы оба здесь занимаемся, здоровым. Может, она подобрала неверную метафору. В конце концов, литература никогда не была ее сильной стороной. Его голос скорее напоминал неисследованную пучину, нежели кровавую пустыню, как в тех сказках о существах из океанской тьмы, что заманивали ничего не подозревающих моряков, утаскивая их в глубины. Собственные поэтические мысли удивили Салем. Никто и никогда не подумал бы, что она на них способна. Напротив, ей присуще методичное и рациональное мышление. Откуда бы ни взялись эти думы, они стали для нее новым опытом и появились в самое неподходящее время. И они вызывали тревогу. Ей это не нравилось. Взяв себя в руки и приведя в порядок мысли, когда глаза наконец-то привыкли к ночи, Салем сосредоточилась на силуэте незнакомца, каким бы неразличимым он ни был. Он стоял в нескольких футах от нее, высокий и широкоплечий на фоне более светлого серого фона, одной рукой держа какой-то блокнот, а другой свободно двигая по нему. Он рисовал? Какого черта?! – Ты… ты рисуешь? – спросила Салем, не скрывая подозрения в голосе. Если он и правда рисовал, то это проявление такой степени равнодушия, до которой не доходила даже она. Салем могла сохранять холодную отстраненность, созерцая смерть или изучая предметы, но это было иное – он же проявлял чувства и при этом оставался невозмутимым. Его рука не дрогнула, но от внимания не укрылось, как он поднял голову, позволив рассмотреть некоторые черты – длинные волосы и убийственную линию скул, – и пока Салем не могла сказать наверняка, останется ли это описание лишь игрой слов. – Всего лишь набросок. – Он пожал широкими плечами, будто это объясняло его странное поведение, и снова заговорил тем же низким мягким тоном: – Распусти волосы. От дерзости и причудливости происходящего у Салем непроизвольно вырвался смешок. Она уже почти подняла руку, чтобы коснуться груди, откуда доносился звук, но не пожелала демонстрировать перед незнакомцем уязвимость. – Поимей себя, – ответила она тем же ровным ледяным тоном, почти тотчас пожалев о сказанном. Она никогда не ругалась, по крайней мере, вслух. Всему виной совокупность ее неразговорчивости большую часть времени и привитых с детства манер. Большинство из них, к ужасу ее матери, так и не прижились, но эта по какой-то непонятной причине въелась в сознание. Впрочем, это было забавно. Вскрывать трупы? Легко. Выругаться на публике? Ни в коем случае. Незнакомец снова усмехнулся, и этот звук странно отозвался в ее груди. – Обязательно, когда вернусь домой, спасибо. Господи, он был невыносим. И возможно, психически нестабилен. Кто, черт возьми, смеется и рисует над трупом? Какой бы странной Салем ни была, она относилась к мертвым с уважением. Они могли вторгаться в сны и красть душевный покой. Она знала это, поскольку именно так они и поступали с ее собственными снами и покоем. – Расслабься, маленький аспид, – сказал он, закрыв блокнот и засунув ручку или карандаш, что бы это ни было, за ухо, привлекая внимание к сверкающему в нем предмету. Пирсинг? Затем его слова достигли сознания Салем. Аспид? Какого черта он назвал ее этим странным прозвищем? Салем прищурилась, пытаясь разглядеть незнакомца получше и обдумывая его слова, когда он вдруг пришел в движение, сделав несколько шагов, чтобы сократить расстояние между ними. Она напряглась и крепче сжала в руке телефон, силясь сохранить спокойствие и не позволить беспорядочным мыслям захлестнуть разум. Хотя все могло закончиться тем, что она присоединится к телу за ее спиной. – Не подходи ближе, – вновь предупредила Салем, подняв телефон и направив его на мужчину, медленно отступая от тела к ступеням, по которым сюда спустилась. С конца пляжа доносились голоса и виднелись лучи фонарей. Скорее всего, полицейские. Мужчина остановился, но она чувствовала на себе его взгляд, почти гипнотически следящий за ее движениями. Логика одержала победу над глупостью. Она не знала этого мужчину, не понимала, зачем он ее провоцировал, а обстоятельства их знакомства скорее настораживали, чем привлекали, так она твердила себе, когда наконец добралась до подножия ступеней. – Кто ты такой? – Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их остановить, и эхом разлетелись в наступившей тишине. Она замерла на мгновение, следом на еще одно, ожидая какого-то ответа. Такова ее привычная уловка – задать вопрос и выжидать. Обычно люди выдерживали всего несколько секунд, а после спешили заполнить неловкую тишину. Но незнакомец молчал, никуда не торопясь. Более того, казалось, что это он теперь испытывал выдержку Салем. Отсутствие ответа повисло между ними, вопрос звенел в тишине. Мужчина молчал, потому что не хотел говорить правду? Или просто играл с ней с тем же безразличием, которое демонстрировал последние несколько минут? Кто, черт возьми, этот парень? Салем не могла объяснить, что побудило ее к следующему действию. Возможно, ее нервировало тяжелое полотно тишины, редкое явление в ее жизни, а может, всему виной глубоко укоренившийся в ней инстинкт сохранения улик или ее собственное любопытство, которое он отметил. Что бы это ни было, оно заставило ее открыть камеру на телефоне и нажать на кнопку. На мгновение яркая белая вспышка ослепила ее, заставив часто заморгать, чтобы прояснить зрение, а щелчок затвора на долю секунды оглушил, прежде чем стихнуть в рокоте волн. – Тц-тц-тц. – Его упрек пронзил воздух. – Тебе не следовало этого делать. Салем сглотнула, но осталась стоять на месте. Мужчина непринужденно начал отступать к противоположному краю пляжа. – Ты только что ввязалась в игру, в которой ничего не смыслишь. Салем покачала головой, не понимая смысла сказанного им, но ей того и не требовалось, его мрачный тон говорил сам за себя. Может, она и поступила глупо, но ей нужны доказательства, и будь он проклят, если думал, что она их не получит. Развернувшись, Салем молча бросилась вверх по ступеням обратно к кампусу, подальше от таинственного незнакомца, приближающихся копов и мертвого тела на пляже. Глава II. Салем Убиваю себя, прильнув к устам с поцелуем. Уильям Шекспир. «Отелло» «Смерть вновь отыскала дорогу к Мортимеру». На большом плоском экране на стене кафе, куда только что вошла Салем, показывали новости. Ее внимание привлекли сами слова. Она остановилась в двух шагах от двери, напряженно следя за тем, как репортер делится подробностями. – Мы ведем прямой репортаж с пляжа Мортимера, где сегодня ранним утром обнаружили тело девушки, – продолжала репортер с серьезным видом, соответствующим тону. – Пока тело остается неопознанным, но источники подтвердили, что оно принадлежит студентке из университетского кампуса. Как вы можете видеть позади нас… Камера отъехала в сторону, чтобы показать представителей правоохранительных органов, оцепивших территорию, и местных жителей, наблюдавших за происходящим, стоя за желтой лентой. – Ведутся следственные мероприятия. Официальных заявлений пока не поступало. Возникла пауза, когда репортер кивнул кому-то за камерой. – Произошедшее напоминает нам о смерти на маяке двухлетней давности, когда у скал нашли тело неопознанного мужчины. То дело до сих пор не раскрыто. На экране промелькнула фотография маяка, который Салем видела с утеса, прежде чем вернулось изображение репортера. – Была ли эта преждевременная смерть трагической случайностью или чем-то более нечестивым? Что на самом деле происходит в маленьком университетском городке Мортимера? Оставайтесь с нами, чтобы узнать ответы и дождаться официальных заявлений. С вами была Сэм Бейли, репортер Nation News. На экране появился логотип телеканала, сопровождаемый громкой музыкой, прекрасный серый прибрежный пейзаж сменился суровой сине-белой студией, когда репортеры перешли к другим заголовкам. Вокруг Салем раздался шепот, вернув ее внимание к тому месту, где она находилась. Кафе. «Соберись», – укорила она себя, снова прикусив щеку изнутри. Маленькое кафе стало ее первой остановкой после того, как она ступила на территорию кампуса, и за последнюю неделю ежедневно дарило ей утреннее убежище. Расположенное на главной улице прямо за кампусом «Большое книжное кафе», или «БКК», как называли его студенты, вполне соответствовало своему названию. Ряды книжных полок занимали всю стену справа от Салем, а барная стойка и прилавок с напитками – стену, примыкающую к главному входу. Слева массивные окна открывали вид на парадные университетские ворота – огромные, высокие, кованые, выкрашенные в черный, с серебряно-золотистым гербом университета в центре, – заливая пространство естественным светом. Остальное место занимали столики – как отдельные, так и расположенные перед диванами – вперемешку с растениями и лампами. Атмосфера располагала к себе, излучая уют и гостеприимство, что не совсем вязалось с представлением об элитном студенческом городке. Это Оливия рассказала Салем об этом месте. «Оставайся в текущем моменте». Она направилась к кассе. За высоким прилавком стояла Адити в черном фартуке, повязанном вокруг ее длинной шеи, одна из однокурсниц Салем и студентка, получившая полную стипендию благодаря своему безумно гениальному уму. Салем невольно задумалась: использовались ли когда-нибудь фартуки в качестве оружия, может, для удушения? И отметила себе, что нужно будет поискать об этом информацию. Повернувшись, Адити одарила ее теплой улыбкой, которая казалась более искренней, чем все улыбки, в окружении которых росла Салем. – Привет, Салем, – весело бросила она. – Тебе как обычно? Салем кивнула, прижав студенческую карточку к автомату, чтобы включить напиток в ежемесячный счет. Поскольку больше никто в городе не работал по такой системе, «БКК» оставался одним из самых посещаемых мест у ворот кампуса. Одна из причин, по которой Салем полюбила приходить сюда рано утром в последние несколько дней, заключалась в почти полном отсутствии посетителей в это время: большинство студентов еще спали, отдыхая после ночных вечеринок на ориентационной неделе. Тут Салем могла взять напиток и устроиться возле окна, чтобы несколько часов позаниматься исследованиями или просто понаблюдать за людьми. – Итак, ты рада, что завтра уже начнутся лекции? – поинтересовалась Адити, отвлекая ее от размышлений, в которые Салем погрузилась в ожидании напитка. Она кивнула. – А ты? – из вежливости задала встречный вопрос. – О да, – с энтузиазмом сказала Адити. – Не могу дождаться, когда начнутся занятия в Школе искусств. Разве не круто, что Мортимер позволяет нам самим выбирать учебные модули? Не думаю, что в другом университете мне разрешили бы совмещать изобразительное искусство с такими разнообразными предметами. Салем вынуждена была признать, что это действительно одна из самых невероятных отличительных особенностей Мортимера. Студентам, которые обычно происходили из богатых семей и всю жизнь выстраивали в соответствии с определенными целями, разрешалось составлять собственный учебный план из максимум шести предметов из списка модулей для первого года обучения на бакалавриате. Со второго года они могли перейти на специализацию. В огромном кампусе Мортимера существовало четыре основных школы: Школа искусств, Школа наук, Школа бизнеса и менеджмента для студентов старших курсов и Школа права для аспирантов. В каждой обучали разным предметам, и на первом курсе студенты могли экспериментировать и оценивать, какие модули им подходят больше. – Что ты выбрала? – спросила Адити, облокотившись на прилавок. – В основном предметы, связанные с криминологией, – ответила Салем. – И один модуль по психологии. Хочу понять, стоит ли изучать его и в следующем году. Обычно она не произносила так много слов, но Адити – одна из самых приятных людей, которых Салем встречала. Они столкнулись в жилом корпусе в день переезда. Родители Адити приехали попрощаться и, слоняясь по главному холлу, заметили, что Салем наблюдает за ними. Они позвали ее к себе, представились и ушли, напутствовав добрыми словами. Столь редкое для нее взаимодействие с другими людьми дало девушке пищу для размышлений. Адити улыбнулась ее ответу. – Как здорово. Тебе точно подходит. Ты уже определилась с выбором специальности или хочешь решить по ходу дела? – Криминалистическая экспертиза. – Салем скрестила руки на груди, надеясь, что ее выбор не покажется странным, и приготовилась к обычной реакции, которую получала, когда круг общения ее семьи узнавал о специализации. Адити продолжала улыбаться. – Круто! Салем не знала, что и думать о реакции знакомой, но, прежде чем успела потонуть в размышлениях, ей принесли напиток. Она пробормотала «Спасибо» и развернулась, чтобы уйти, не особо желая оставаться, поскольку в помещении уже собралась толпа, в основном те, кто стащил свои задницы с кровати, чтобы обсудить труп, найденный на пляже в первую неделю учебы. Салем слышала их разговоры, ловила слова и фразы вокруг себя. В произошедшем видели скорее сенсацию, нежели трагедию. Люди, особенно выходцы из семей выпускников Мортимера, обожали сплетни больше всего на свете. Они приветствовали все, что отвлекало их внимание от собственных пустых жизней. Попрощавшись с покоем, который Салем обрела в своем маленьком кресле возле окна за последнюю неделю, она взяла ореховый кофе и вышла в туманное утро, под пасмурное серое небо. Согласно ее исследованиям, такая погода стояла здесь почти весь год: в прибрежном городе всегда было умеренно прохладно, слегка дождливо и туманно, за исключением редких солнечных дней и месяца малоснежной зимы. Занятия начинались ближе к осени, с каждым днем становилось все прохладнее, а солнечные дни выдавались гораздо реже, чем летом. Поэтому теплый напиток в ее руках был как никогда кстати. Студенты толпились на мощеной улице, которая вела прямо к огромным кованым воротам университета Некоторые уже собрались в большие компании, другие стояли вдвоем или втроем, а некоторые, подобно ей, предпочитали одиночество. Салем испытывала противоречивые чувства. В глубине души ей хотелось стать одной из них и найти друга. Но горький опыт прошлого ожесточил ее, и теперь девушка просто принимала эту боль в сердце, предпочитая оставаться одной. Ее единственный друг стал очередным примером предательства и еще одним гвоздем, забитым в гроб ее философии о дружбе. В той не было никакой ценности, только не для Салем. Люди просто использовали ее для своей выгоды – эмоциональной, финансовой или же социальной. Чистой воды сделка, расторгаемая в момент, когда переставала быть выгодной. Салем чувствовала, как сжимается сердце, при взгляде на окружающих и при воспоминаниях о фальшивой дружбе, но это ничего не значило. Телефон в ее кармане завибрировал. Взглянув на экран и увидев имя матери, она замешкалась. Разговоры с ней никогда не поднимали настроения, особенно в последний год после инцидента с отцом, но Салем не могла избегать эту женщину, ведь она осталась ее единственным кровным родственником. – Доброе утро, мама, – вежливо поприветствовала Салем, устроившись в маленьком уголке рядом с кафе возле старого здания. Большинство строений в этом городе были древними, но ухоженными. Весь город подстраивался под нужды университета и студентов. Здесь находилось несколько кафе, баров, местных закусочных, один роскошный продуктовый магазин, а для других возможностей ближайший большой город находился в часе езды. – Как поживаешь, Салем? – Тон ее матери звучал отстраненно, почти рассеянно. Салем знала, какова причина звонка: женщина проверяет своего единственного ребенка, единственного оставшегося родного человека, желая убедиться, что Салем не постигла судьба ее мужа и старшей дочери. Она могла бы даже похвалить мать за старания, будь они продиктованы любовью и заботой, а не страхом перед общественной реакцией и остракизмом. Она знала, что последние два года выдались нелегкими для ее матери, да и для самой Салем тоже, но в то время как она пыталась отыскать ответы, ее мать занималась восстановлением их социального положения. – Я в порядке, мама, – ответила Салем, как и каждое утро. Она действительно в порядке. И будет продолжать так говорить, чего бы ей это ни стоило. – А ты? – Хорошо, все хорошо, – заверила ее мама. – Еще не поздно уехать. Ты уверена, что хочешь остаться там? Салем вздохнула. Они обсуждали это уже слишком много раз. Вернее, обсуждала ее мать, а Салем упрямо стояла на своем. Мама, верно уловив смысл молчания дочери, лишь вздохнула. – Хорошо, я больше не буду поднимать эту тему. В любом случае сегодня у меня назначена встреча с юристами. Я пытаюсь добиться переоценки одного из владений твоего отца. Мы хотим обсудить продажу виллы в Тенебре-Хиллз и… Салем слушала монолог матери вполуха, когда ее взгляд наткнулся на черное пятно среди моря коричневого и серого. Широкая спина, стройная фигура, уверенная, почти размашистая походка, незнакомец неторопливо шел по улице, удаляясь от ворот университета и направляясь к кромке деревьев, где начинался лес, отделявший этот городок от соседнего. – Это замечательно, мам, – пробормотала Салем, уже отвлекшись. – Но мне пора идти. Услышав мамино прощание, она отключилась и быстро открыла в галерее снимок, который сделала вчера вечером. Всю ночь она то и дело возвращалась к этому изображению: труп девушки, море на заднем плане и он. Мужчина, чей голос напоминал рокот прибоя и густой дым. На фото одну руку он держал вдоль тела, а второй блокнотом прикрывал лицо от вспышки; за ним виднелась лишь полоска светлых глаз, темные густые брови, длинные темные волосы, зачесанные назад, часть высоких скул и кусочек его наброска – что-то с завитками. Но именно рука, держащая блокнот, помогла Салем подтвердить предположение. Татуировки, темные чернила, которые она не могла разобрать на размытом изображении, покрывали тыльную сторону его руки до самых костяшек. Той же руки, что и у мужчины, неторопливо идущего по улице. Это он . Спрятав телефон в карман, Салем зашагала вслед за ним, сохраняя достаточную дистанцию, чтобы он не смог различить ее в толпе, но и не отставая, чтобы держать его в поле зрения. Она понятия не имела, зачем идет за ним, просто какой-то глубоко укоренившийся в ней инстинкт подсказывал, что нужно провести расследование. Мужчина вошел в лес, где толпа студентов поредела, Салем двинулась следом, прячась за высокими деревьями и стараясь производить как можно меньше шума, что было непросто из-за листьев и иголок, усыпавших лесную почву. Она пыталась понять, почему ей так важно было проследить за ним. То, что он оказался на месте возможного преступления прошлой ночью, вел себя странно, а утром она заметила его, уже второй раз за два дня, хотя до этого не видела ни разу, несмотря на то что жила в кампусе всю неделю, – все это пробуждало тревожные колокола в ее голове. Может, он что-то знает или сумеет подтолкнуть ее к ответам на вопросы о сестре. О ее всеобщей любимице и занозе в заднице – сестре. «Оставайся в текущем моменте», – повторяла Салем себе, как и при подготовке к поступлению в университет. Чтобы попасть в Мортимер, ей потребовалось два года – учитывая годовой перерыв после окончания школы. В университет редко принимали студентов, пропустивших год обучения, но ее досье и семейное наследие сыграли свою роль. Салем уверена, что, помимо прочего, совет просто пожалел ее, но ей было все равно. Какова бы ни была причина. Углубившись в лес, Салем заметила, что тропы здесь почти нет, лишь небольшая дорожка – как она предполагала, используемая в основном студентами. Мужчина шел по ней, крутя пальцами карандаш и беспечно насвистывая какую-то мелодию. Со стороны его поведение выглядело достаточно невинно, чтобы одурачить наблюдателей. Но Салем чувствовала: в нем таится что-то еще – что-то более темное, глубокое, смертоносное. За свою жизнь она посмотрела достаточно документальных фильмов о преступлениях, чтобы определить в незнакомце потенциального криминального гения. Она не удивилась бы, повернись он сейчас и проткни ее карандашом. Инструмент мог оказаться удивительно эффективным, особенно если ударить в правильное место. Она бы сочла себя чрезмерно резкой в собственных стремительных суждениях, если бы не вчерашняя ночь, если бы Салем не почувствовала в незнакомце некий хаос, когда его пальцы порхали над бумагой, а поведение ясно говорило об одном: это не первая смерть, свидетелем которой он стал, и точно не последняя. Спустя несколько минут ходьбы тропинка оборвалась, и он свернул, направляясь к старому, на первый взгляд заброшенному строению посреди небольшой поляны. Укрывшись за высоким деревом, Салем осторожно выглянула из-за ствола. Здание было полностью каменным и напоминало старый храм или церковь, точно она сказать не могла. Внешних символов, подтверждающих ее догадку, не имелось, но это было небольшое одноэтажное строение из темно-серого камня с каким-то алтарем перед входом. Перед глазами тотчас предстали возможные кадры из исторической криминальной хроники: несколько людей собираются возле лесного алтаря, чтобы совершить жертвоприношение своему богу, стирая грань между святым и порочным. Человеческая история хранила в себе летопись подобных святотатств. Возле алтаря стоял светловолосый парень, на вид лет двадцати с небольшим, в голубых джинсах и белой рубашке. Он резко контрастировал с мужчиной, за которым следила Салем, – тот был сам мрак. Темные волосы, темная одежда, темная душа. Светловолосый парень пустился в какие-то объяснения, но, стоя слишком далеко, Салем не могла разобрать его слов. Плавно присев, она осторожно подобралась ближе, минуя все сучки и ветки, которые могли хрустнуть или зашуршать и выдать ее присутствие, мысленно поблагодарив себя за привычку носить прочную обувь. – Хочешь сказать им это? – донесся до Салем голос блондина, когда она заняла место за очередным деревом, последним перед поляной. Он обладал высоким, но приятным голосом. – Еще нет, – проговорил ее незнакомец, и, черт возьми, его голос произвел на Салем тот же эффект, что и прошлой ночью. В нем не было ничего приятного. Каким-то образом Салем убедила себя, что ночью ее реакция была обусловлена самой ситуацией и всплеском адреналина, и при свете дня все будет иначе. Но она ошибалась. Его голос, его глубокий хриплый тембр пробирался в ее черепную коробку и буквально царапал мозг. Именно такой эффект она искала, слушая ASMR, – то, что обычно называли мурашками . – Думаешь, уже скоро? – спросил блондин. – Кто, черт побери, знает, – вздохнул он . Блондин достал сигарету и поднес к губам, глубоко затянувшись, выпустил струйку дыма, затем молча протянул сигарету ему. Он покачал головой, а карандаш в его татуированных пальцах завертелся быстрее – Салем не могла оторвать взгляд от столь гипнотического зрелища. – Тебе нужно разобраться с этим дерьмом до конца года, – заметил блондин. Незнакомец молчал. – Ты знаешь, я прикрою твою спину, но, если не справишься, на кону окажется и моя шея тоже. И тогда можешь на меня не рассчитывать. Салем нахмурилась, гадая, о чем могла идти речь, но отложила эти мысли, чтобы поразмышлять над ними позже. – Я все сделаю, – сказал он, и уверенность в его тоне заставила Салем поверить, что он действительно сделает это, о чем бы они ни говорили. Карандаш продолжал вращаться. – Чертовски на это надеюсь. – Блондин бросил сигарету, затушил ее ботинком. – Не заставляй меня жалеть о том, что помогаю тебе. Последствия тебе не понравятся. Карандаш перестал вращаться. Салем затаила дыхание, когда ее незнакомец замер. Его тело, казалось, увеличивалось прямо на глазах, спина выпрямилась, осанка стала жесткой, мышцы натянули футболку. Преображение завораживало, как и тогда, в темноте, будто движение молекул вокруг него расходилось кругами, достигая ее тела и вызывая мурашки. Карандаш, который он крутил в руках и который, как заметила Салем, мог бы стать эффективным оружием, внезапно оказался в дюйме от глаза блондина, когда оба мужчины застыли на месте. – Если еще хоть раз посмеешь угрожать мне, я с радостью использую твою кровь в качестве краски, – предупредил он непринужденным, но резким тоном, и, боже правый, Салем никогда еще не доводилось слышать ничего восхитительнее произнесенного его голосом предвестия смерти, воодушевленного образом крови, используемой вместо краски. – Я сделаю тебя частью моего шедевра способом, который ты точно не оценишь, понял? – Проклятье . Блондин стиснул челюсти, но кивнул. Художник . Именно так Салем теперь называла незнакомца в своей голове. Художник отстранился от блондина и снова начал крутить карандаш, будто переключив тумблер, отменяющий события нескольких последних минут. – Давай хотя бы поторопимся, – вздохнул блондин, проводя пальцами по волосам. Было интересно наблюдать за контрастом между суетливостью одного парня и размеренными движениями другого. Когда Художник ничего не ответил, светловолосый шумно выдохнул. – Ладно. Считай, этой встречи никогда не было. – С этими словами он ушел, обогнув алтарь с противоположной стороны. Еще несколько мгновений Художник просто стоял на месте. Наступила тишина, нарушаемая лишь редким пением птиц в лесу. – Понравилось шоу? Салем замерла, оглядываясь по сторонам, чтобы понять, с кем он говорит. На поляне никого не было. Он медленно повернул голову, переводя взгляд туда, где она пригнулась к земле, и ее сердце громко забилось в ушах. Он знал. Знал, что она там, что она последовала за ним, и он позволил ей. Салем выпрямилась и сделала шаг назад, в то время как он шагнул вперед, тени деревьев все еще скрывали его лицо. Между ними оставалось приличное расстояние, но все же он был невыносимо близок. Само его присутствие. То, как он прожигал ее взглядом. Прежде чем Салем успела осознать, почему или как, ее тело уже пришло в движение: развернувшись, она побежала обратно к тропе, по которой пришла. Ноги скользили по влажным листьям, ветки и иголки хрустели под ботинками, дыхание громко отдавалось в ушах, заглушая остальные звуки. Вероятно, поэтому она не заметила, как близко он подобрался, когда в спешке наступила на кучу листьев и почувствовала, что падает, и удивилась подхватившей ее твердой руке. Бешеный ритм сердца отдавался во всем теле, Салем так и застыла на месте, наклонившись вперед в падении, когда мускулистая рука обхватила ее спереди. Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что рука давит ей на грудь, что чужое тело плотно прижимается к ее спине, а поза позволяет ощутить, как что-то твердое вдавливается ей в задницу. Когда Салем выпрямилась, Художник опустил руку к ее талии. – Испугалась? Слова пронеслись у нее над головой. Нет, страха она не испытывала. Скорее злость. И легкое возбуждение, что несколько тревожило, но точно не страх. – И часто ты так липнешь к девушкам? – равнодушно спросила Салем, словно не считала каждый вдох и выдох, обдумывая происходящее. Он усмехнулся. – Только к несчастным сталкерам, преследующим меня после вчерашних попыток угрожать. Салем закатила глаза и заерзала, пытаясь вырваться из его хватки. – Можешь меня отпустить? Его рука не сдвинулась ни на дюйм. – Могу ли я? Да. Отпущу ли? Зависит от обстоятельств. Зачем ты следила за мной? Слова, произнесенные его голосом, который, как Салем уже поняла, определенно влиял на нее, заставили задуматься. Зачем она последовала за ним? Это было абсурдно, а она не совершала абсурдных поступков. – Мне стало любопытно. Проклятое любопытство. Его рука, мускулистая, забитая татуировками рука, которую Салем теперь могла разглядеть вблизи, все еще скрытая тенью деревьев, скользнула к ее животу. Салем наблюдала за круговыми движениями ладони по ткани, почти гипнотическими, и ощутила, как губы приблизились к ее уху, а слова проникли прямо в вены. – Считай это бесплатным уроком, – тихо и соблазнительно пробормотал Художник, одним только голосом заставляя ее сжать бедра. – Еще раз проявишь ко мне любопытство – и дорого заплатишь за это. Салем неотрывно смотрела на стоящие перед ней деревья, за которыми виднелся кампус, и мысль о том, что Художник заставит ее заплатить, сотворила с ней что-то причудливое. – Как именно? – прошептала она. Любопытство стало ее кошачьей мятой, тайна – ее наркотиком. Она почувствовала, как на секунду он замер от ее хриплого голоса. – Тебя это заводит, маленький аспид? Она уже открыла рот, чтобы сказать «нет», ей хотелось так сказать, но это было бы ложью. Ее пульс взбесился, соски затвердели, а между ног скопилась влага. Салем покачала головой. – Черт, – почти прорычал Художник, вызвав в ней волну восхитительной дрожи, которая прокатилась по спине и осела между бедер. Зубы впились в ее мочку, пронзая тело электрическим разрядом. – Держись от меня подальше, для твоего же блага. И внезапно он ее отпустил. Потеряв точку опоры позади себя, Салем пошатнулась, но тут же восстановила равновесие и принялась наблюдать, как Художник направляется к кампусу, насвистывая ту же мелодию, что и раньше, и продолжая крутить карандаш, будто несколько минут назад он не угрожал выколоть им глаз, будто не касался ее бесцеремонно этими руками, будто не предостерегал и не возбудил ее мгновением ранее. И, к ее великому сожалению, Салем уже попалась на его крючок. Глава III. Салем Надежда – нечто с перьями. Что парит в душе… Она играет мелодию без слов. Ее не заглушить. Эмили Дикинсон. «Надежда – нечто с перьями» Занятия начались на следующий день, и утро пролетело незаметно, пока она переходила из одной аудитории в другую. Большую часть времени Салем провела в стенах Школы наук. Та занимала довольно старую часть главного замка, одну из трех изначальных башен. Мортимер – один из немногих университетов в мире, способный похвастаться настолько древней историей. Он был основан как школа-пансион в начале 1500-х годов и занял замок, возведенный за сотни лет до этого, для сыновей богачей. Одну башню отвели под учебный корпус, вторую – под жилой, а в третьей обосновались преподаватели и прочий персонал. Города тогда еще не существовало, один лишь замок раскинулся на краю земли, куда добраться можно было только через лес и на каретах. Со временем к зданию достроили новые корпуса в том же архитектурном стиле, и школа-пансион превратилась в университет, сперва для сыновей, а затем и для дочерей привилегированных слоев общества. Салем знала все это не из источников в свободном доступе, а из рассказов, передававшихся в ее семье со времен прабабушек и прадедушек. Ей довелось познакомиться со множеством университетских историй. Выйдя из Школы наук на ленивое солнце позднего вечера, Салем направилась на последнюю лекцию – введение в психологию. Один из самых популярных предметов на первом курсе, куда записывалось большинство студентов со всех специальностей. Это и понятно: человеческая психика бесконечно увлекательна и настолько неизведанна, что попытки постичь ее могли вызвать зависимость. Однако, помимо академического интереса, Салем выбрала этот предмет и по другой причине. Из-за профессора. Курс манил тем, что его преподавал доктор Мерлин, один из самых известных психологов в мире, автор новаторских работ и обладатель связей в высших кругах далеко за пределами академической сферы. А еще он был единственным профессором, кого сестра однажды упомянула, рассказывая о занятиях. Скажи о нем кто-нибудь другой, Салем не обратила бы внимания. Но слова шли от Оливии. И именно поэтому Салем вместе с группой других болтающих студентов прямо сейчас направлялась по мощеной дорожке к одинокому огромному строению. Посещаемость занятий профессора была запредельной, и университет в итоге выделил под лекции отдельное здание. Самое маленькое во всем кампусе, расположенное ближе всего к лесу, в нескольких минутах ходьбы от любой другой башни. Здесь над головами студентов постоянно висели облака, и их сопровождал шум волн. Этот успокаивающий звук умиротворял слегка расшатанные нервы Салем. После ночи на пляже она так и не пришла в себя и теперь пыталась осознать причину. – Как же доктор Мерлин горяч, все еще в уме не укладывается, – прощебетала одна из девиц впереди нее, и Салем прислушалась, как делала всегда, когда вокруг что-то назревало. – Ему сколько, около сорока? – Сорок восемь, – поправила другая девушка. – Он вдовец, детей нет, но, по слухам, встречается с профессором Карлтон. – Да ну! – воскликнула третья девушка. – Из Школы бизнеса? Она вдвое моложе. И она замужем! – Думаешь, ее муж в курсе? – спросила первая девушка. – Кто знает? – И они дружно захихикали. Салем уже сложила всю информацию в свой мысленный архив, когда они добрались до Зала Мерлина. Так его называли в кампусе, потому что курс читался исключительно в единственном амфитеатре, а доктор Мерлин вел его уже лет пятнадцать. Простое квадратное строение, расположенное на фоне леса и покатого склона скалы справа, соответствовало остальной части замка, и даже будучи самым маленьким на территории, вмещало в себя сотни людей. Салем вошла в здание и затаила дыхание, наблюдая, как группа студентов втискивается в небольшой узкий вестибюль. Через несколько шагов он расширялся, и, слегка расслабившись, она осмотрела помещение. Высокий покатый потолок, кресла в духе амфитеатра, расположенные полукругом перед массивной доской, большим столом и стулом. Стол и стул поменьше были отодвинуты в угол комнаты. Салем поспешила занять место у окна во втором ряду. Опустившись в кресло, она обратила взгляд на улицу, на море и маяк, который показывали в новостях, выступающий из скалистого, гораздо меньшего по размеру утеса, где заканчивался пляж. Дверь рядом с доской открылась, и в аудиторию вошел статный мужчина лет сорока на вид, одетый в белоснежную рубашку и темные брюки. Зал погрузился в тишину, пока Салем внимательно его оглядывала. Хорошо сложен, среднего роста, седина на висках, морщинки в уголках темных глаз, шрам на правой щеке. – Добрый день, – начал он, обращаясь к студентам. – Поскольку вас много, а времени мало, мы быстро представимся. Я доктор Мерлин, и в этом году буду вести курс «Введение в психологию». Окинув взглядом аудиторию, преподаватель убедился, что все внимание направлено на него, и продолжил: – Вы можете подумать, что речь идет только о консультировании или поведенческой терапии, но если прочтете учебный план, то поймете, что мы охватим гораздо больше. Мы изучим и постараемся понять все, начиная с базового введения и заканчивая психологией развития, социальной, клинической и криминальной психологией, и это только для начала. Так вы сможете решить для себя, хотите ли продолжать встречаться со мной в следующем году. Несколько девушек хихикнули, и он улыбнулся, в то время как Салем ощутила в животе что-то склизкое. Она придерживалась рационального подхода и верила в факты и доказательства, но все же признавала существование неосознанно воспринимаемых сигналов, которые становились инстинктами или предчувствиями, выходящими за рамки логики. В большинстве случаев она старалась не игнорировать свои. И сейчас, наблюдая за этим мужчиной с красивой на первый взгляд улыбкой, она почувствовала, как нечто тяжелое, нечто тревожное осело в животе. – Прежде чем пойдем дальше, пожалуйста, по очереди назовите мне свои имена. Не обещаю, что запомню всех, но я постараюсь. Кто-то с верхних рядов начал представляться, а Салем продолжала рассматривать профессора, стоявшего все с той же вежливой, теплой, тревожащей улыбкой. Прежде чем она успела развить в голове мысль, главная дверь распахнулась, и громкий звук прервал парня, называвшего свое имя. Улыбка профессора померкла. – Прошу прощения за опоздание, – раздался голос, и желудок Салем сжался совсем по иной причине. Это он . Развернувшись, она наблюдала, как Художник - психопат небрежно, будто бы намеренно, спускался по лестнице в тонком черном свитере и джинсах, со свернутым блокнотом в татуированной руке. За последние несколько часов она успела заметить, что большинство студентов носят с собой планшеты или сумки с ноутбуками, некоторые – книги, и лишь немногие предпочитают старые добрые блокноты. У нее самой была огромная кожаная сумка с органайзером, в которой хранились планшет, два дневника и личные вещи. Сумка лежала забытой рядом с ней. Салем все еще не могла разглядеть его лица целиком, но видела его профиль. Резкая линия челюсти, до этого лишь угадывавшаяся в тени, теперь выступала четким контуром – точно кристалл с неровными краями, только что добытый из скалы. По аудитории пронесся ропот, все взгляды следовали за ним, в то время как он смотрел прямо на доктора Мерлина. Тот, стиснув зубы и поджав губы, странным взглядом наблюдал за тем, как парень шагнул вперед. Очевидно, профессор не любил опозданий. А может, причина крылась в чем-то другом. Салем наблюдала, как он, обойдя все места, подошел к столу в углу, положил на него блокнот и облокотился на ровную поверхность. – Перед вами мой ассистент, – сказал доктор Мерлин твердым голосом. – Каз. * * * Каз. Краткая версия имени? Салем надеялась услышать дополнительную информацию, но профессор жестом велел студентам продолжать представляться, совершенно игнорируя своего ассистента, который присел на край стола, скрестив руки на широкой груди. Его густые темные брови резко очерчивали глубоко посаженные глаза, высокие скулы и на первый взгляд прямой нос, а легкая тень добавляла суровости и без того точеному лицу. Бронзовую кожу испещряли татуировки, тянувшиеся от открытых предплечий до шеи. Все это являло собой подлинное искусство: и изысканные татуировки, и его дикая, необузданная красота. Даже Салем признавала это: грубая эмоциональность черт его лица резко контрастировала с отстраненной мрачностью, заставляя сомневаться, какой он на самом деле. Его внешность соответствовала имени Каз . Кто-то сзади ткнул ее, и Салем поняла, что настала ее очередь. Сжав кулаки на коленях при мысли, что придется говорить, когда ее слушают столько ушей, она подключила свойственный ей холодный, отстраненный тон. – Салем Салазар. Все взгляды моментально устремились к ней – доктора Мерлина, его и остальных студентов. И причина ей известна. Фамилия Салазар принадлежала одной из давних и редких семей наследников Мортимера. А после прошлогодних событий еще и давала повод для свежих сплетен. Салем, с присущим ей умением отключаться от внешнего мира, сосредоточила все внимание на докторе Мерлине, гадая, скажет ли он что-нибудь в духе: «Мне жаль, я слышал о вашей сестре, она была прекрасной девушкой». За последние годы ей твердили об этом множество раз. Салем знала, что Оливия была его студенткой, одной из лучших и самых способных, и ждала его реакции. Ничего. Профессор ничего не сказал, просто кивнул ей и перешел к следующему студенту, будто ее имя не пробуждало в нем воспоминаний. Любопытно. Тяжесть чужого взгляда побудила Салем переключить внимание на мужчину, который так назойливо занимал ее мысли с тех пор, как она столкнулась с ним ночью на пляже. Того, кто рисовал над трупами, угрожал людям карандашами и удерживал ее в лесу. Все это звучало нелепо даже в ее собственном сознании, и было бы нелепо, будь это кто-то другой, а не он. От него исходила смущающая ее хаотичная аура непредсказуемости. Каз. Художник-психопат. Салем прокручивала в голове его имя, гадая, как оно будет звучать. Мягкий звук «к», звонкая «з». Она все думала, каково его полное имя, пока он наблюдал за ней светлыми глазами, цвет которых она не могла распознать, с почти безумным блеском в них и мягкой ухмылкой в уголках рта. Эта ухмылка выглядела оскорбительной. Он ухмылялся так, будто знал ее секрет, будто мог разоблачить ее, будто имел какую-то власть над ней. Салем хотелось стереть с его лица эту ухмылку. Она вызывала отвратительные чувства, и Салем бесстрастно подумала, сможет ли он так ухмыляться, если она скрепит его губы степлером. Хм. Салем удивилась столь жестокой мысли. Для нее это в новинку. Обычно ее будоражили последствия, а не сам поступок. Однако, как только речь заходила о Художнике, она испытывала смешанные чувства. Слегка вздернув подбородок, Салем одарила его самым холодным и надменным взглядом, на какой только была способна, и сосредоточилась на причине, по которой пришла в аудиторию, продолжая чувствовать на себе напряженный взгляд, что, казалось, не собирался ее покидать. Глава IV. Салем Древнейшая и сильнейшая эмоция, присущая человечеству, – страх, а древнейший и сильнейший вид страха – страх перед неизвестностью. Г. Ф. Лавкрафт. «Сверхъестественный ужас в литературе» Следующие несколько дней пролетели как один миг, Салем и опомниться не успела. С новым семестром начались занятия по всему кампусу, появились новые знакомые, желающие сблизиться, – пока не поняли, с каким скандалом связано ее имя, – и новые иерархии, которых приходилось придерживаться. Уже выделились те, кто занял лидирующие позиции и набрали свиту, следовавшую за ними по пятам, постепенно готовясь к жизни во внешнем мире, борясь за власть. И были те, кто жался к стенам, становясь невидимками, кто тихо скрывался от посторонних глаз и занимался своими делами, не желая участвовать в играх. Остальные же предпочитали держаться где-то посередине. Салем остановилась в длинном коридоре, ведущем в небольшой сад, и посмотрела на свое отражение в витражном окне. Подобные окна, единственные яркие пятна в угрюмых серых и коричневых цветах, можно было встретить по всему кампусу. В этом витраже ее отражение выглядело ярче, чем ее внутренний мир. Салем знала, что выглядит потрясающе, хотя ее внешность была необычной. Она лицезрела ее каждый день в зеркале: непослушные темные вьющиеся волосы, ниспадающие по спине, которые она старалась укладывать в небрежный пучок, никогда не державшийся дольше нескольких часов. Загорелая кожа, доставшаяся ей от отца, невысокая пышная фигура, унаследованная от бабушки. И сильнее всего выделялись сверкающие золотистые глаза, которые были отличительной фамильной чертой Салазаров на протяжении многих поколений, смесь карих и ореховых оттенков, настолько светлых, что на солнце казались жидким золотом, а в темноте – светящимся топазом. Завораживающая снаружи, гнилая внутри. Но разве не все люди гнили, с разной скоростью и в разной степени? Салем продолжила свой путь. Она знала, почему ее приглашали в различные группы – потому что она казалась диковинкой и приковывала взгляд нестандартной красотой, – но следом отвергали, как только узнавали, что она Салазар. Люди интересовались ею, но не настолько, чтобы рисковать репутацией своей семьи, ввязываясь в скандалы, с которыми в последнее время ассоциировали ее фамилию. Она верила, что со временем сплетни утихнут и люди перейдут к следующему скандалу. На самом деле ей было все равно, но порой все же действовало на нервы. Большинство студентов, поступивших в Мортимер, были отличниками, что придавало университету еще больше эксклюзивности. Посредственных детей, даже если они, подобно Салем, принадлежали семьям наследников, отвергали. Репутация университета основывалась на заслугах и мощных связях, сформированных в годы становления, превратившихся во влиятельные альянсы во внешнем мире. Вот почему большинство студентов уже знали свои специальности и выбирали предметы, следуя советам кураторов, встреча с которыми становилась обязательной частью учебного процесса, особенно на первом курсе. Как раз из-за нее Салем сейчас и вошла в небольшое, но роскошное фойе, ожидая, пока назначенный ей куратор освободится после предыдущей встречи. Она взглянула в окно, вид со второго этажа административного здания стоил миллионы. Мортимер – настоящий джекпот в сфере недвижимости. Салем знала это, потому что отец некогда был магнатом в этой сфере, и она всю жизнь слушала его рассказы о собственности. А Мортимер? Занимаемый им замок был на вес золота. Его территория, заметно разросшаяся после постройки главных башен в 1500-х годах, занимала тысячи акров и состояла из двух основных корпусов за пределами академических школ: административного, в котором также располагалась библиотека, и студенческого, предназначенного для проживания тех, кто находился на нижней ступени социальной иерархии, например для получающих стипендии или связанных со скандалами, как она сама. Большинство студентов среднего и высшего звена, а еще преподаватели и сотрудники занимали жилье в городе, от небольших коттеджей до огромных особняков. Но все это меркло на фоне самого местоположения университета. Мортимер обосновался на вершине небольшой скалы, уходящей в море, на последнем участке суши перед бурлящими водами. На пляже одиноко возвышался маяк, который не использовался уже несколько десятилетий и был выведен из строя, а за ним – безымянная гора поменьше, некогда ставшая домом потухшему вулкану. Истинная красота, хоть и в мрачном смысле. За свою историю замок повидал достаточно и прошел путь от жилого до заброшенного поместья, за исключением некоторых помещений, использовавшихся в качестве тюрьмы, и, наконец, стал академическим учреждением. В наши дни университет целиком располагался в самом замке, возведенном из великолепных коричневых и серых камней и металлов, а из его окон открывался захватывающий вид на бескрайнее море. Поистине вдохновляющее, потрясающее место, возможность побывать в котором представляется в жизни очень немногим. Звуки голосов и скрип открывающейся за спиной двери заставили Салем резко остановиться. Повернувшись, она увидела выходящую из комнаты студентку, которую встречала в своем жилом корпусе. Они виделись несколько раз в общей зоне и сейчас обменялись вежливыми улыбками в знак приветствия. – Мисс Салазар, – позвал ее доктор Бейн, ее куратор, пожилой грузный джентльмен, напоминавший дедушку из давно ушедшей эпохи, с седыми волосами и длинными закрученными усами, теплой улыбкой и мерцающими серыми глазами. Салем ступила в небольшой кабинет, отделанный деревом в коричневых тонах, с видом на море с одной стороны и стеллажами книг с другой. Тут витал запах старых бумаг, свечей с бергамотом и жасмином, которые, как знала Салем, подарил куратору один из студентов перед выпуском. Аромат был почти приторно сладким. Доктор Бейн сел за свой стол, заваленный бумагами. Салем слышала, что он был выдающимся профессором, пока не потерял дочь и не сошел с ума от горя. Она могла его понять. Возможно, именно поэтому она чувствовала к нему легкую симпатию. И еще из-за его подхода. Университет не хотел терять его насовсем, поэтому совет привлек его в качестве куратора, чтобы помогать молодым студентам, и он прекрасно справлялся со своей работой почти десять лет, если верить записям сестры Салем. Ее собственный недельный опыт общения с мужчиной выдался довольно приятным. Куратор выслушивал ее, задавал основательные вопросы и подсказывал, как сделать нужный выбор, никогда не проявляя снисходительности или безразличия. Казалось, он искренне интересовался ее будущим, что ей было совершенно чуждо. – Итак, как прошла ваша первая неделя? – спросил доктор Бейн, его тон был пронизан теплом, а глаза пылали за круглыми очками. Салем выдавила улыбку. – Полагаю, настолько хорошо, насколько можно было ожидать. Доктор Бейн слегка нахмурился, углубив морщинки возле глаз. – Вас не устраивают какие-то предметы? Она покачала головой. – Нет, все замечательно. Мне нравится их изучать. – И ей действительно нравилось. В ее списке предметов значились: введение в криминологию, введение в криминалистику, психология и дополнительный предмет – виктимология, который она выбрала сама. В пропущенный год между старшей школой и бакалавриатом Салем прошла годовой онлайн-курс по криминалистике, что ей очень помогло. – Тогда в чем проблема? Салем не знала, как объяснить. Просто чувствовала беспокойство. Возможно, из-за взглядов, которые иногда бросали на нее сверстники, будто знали о ее жизни все и не стеснялись открыто ее обсуждать, хотя в действительности не знали абсолютно ничего. Или все дело в нехватке зацепок, ради которых она сюда приехала. А может, влияло отсутствие новостей об обнаруженном ею теле, будто оно просто исчезло. Не сделай Салем тогда снимок, подумала бы, что сама все выдумала. Или же дело в том, что она больше не видела его, Каза, хотя, следует признать, искала его. После первой вводной лекции он отсутствовал всю неделю, стол в углу пустовал, будто издеваясь над ней, заменяя его хитрую ухмылку. На территории кампуса Салем тоже его не видела, впрочем, она не выходила по утрам за пределы нужных аудиторий, жилого корпуса и «БКК». Возможно, причина крылась в этом. А может, повинен призрак ее сестры с развевающимися волосами и протянутой рукой на вершине того проклятого маяка, который преследовал Салем по ночам и звал за собой. Могло повлиять все вышеперечисленное или же ничего. Салем не знала. Поэтому просто пожала плечами. Пожилой мужчина вздохнул, снимая очки. – Послушайте, мисс Салазар. Я понимаю, что горе от потери близких никогда не отступает. Поверьте, мне это доподлинно известно. Салем это знала. Все в кампусе знали. – Хотите услышать мой совет? – продолжил он. – Сосредоточьтесь на том, чтобы стать лучшей в своей области. Я знаю, вы горите своим делом, что уже выделяет вас среди большинства студентов, которые выбирают что-то, руководствуясь одной только логикой, утратив смысл. Поставьте перед собой цель и стремитесь к ней. Салем кивнула. У нее действительно имелась цель. – Спасибо. Так и сделаю. Именно поэтому собиралась обсудить с вами Премию за выдающиеся достижения. На миг доктор Бейн замолчал, затем прочистил горло. – Совет собирался упразднить ее. Интерес к наградам пропал с тех пор, как… – Уже два года как, – перебила его Салем. – Я знаю, доктор Бейн. Но мне хотелось бы подать заявку. В комнате воцарилась тишина. Пожилой мужчина долго рассматривал Салем. – Могу я узнать причину, мисс Салазар? Салем, сохраняя бесстрастное выражение лица, назвала вескую причину, в которой никто не подумает усомниться: – Награда поможет восстановить светлое имя моей семьи. Мое заявление могут встретить насмешками, но, если выиграю, часть позора, павшего на фамилию Салазар, по крайней мере в университете, будет смыта, пусть и не полностью. Ее объяснение звучало почти убедительно. – И это никак не связано с тем, что ваша сестра была последним претендентом на награду? Премию отменили два года назад в память о ней. Доктор Бейн неплохо соображал. – Тогда будет правильно, если именно моя семья возобновит традицию, – заявила Салем. – Премия веками помогала студентам, давала им стимул повышать успеваемость, обеспечивала финансовое и социальное положение. Даже для проигравших уже сам факт принятия их заявки становился большим событием. Подобная традиция должна продолжаться. Премия за выдающиеся достижения стала традицией, которую университетский совет заложил много веков назад, чтобы награждать по одному студенту от каждой профильной школы. Помимо несомненного престижа, награда предусматривала учреждение трастового фонда на имя победителя и предоставляла шанс заложить основы личного наследия. Будущие дети лауреатов получали те же возможности, что и дети из семей наследников. Потому-то премия и снискала такую популярность: она открывала дорогу к стипендии и финансированию, а также придавала значимости тем, кто не входил в число наследников. Доктор Бейн еще некоторое время обдумывал ее слова, прежде чем кивнуть. – Я обсужу этот вопрос с советом. Вы уверены, что хотите подать заявку? Первокурсники обычно не участвуют. Салем кивнула. – Вам придется составить очень убедительную заявку, мисс Салазар. У вас есть конкретный проект на примете? Она покачала головой. – Пока только идея. Я работала над кое-чем последний год. Но проект еще не закончен. – Хорошо. – Тон доктора Бейна звучал отвлеченно. – Конкуренция может быть высокой, поэтому я бы посоветовал вам подготовиться тщательнее. Мы можем обсудить вашу идею позже, если совет даст согласие. Она надеялась, что так и будет. И хотя причины, по которым Салем хотела подать заявку, были очевидны – это, несомненно, помогло бы ее фамилии и репутации, – существовала и иная, более завуалированная причина, о которой она не поведала профессору. За последние десять лет в университете или его окрестностях погибло в общей сложности десять студентов, все смерти признали случайностями или самоубийствами. Десять студентов, включая ее сестру. И если не брать в расчет безымянную девушку на пляже, поскольку о ней пока не было никакой информации, у десяти студентов, погибших за последнее десятилетие, имелась одна общая особенность. Все они подавали заявки на получение премии. Одна и та же награда, разные отрезки времени. Слишком много совпадений, чтобы не связать между собой премию и трагические гибели. Поэтому Салем намеревалась заняться тем, что у нее получалось лучше всего: наблюдать, расследовать и делать выводы, чтобы выяснить, что за чертовщина творится в этом университете у всех под носом. Даже если ей придется самой оказаться в самом центре событий, заняв роль приманки. Глава V. Салем Не терн тянулся к жимолости, а жимолость обвивала терн. Эмили Бронте. «Грозовой перевал» Есть в рутине нечто особенное. Привычное затишье, тепло знакомых деталей, глубокая признательность за предсказуемость – вот что таила в себе рутина. Салем любила обыденность. В детстве у нее на стене висел распечатанный распорядок дня. Она всегда предпочитала методичный подход: делать все, что необходимо, не оставляя места для вариаций. Так ей удавалось заземляться и оставаться в реальности, чтобы двигаться вперед в желаемом направлении. Освоившись в новой обстановке и привыкнув к нынешней рутине, Салем постепенно расслабилась. Шла вторая неделя ее пребывания в Мортимере, и, в отличие от первых дней, ничего необычного не происходило. Подобно остальным девушкам в кампусе, каждое утро она просыпалась в своей комнате. Затем быстро принимала душ, приводила себя в порядок и укладывала волосы в пучок. А следом надевала что-нибудь из университетского дресс-кода. Да, для студентов бакалавриата существовал дресс-код. Белая рубашка была обязательным элементом. Девушки могли выбрать юбку или брюки с соответствующим пиджаком. Цвета определялись в зависимости от направления. Студенты Школы наук носили синий цвет любого оттенка. В Школе искусств предпочтение отдавали вариациям зеленого. Студенты Школы права носили коричневый. А те, кто выбрал Школу бизнеса, – любые оттенки серого. Красные цвета не приветствовались. Форма служила простым, но эффективным способом различать студентов, а еще позволяла любому потерявшемуся отыскать дорогу к своим однокурсникам. Салем носила голубые оттенки. Она спокойно относилась к форме, тем более что цвет ей нравился. В нем столько разнообразия и глубины. Он мог быть мрачным, ярким, страстным, каким угодно, при этом не притягивая к себе внимания, в отличие от красного. Голубой находился в середине цветового спектра, и ее это устраивало. Он соответствовал представлениям Салем о себе. И идеально подходил для тех, кто предпочитал обыденность. Однако сегодня привычный распорядок дня дал сбой. Сегодня праздновалась ночь костров, как услужливо сообщила Салем брошюра под дверью. На мероприятие приглашались все первокурсники. Во время прошлого визита в «БКК» Адити объяснила, что это своеобразный обряд посвящения. Каждый год старшекурсники устраивали костер в лесу, чтобы поприветствовать первокурсников. Они ввязывались в глупые игры, напивались, занимались сексом и, в общем, жили студенческой жизнью. Салем не хотела туда идти, но она жаждала добыть информацию, а подслушивание всегда входило в число ее лучших умений. Она владела искусством растворяться в окружении, словно ее смешивали с фоном на полотне. Именно поэтому понимала, что просто обязана пойти. Алкоголь развязывает язык, а случайная болтовня может таить в себе нечто важное. Поэтому сейчас Салем зашла в лес, следуя за толпой сверстников, идущих к источнику громкой музыки. Меж высоких деревьев проглядывали лоскутки неба, усеянные в эту удивительно ясную ночь крохотными звездами. Дух моря поблизости смешивался с запахом зелени вокруг и ароматом горящих дров. Мягкий ветерок шевелил пряди волос, играя с ними. Сегодня Салем распустила волосы, позволив им беспорядочно ниспадать на спину. – Салем! Повернувшись, она увидела Адити, бегущую к ней вместе с другой девушкой. Той самой, которую она встретила возле кабинета доктора Бейна. – Я так рада, что ты решила прийти. – Адити улыбнулась. – Знакомься, это Мелисса. Мы вместе посещаем лекции по истории искусств. Мелисса протянула руку, и Салем пожала ее. – Салем Салазар. От нее не укрылось, как слегка округлились глаза новой знакомой. – Салазар, как тот мужчина, что… – Да. – Салем отдернула руку. Она все задавалась вопросом, как долго придется мириться с последствиями того, что спустя несколько месяцев после смерти сестры ее отец слетел с катушек и убил человека, а затем направил оружие на себя, оставив их с матерью с долгами и клеймом позора? – Мне очень жаль – поспешно сказала Мелисса. – Не стоило упоминать об этом. Я ляпнула, не подумав. Немного смущенная искренностью извинений, которые Салем не привыкла получать, она отмахнулась и продолжила путь. – Ничего, я и не такое слышала. На несколько мгновений воцарилась неловкая тишина, прежде чем Адити, жизнерадостная Адити из теплой, любящей семьи, дружески толкнула ее в плечо. – Как так вышло, что я никогда прежде не видела тебя с распущенными волосами? Тебе безумно идет, малышка! Скосив взгляд, Салем машинально коснулась своих кудрей, и улыбнулась подруге, когда привитая матерью вежливость взяла верх. – Спасибо. И тебе. Адити была прекрасна, она напоминала принцессу из сказок, в которые Салем никогда не верила. – А мне нравится твой наряд, – похвалила ее Мелисса, указывая на черную кожаную куртку и шорты в паре с массивными ботинками. Тоже черными, поскольку они лучше всего сочетались по цвету, и она по ним соскучилась. Новая знакомая явно старалась, поэтому Салем тоже приложила усилия: – А у тебя очень… творческое чувство стиля. Мелисса, одетая в макси-платье в стиле бохо и длинные висячие серьги, как те, что любила сестра Салем, покраснела. Адити улыбнулась. – Верно подмечено. Она как раз изучает изобразительное искусство. Наконец девушки вышли из леса на большую поляну, в центре которой уже горел и потрескивал огромный костер, а вокруг бродили студенты, болтая, танцуя, выпивая, в общем, развлекаясь. – Пойдемте. – Адити потащила Салем с Мелиссой в правый конец поляны. – Я точно знаю, где нас обслужат по высшему разряду. – Нам стоит беспокоиться, откуда тебе это известно? – спросила Мелисса, озвучив вопрос Салем. Адити пожала плечами. – Я работаю в «БКК». Как по мне, лучшего места, чтобы оставаться в курсе событий, не найти. Салем вскинула брови. Она не смотрела на это под таким углом. Возможно ли, что Адити что-то известно и о смертях? Что-то, что она даже не считает важным? Следует поговорить с ней, желательно наедине и в другое время. Они остановились перед парнем лет двадцати на вид, в надвинутой на глаза кепке, отвечавшим за большую морозильную камеру, которую он откуда-то прикатил. К днищу все еще были прикреплены колесики. – Мэнни, – поприветствовала его Адити. – Три охлажденных, пожалуйста. Парень молча открыл морозильную камеру и достал три пригодных для вторичной переработки стакана с крышками. Все еще не произнося ни слова, он передал их Адити, закрыл морозилку и снова сел на свое место. Салем опустила взгляд на непрозрачный белый стакан и решила, что не станет из него пить. Ни за что. Она не понимала, как студенты могут вести себя здесь столь беспечно, когда в этот напиток так легко подсыпать что-нибудь, чтобы опоить или, еще хуже, отравить кого-нибудь. – Боже, я думала, ты стипендиатка, – прошипела Мелисса Адити. – Как он так просто отдал тебе напиток? Адити сняла крышку и осторожно понюхала сомнительную жидкость. – Один из парней сегодня утром рассказывал, что нужно лишь назвать имя Мэнни и попросить охлажденного, будто это код или что-то в этом духе. Мне просто хотелось проверить, сработает ли трюк. Салем сняла крышку со своего стакана и тоже принюхалась. Запах подозрительно ничего не выражал. – Что это, черт возьми, такое? Мелисса окинула их обеих взглядом. – Да какая разница? Мы на вечеринке и получили бесплатную выпивку в гребаном Мортимере! Погна-а-али, детка! И она отпила из стакана. Салем с любопытством наблюдала за новой знакомой. – Напоминает какой-то лимонад. Ага, конечно. А свиньи умеют летать. Невозможно замаскировать в лимонаде цитрусовый привкус, не добавляя в него для нейтрализации нечто сильнодействующее. Салем не собиралась проверять действие напитка на себе, но из любопытства решила оставить его и, возможно, попросить завтра кого-нибудь из лаборантов проверить состав. Выходные в самом разгаре, и лаборатории, вероятно, будут свободны. Наблюдение за Мелиссой даст ей достаточно подсказок, чтобы понять, на что обратить внимание. Если девушке станет плохо или она упадет в обморок, значит, внутри наркотик, который обычно подмешивают с целью изнасилования. Если она умрет, там может оказаться яд или… – Уверена, что хочешь это выпить? – спросила Салем. Адити бросила на нее любопытный взгляд, а Мелисса закивала. Ладно, Салем не настолько хорошо ее знала, чтобы отговаривать. Как ни странно, Адити, являясь инициатором и поставщиком напитков, сделала лишь глоток, а потом просто держала стакан в руке. Салем хотелось спросить о причинах, но позже она все равно собиралась с подругой поговорить, поэтому сейчас сдержалась и огляделась по сторонам. Вокруг сновали студенты всех возрастов, от первокурсников до старшекурсников. Толпа девушек, в которых она узнала самопровозглашенных королев-первокурсниц, разражалась смехом в компании симпатичных обходительных парней. Этот тип людей она узнала бы за милю, поскольку видела их на светских раутах всю свою жизнь – обладатели трастовых фондов, любящие гольф, с хитрой улыбкой и больной душой. Она ничего не имела против них, просто в их компании ей становилось не по себе. Салем было четырнадцать, когда один из подобных типов нагло приставал к ней в темном углу на пышной вечеринке, куда ее затащила семья. Ей и так претили подобные мероприятия, но тот вечер выдался самым ужасным: у нее начались месячные, она пыталась найти тихий уголок, чтобы переждать спазмы, а парень появился из ниоткуда, прижал ее к стене и принудил к жалкому подобию поцелуя. Салем помнила тот изнуряющий ужас, который испытала за долю секунды до того, как расцарапала ему лицо и прокусила губы, его кровь наполнила рот резким металлическим привкусом, пока он убегал, вопя и называя ее сумасшедшей сукой. Пока все присутствующие бросали на Салем обвиняющие взгляды, именно сестра подошла и взяла ее за руку, давая понять, что парень был больным преследователем и получил по заслугам. То, что идеальная Оливия Салазар с безупречной репутацией обвинила парня в серьезном проступке, быстро переломило ситуацию. Тогда она в первый и последний раз открыто заступилась за Салем. Несмотря на все свои недостатки, Оливия в итоге оказалась хорошей сестрой. Это Салем облажалась. Сделав глубокий вдох, желая сбросить тяжесть с груди, Салем отвела взгляд от парней, чтобы посмотреть на остальных и отвлечься от воспоминаний, окрашенных в алый. Деяния мальчишки выходили за грани разумного, но он пробудил в ней нечто темное: после того случая Салем начала фантазировать о том, как ее загоняют в угол, прижимают к себе, удивляют страстным поцелуем. Поначалу ее тошнило от собственных мыслей, она не понимала, как может желать чего-то подобного, когда это считается неправильным. Но спустя время и уйму изученных исследований, она поняла, что так ее мозг пытался справиться с ситуацией, вернуть себе власть и перестроить сексуальные наклонности. После пережитого опыта ее прельщала идея сознательно согласиться быть застигнутой врасплох партнером, который будет знать ее границы и, как она полагала, уважать их и мягко раздвигать. Салем фантазировала об этом – о том, как ее держат, зажимают и овладевают ею, при этом зная, что она того хочет. В этом и заключалась разница. В углу, сгрудившись, стояла группа парней с напитками в руках, совершенно не похожих на обладателей трастовых фондов, и, судя по всему, обсуждали они нечто важное. Они отличались как царящей вокруг атмосферой, так и поведением, не совсем соответствовавшим этому месту. – Боже правый, он здесь. Высокий шепот Мелиссы, почти перешедший в визг, заставил Салем повернуться к новой знакомой, которая, увидев кого-то, покраснела до корней волос. Адити тихонько присвистнула, и Салем проследила за их взглядами, желая понять, что вызвало столь бурную реакцию у двух, казалось бы, уравновешенных девушек. Он. Каз. Салем не видела его почти десять дней и теперь впитывала его облик издалека. Он стоял спиной к ним, и она сожалела, что не может разглядеть его лицо. А так хотелось. Хотелось увидеть, каков он при свете, – может, она просто приукрасила его образ в памяти? Вдруг он самый обычный и привлекательности ему придавало выгодное освещение. Впрочем, ничего бы не изменилось. Внутренние реакции Салем вызваны отнюдь не его внешностью. – Вот это гора мускулов! – тихо воскликнула Адити, ее голос полнился женским восхищением. И Салем могла его разделить. Каз был одним из самых высоких на поляне, его широкая и мускулистая спина вырисовывалась под потертой кожаной курткой, а распущенные темные волосы свободно рассыпались мягкими волнами почти до плеч, когда он проводил по ним татуированными пальцами. Каз присоединился к группе парней, за которыми Салем наблюдала ранее, и каким-то образом вписался в нее. Во всех них чувствовалось нечто отличительное, нечто тревожное. А в нем дополнительно ощущалась опасность, прячущаяся в тени и ждущая своего часа. – Кто он? – Адити задала вопрос, который не давал покоя Салем с той самой ночи на пляже. – Казимир ван дер Ваал, – ответила Мелисса, и Салем моргнула. Казимир. Так вот каково полное имя. Ван дер Ваал. Разумеется, именно так его и звали. Его имя олицетворяло ту силу во вселенной, что связывает атомы, возрастающую при приближении и ослабевающую при отдалении. – Черт, тот парень, о котором все говорят? – удивленно спросила Адити. Салем переводила взгляд с одной девушки на другую, гадая, о чем они толкуют. Она что-то пропустила? Почему все его обсуждали? – Ага, – подтвердила Мелисса. – Он самый. – Подождите, что я упускаю? – Салем позволила замешательству просочиться в голос. Адити взглянула на нее. – Ну, он аспирант, специализируется на каком-то особом виде живописи. Салем нахмурилась. – Но он ассистент на моем курсе психологии. – И это самое забавное, – добавила Мелисса. – В прошлом году он просто появился из ниоткуда. Стал ассистентом доктора Мерлина, хотя наверняка можешь себе представить, сколько студентов жаждали занять эту роль. Заинтригованная, Салем жестом попросила ее продолжить. – Поговаривают, что его семья потянула за ниточки, якобы их с доктором Мерлином связывают какие-то личные дела. Некоторые утверждают, что парень кого-то убил и угодил в тюрьму, где и набил все эти татуировки. Другие считают его шпионом с тайной личностью или что-то в этом роде. Собственно, в этом суть. Никто ничего о нем не знает. Но, как бы то ни было, он просто появился и взял Школу искусств штурмом. Салем осознала, что поступает в духе остальных – обсуждает Каза за спиной, собирая слухи. Но она не могла заставить себя остановиться. Адити бросила свой стаканчик в огонь. – Поговаривают, что несколько месяцев назад пара его картин тайно ушла с молотка за миллионы. Хотя мне не доводилось видеть его творений лично. – Мне тоже, – вмешалась Мелисса. – Он очень скрытен в своем творчестве, говорят, только его наставник и некоторые преподаватели видели его картины. Но все утверждают, что парень необычайно талантлив. Адити кивнула. – Каждый здесь ждет его финального проекта перед выпуском, ведь он будет выставлен на всеобщее обозрение. Каз ван дер Ваал – центральная тема для обсуждений, Салем. Художник-психопат. Салем уставилась на его затылок, ее неуемное любопытство разгорелось еще сильнее от всего, что девушка о нем узнала. Мелисса мечтательно вздохнула. – Мы здесь всего несколько дней, а он уже стал своего рода легендой Школы искусств. Профессора клянутся, что уже давно не видели такого таланта. Но он немного… не в себе, мягко говоря. Салем и так это знала, исходя из предыдущих встреч. И все же спросила: – Не в себе? Мелисса поморщилась. – Ну, не могу сказать наверняка, но вокруг него ходит столько слухов. Его скрытность их только подогревает. Он всегда общается с этими парнями, а они все… немного странные, хотя и преуспевают в своих направлениях. Слухи ходят самые разные – от группового мышления до тайных обществ, культов и прочего. – Тайные общества? – Именно. По слухам, Казимир продал душу какому-то культу ради власти, и они заставляют его… творить всякое разное. Салем замерла, сосредоточившись на разговоре, ее сердце заколотилось в груди со страшной силой, когда в голове промелькнуло смутное воспоминание. «Они заставляют меня это делать». – Дикость какая, – рассмеялась Адити. – Ты правда веришь, что на территории кампуса может существовать какая-то тайная группа, заключающая фаустовские сделки со студентами, и никто об этом не знает? Да здесь сплетни распространяются со скоростью света. Мелисса тоже разразилась смехом, и Салем заставила себя улыбнуться, но ее взгляд вновь обратился к Казу, и по спине пробежала дрожь. Знай она его лично, возможно, спросила бы об этих слухах. Неизвестно, насколько они правдивы, но она точно чувствовала, что он замешан в чем-то темном. Порыв ветра распалил огонь. Несколько парней захлопали. Девушка справа взвизгнула и захихикала. И тут, словно призванный звуком, Каз повернулся и, нахмурившись, принялся сканировать толпу. Сперва он не обратил на Салем внимания, но затем внезапно метнул взгляд назад, встретившись с ней глазами. На таком расстоянии Салем не могла разобрать цвет его глаз, но взгляд казался тяжелым. Насыщенным. Между ними замерцало пламя – взметнувшись вверх, оно скрыло половину лица Каза, затем опало, вновь обнажив его. И оно ему подходило. Лицо Каза соответствовало его голосу, фигуре и силе. Нет, Салем ничего не приукрашивала. И освещение здесь ни при чем. Перед ней предстала все та же резкая линия челюсти, густые темные брови, светлые глаза, в которых искрилось пламя, придавая Казу зловещий вид. И та же легкая оскорбительная ухмылка, приподнимающая уголок его губ. Пламя между ними закрывало половину лица Каза, наделяя его обликом темного принца некоего подземного мира, явившегося за Салем, чтобы утащить ее в свои глубины. Глава VI. Каз Я могла бы узнать его по одному лишь прикосновению, по аромату; я узнала бы его вслепую, по тому, как он дышал, как его ноги ступали по земле. Я узнала бы его в смерти, в конце света. Мадлен Миллер. «Песнь об Ахилле» Змеи танцевали на ветру в поисках добычи, дикие и необузданные, подсвеченные пламенем, готовые вонзить клыки в ничего не подозревающих жертв, павших под чарами золотистых глаз. Той ночью на пляже именно ее волосы, освещенные фонариком телефона, когда она склонилась над телом, манили его к себе, подобно маяку. Она напоминала богиню, парящее над мертвецом мистическое создание, вышедшее из моря. И в тот же миг она стала его музой. Музой, которую он утратил за последние несколько лет под грузом притворства и обязательств, под тяжестью обстоятельств, которые были сильнее его. Каз потерял искру, страсть, которая вела его к тому, чтобы стать лучшим, кого когда-либо видел этот богом забытый университет. Каз потерял слишком многое. Но пришло время вернуть себе утраченное. За минувший год он не создал ни одного творения. Все считали, что он скрывает картины, и не ошибались. Но людям хотелось верить в безумного гения, прячущего великое полотно. На деле же он вовсе ничего не создавал. Каз пробовал и уничтожал холсты, сжигал и рвал их в порыве разочарования. На протяжении целого года он бился над шедевром, которого, казалось, все от него ждали, – над произведением столь блистательным, что оно должно было стереть пепел прошлого и вознести Каза к предначертанным высотам славы. Однако сперва ему нужно сломать клетки. И она, осознанно или нет, стала его первым инструментом. – Они снова открывают прием заявок на участие в премии, – объявил Барон, возвращая внимание Каза к компании парней, компании, в которую он проникал медленно, методично, подпитываясь жаждой ответов. – Вот дерьмо. – Эрик стиснул зубы, в свете костра его светлые волосы казались почти белыми. Каз отпил глоток воды – он знал, что это вода, потому что носил с собой личный стакан, другие не оказались столь предусмотрительны, – и взглянул на парня, вспомнив их последний разговор недельной давности. За последние годы Казу потребовалось приложить немало усилий, чтобы контролировать гнев, его сознание вечно балансировало на грани, и в какой-то момент это перестало казаться забавным. Было время, когда подобная угроза от Эрика заставила бы Каза тотчас повалить оппонента на землю. Он знал свою силу, понимал, на что способен, осознавал последствия – лишь это сдерживало его, не давая сорваться. Каз сосредоточился на словах Барона. – Когда? Барон окинул его взглядом. Несмотря на поведение, этот парень не был идиотом. Он учуял, что Каз что-то замышляет, и не ошибся. Вот почему в его присутствии следовало всегда оставаться настороже. – На следующей неделе. Каз кивнул. Возобновление приема заявок означало только одно: вскоре состоится собрание. Кровь запульсировала в жилах, вызвав опьяняющее чувство. Вот оно. То, чего он так долго ждал. Последний шанс, отчаянная попытка, прежде чем уйти и навсегда потерять возможность найти ответы. Каз обязан преуспеть. Игравшая на фоне музыка внезапно оборвалась. Все повернулись и увидели, как Дерек, один из придурков-старшекурсников, машет толпе. – Добро пожаловать на ночь костров, первокурсники! Толпа взревела. Черт, Каз чувствовал себя слишком старым для всего этого дерьма, хотя был ненамного старше их. Согласно данным университета, ему двадцать шесть. Но на самом деле он на два года моложе. Однако в окружении всех этих лиц Каз чувствовал себя древним. Он пришел лишь потому, что Барон, другой аспирант, его ровесник – по крайней мере, по документам, – почему-то захотел присоединиться к вечеринке. И отчасти Каз задавался вопросом: придет ли она? Его неповторимая маленькая богиня-аспид. Та, что каким-то образом оказалась на курсе, куда он пробился по собственным причинам. Салем Салазар. Девушка, которая обожала науку, не боялась трупов и была очень зеленой и наивной в своих исследованиях. Догадаться, зачем она здесь, было несложно, учитывая то, как смело она назвала свое имя. Имена подобны петлям, и свое она уже обмотала вокруг шеи. Дурочка . Каз покачал головой. Подождав, пока шум стихнет, Дерек снова закричал: – Сегодняшняя ночь – древняя традиция, которой следует каждый выпускной курс, чтобы приветствовать первокурсников. В Мортимере мы одна семья. Каз чуть не закатил глаза от нарастающей с каждым словом тупости. Он знал, что единственная причина, по которой Дерек обожал устраивать вечеринки, заключалась в том, чтобы получить удовольствие от девушек со звездами в глазах, думающих, что они целуют принца. Дерек упивался своей властью: очаровывал, влюблял в себя, а после избавлялся от поклонниц, будто они мусор. Хотя это и не касалось Каза, временами ему хотелось, чтобы одна из них отбила Дереку яйца, врезав по ним коленом. – Предлагаю сыграть в игру, чтобы узнать друг друга получше. Кто в деле? Каз наблюдал, как большинство девушек подняли руки. Лишь его муза и ее темнокожая соседка остались неподвижными. Что, как ни странно, его порадовало. – Давайте, девушки, вытягивайте, – приказал Дерек, указывая на стоящую перед ним миску со сложенными записками. – Только не снова этот идиотизм, – пробормотал Барон, и Каз с ним согласился. Детская забава, но, возможно, этого и следовало ожидать от первокурсников, выросших в строжайшей дисциплине, даже если они попали в одно из самых меритократических учебных заведений. Каз лицезрел подобное уже сотню раз. Для этих неискушенных новичков игра, какой бы глупой она ни была, казалась самым веселым развлечением. – Ну же, не стесняйтесь. – Дерек с друзьями одобрительно закивали, когда несколько девушек вышли вперед и вытянули записки. – На них написаны задания, но ничего слишком дикого, не волнуйтесь. Просто выполняйте их и веселитесь. Если не выполните, мы выберем для вас что-нибудь другое, но оно может оказаться гораздо хуже. Каждый, кто справится, получит приглашение на мою эксклюзивную вечеринку. Парни вокруг зашумели. Каз сделал глоток воды, стараясь сдержать скуку, и сосредоточился на ней . – Салем Салазар, – произнес Барон сбоку, очевидно проследив за взглядом Каза. Он уже знал ее имя. Как и остальные, что Казу претило. Черт . – Как Оливия Салазар? – спросил Эрик, желая убедиться. – Да, но даже не думай об этом. Она неприкосновенна. Дважды черт. Она неприкосновенна. Не то чтобы Салем интересовала Каза, но осознание того, что она под запретом, не очень-то его устраивало. Он терпеть не мог, когда ему указывали, что ему можно, а что нет. – Думаешь, почему они еще не прибрали ее к рукам? – Барон сухо усмехнулся. – Ее сестра позаботилась о том, чтобы Салем осталась нетронутой. – Семью покойного трогать нельзя. Каз не отводил взгляда, наблюдая, как Салем следит за девушками, выполняющими различные задания, иногда она мимолетно смотрела на него, и они встречались взглядами на мгновение, прежде чем Салем вновь занимала роль наблюдателя. Девушки вокруг избавлялись от верхних слоев одежды, танцевали на коленях, уходили в лес в одиночестве или даже целовались с кем-то – обычные студенческие задания, часть игры. Дерек обычно выбирал одну из первокурсниц, подкручивал правила, чтобы заполучить поцелуй, и забавлялся с ней до последнего. Девчонки одна за другой завершали задания и отходили в сторону, а парни свистели и хлопали. Каз ощутил напряжение в спине, когда его настигло осознание, что для Дерека осталось не так уж много вариантов. Каз посмотрел на парня, молча наблюдая за ним, и по одному лишь предательскому взгляду все понял. Этот придурок нацелился на нее. На маленькую музу Каза. Черта с два. Он не понимал, почему настолько сильно противился самой мысли об этом. Он даже не знал Салем и интересовался ею исключительно из художественных соображений. Но его чувства напоминали отношение к творчеству – он стремился спрятать его подальше от посторонних глаз. Пальцы Каза чесались от желания взять карандаш или кисть, что-нибудь, что угодно, только бы избавиться от нарастающего внутри напряжения, пока число девушек сокращалось до считанных единиц. Будь Салем кем-то другим, он бы легко дал понять, что с ней играться нельзя. Просто подойдя к ней и обхватив за плечи, он бы мгновенно донес свою мысль. При всей своей власти и влиянии в этом месте студенты предпочитали с ним не связываться. Но он ни черта не мог сделать – клетка держала его взаперти, пока он рычал изнутри. Участниц становилось все меньше, пока не остались только Салем и ее подруга. Сперва Дерек подошел с миской к подруге. Его улыбка пробуждала в Казе желание врезать парню кулаком, чтобы брызги крови нарисовали на холсте рисунок, достойный выставляться в коридорах в качестве предупреждения. Судя по виду его маленькой музы, она тоже не впечатлилась. Но так Салем смотрела на большинство вещей. Ее трудно постичь. По тем деталям, что Каз успел подметить, она казалась замкнутой, почти ледяной в своем поведении, и изучала жизнь так же, как рассматривала тот труп, над которым он ее застал, – клинически, отстраненно, равнодушно. Каз задавался вопросом: маска ли это или же за ней таилось нечто большее? Подруга Салем нехотя вытянула записку, открыла ее и вздохнула. – Станцуй парню сексуальный танец на тридцать секунд. Каз наблюдал, как Салем похлопывает подругу по спине в знак поддержки. Девушка огляделась в поисках нужного парня и остановила взгляд на стоявшем рядом Бароне, который просто потягивал напиток, каким бы он ни был. Эрик тихонько присвистнул, когда девушка, напоминавшая миниатюрную фею, неуверенно приблизилась к Барону. Она остановилась перед ним, выпрямилась и начала двигаться. Каз искоса наблюдал, не за ней, а за своим знакомым, и когда увидел, как тот стиснул зубы, не смог сдержать едва заметной усмешки. Барон, холодный и отстраненный Барон Натаниэль Уитмор, подпал под чары маленькой танцующей феи. Броня дала трещину. Как интересно. Когда-нибудь это может пригодиться. Танец закончился, и девушка почти бегом вернулась к подругам, которые смотрели на нее с легким удивлением, и все захлопали. Каз наблюдал, как Барон обуздал эмоции, а затем снова сосредоточился на студентах. Лицо Дерека сияло триумфом, когда он повернулся к следующей и последней оставшейся девушке. – Спасибо, но я не играю, – донесся до Каза ее тихий ответ. Если бы голоса умели влиять на температуру, всех присутствующих уже бросило бы в дрожь. В тоне Салем не было ни капли тепла. Он напоминал ему труп, рядом с которым они встретились, – ледяной, недвижимый, неприветливый. Потусторонний. Проклятье, сделать бы сейчас набросок. Толпа улюлюкала и подначивала ее. Но именно подруга, танцующая фея, прошептала что-то на ухо Салем, заставив ее выдохнуть. Девушка кивнула, и змеи на ее голове затанцевали, когда она вытянула последний листок. Она прочитала выведенные на нем слова и холодно взглянула на Дерека. – Нет. Он улыбнулся, будто только этого и ждал, а она угодила прямо в его ловушку. Каз мысленно подсчитал, сколько брызг крови может закрасить половину холста. Это нелепо . Он не знал эту девушку, он не должен испытывать те чувства, что переполняли его. Но Салем вернула жизнь в его мертвое творчество, стала вдохновением под его пальцами, ее холодность все сильнее разжигала его внутреннее пламя. – В таком случае, – Дерек ухмыльнулся, – поцелуй парня с пирсингом в ухе. Любого, кроме первокурсников. Только сам Дерек подходил под заданные им параметры. Он знал, что делает. Но он не ведал мыслей Салем. Она даже не огляделась по сторонам, ни на миг не засомневалась. Ее взгляд метнулся прямо к Казу, сразив его, подобно молнии, буквально парализовав. В его сознании вспыхнул ее образ на гигантском холсте: ожившая ледяная богиня с глазами из расплавленного золота, с шевелящимися змеями вместо волос, способная одним взглядом обращать мужчин в беспомощных идиотов. Эрик снова присвистнул, а Барон выругался. Улыбка окончательно сошла с лица Дерека, когда Салем обошла костер и направилась прямо к нему, надвигаясь, точно шторм в океане, готовый утащить Каза под воду, невзирая на его волю. Она бесцеремонно вторглась в его личное пространство, и тогда он осознал, насколько Салем миниатюрна: макушка ее головы едва достигала линии его подбородка. Когда она запрокинула голову, ее волосы почти коснулись его груди. Ему пришлось сжать руку в кулак, чтобы сдержать желание прикоснуться к ее кудрям, пальцы дрожали от потребности ощутить их мягкость. Но Каз не двигался. Яркий золотистый оттенок глаз Салем, которого он никогда прежде не видел, но который ему захотелось повторить на холсте, захватил его в плен. Не успел Каз опомниться, как она приподнялась на носочках и чмокнула его в ничего не подозревающие губы. Мгновение мягкости, фруктовый привкус, легкое покалывание – и все исчезло. Они так и не сомкнули веки, пока он облизывал губы, ловя оставшийся ягодный привкус, а она опускалась на пятки. – Это не поцелуй! – возмутился кто-то издалека. Салем не проронила ни слова, однако ее взгляд давал ледяную клятву, лишь воодушевлявшую, распалявшую, заражавшую Каза еще сильнее. Она играла в игры, правил которых не ведала, с игроками, которых не видела, и совершая ходы наугад. Сперва фотография на пляже, теперь поцелуй. Каз просил ее держаться подальше, но она намеренно не стала этого делать. Салем бросила ему вызов, и будь он проклят, если не примет его. Глава VII. Салем Смертельный удар щипку возлюбленного подобен, Болезненному и желанному. Уильям Шекспир. «Антоний и Клеопатра» Что за чертовщина? Почему, черт побери? Как, черт возьми? Вопросы продолжали кружиться в голове Салем, пока она возвращалась в жилой корпус вместе с Адити и Мелиссой. С Адити, тоже молчавшей всю дорогу, и Мелиссой, которая опиралась на них обеих и невнятно что-то бормотала. Подозрения о том, что в напиток что-то подмешали, подтвердились. Но с тем, какое именно вещество в нем оказалось, Салем разберется позже. На сегодня она была морально истощена. Это так на нее не похоже. Салем не свойственны импульсивность и безрассудство. Она всегда была рациональной. Выносливой. Находчивой. Со стороны могло показаться, что и сегодня она оставалась верна себе: не пожелав целовать парня по правилам игры, она мгновенно оценила ситуацию и выбрала другого. Однако в глубине души знала, что при принятии решения руководствовалась отнюдь не разумом. За ее действиями не стояло никаких особых причин, кроме желания стереть ухмылку с лица старшекурсника. И она справилась с блеском. Салем почти гордилась собой. Даже если забыть про этот эпизод, ночь выдалась удивительной и необычной. Салем не только вышла в свет и впервые за долгое время ощутила себя частью общества, но и решилась на дерзкий поступок и соприкоснулась губами с мужчиной, который занимал ее мысли больше, чем она готова была признать, с мужчиной, о котором она ничего не знала, – а то, что знала, вряд ли можно было назвать достоверной информацией. С представляющим угрозу мужчиной с опасной аурой и еще более опасным ртом, который ей хотелось изучить глубже и лучше после того, как он слизнул с ее губ бальзам. И именно поэтому Салем следовало сопротивляться подобным желаниям. Каз заставлял ее чувствовать себя не в своей тарелке, выходить за рамки привычного и пробуждал в ее теле неприличные реакции. Перед девушками предстал жилой блок – два ряда по три здания, строения выглядели новее замка, занимавшего весь учебный корпус. В правом ряду располагались комнаты девушек, а в левом – парней. Все здания выполнены в едином с замком стиле: коричневые камни, полированное дерево и металлические ворота. В темные холодные дни здесь было тоскливо, но определенно чувствовалась старая эстетика. В этом, наверное, и весь смысл. Когда они приблизились к общему входу в корпус девушек, Салем почувствовала, как ее легкие горят от усилий, вложенных в подъем по склону, из-за того, что она несла на себе половину веса одурманенной знакомой. – Напомни мне почаще заниматься спортом, – проворчала Адити, вторя мыслям Салем. Кажется, они обе не привыкли поднимать тяжести, а тащить пришлось немало, учитывая, что обе девушки не отличались высоким ростом, Адити даже уступала Салем с ее солидными пятью с половиной футами [1] . Несколько месяцев назад на территории кампуса пытались ввести практику использования гольф-каров, чтобы помочь студентам преодолевать большие расстояния. Однако местный ландшафт затруднил задачу. Порой брусчатка сменялась грунтовой дорогой, одни участки были ровными, другие – наклонными, и ни то, ни другое не помогало идее с гольф-карами. Спустя несколько месяцев и после неоднократных случаев опрокидывания этих электромобилей от задумки отказались, и молодым, в основном физически крепким студентам пришлось вернуться к старому доброму «транспортному средству» – собственным ногам. Те гольф-кары сейчас очень пригодились бы. Когда девушки подошли к зданию, соседка Мелиссы, которая предпочла вечеринке учебу и с которой предусмотрительно связалась Адити, уже ждала возле двери. Адити, вероятно, знала всех в кампусе, когда Салем даже не ведала, кто еще живет на одном с ней этаже. – Я помогу ей подняться. – Подруга Мелиссы вышла вперед, нахмурившись. – Как кто-то может здесь опаивать других? Салем усмехнулась. – Считаешь, богачи не совершают преступлений? Ощутив на себе пронзительный взгляд, она прикусила язык, следуя привычке, которая выработалась, когда Салем снова начала говорить. Около пяти лет, с тринадцати до восемнадцати, она ни с кем не обмолвилась ни словом. Сперва это был бунт, ответная реакция на небольшой травмирующий инцидент, и ей нравилось, что никто больше не велит ей контролировать язык или свои необузданные порывы. Она считала, что сможет одержать верх над окружающими, если они ничего от нее не услышат. Тринадцатилетней Салем понадобилось ровно восемь дней, дабы понять, что никто даже не заметил. Пока она кивала, улыбалась и качала головой в нужные моменты, ее родители и не задумывались, что дочь перестала говорить, сестра тоже не обращала внимания, запутавшись в собственных подростковых драмах. А друзей у Салем не было, по крайней мере тех, кто мог бы видеться с ней, поэтому девочка решила просто замолчать и направила весь словесный поток в письма единственному другу. Фальшивому другу. В двадцать лет жизнь Салем полнилась странными воспоминаниями. Отмахнувшись от них, она молча помогла перенести Мелиссу. Оставалось только подняться на лифте, но заходить внутрь ей пока не хотелось. Салем вновь охватила тревога, на этот раз усилившись десятикратно. – Я вымоталась, – простонала Адити, разминая плечи. – Слава богу, завтра у меня выходной. Салем взглянула на девушку, в которой, как она подозревала, скрывалось больше, чем казалось на первый взгляд, и спросила то, что уже давно хотела узнать: – Почему ты работаешь? – Следом, поняв, как это прозвучало, она добавила: – Я не хочу тебя обидеть. Мне просто любопытно, ведь университет покрывает все расходы студентов с полной стипендией. Адити прислонилась к каменной стене рядом с дверью. – Я всегда работала, даже если час в день. Дело не в деньгах, а в том, чтобы придерживаться дисциплины. Но теперь я полюбила «БКК». Не поверишь, сколько всего мне удается подслушать! Для такой сплетницы, как я, идеальнее места не придумаешь, – со смехом закончила Адити. Салем оценила ее свежий взгляд на вещи. Но мысли зациклились на подслушивании. Она огляделась по сторонам, желая убедиться, что никто не притаился поблизости, и снова обратилась к Адити: – Ты что-нибудь слышала о теле, которое нашли на пляже? Она замерла, скользя взглядом по сторонам. – Не здесь, – заявила Адити, открывая дверь в подъезд. – Встретимся завтра в десять у библиотеки. Салем кивнула и проследила, как Адити вошла в здание. Спустя несколько минут за ней последовала и сама Салем. Было уже за полночь, и становилось все холоднее. Салем не видела смысла задерживаться на улице, когда могла оказаться в своей постели, в тепле и уюте. Вздохнув, она вошла в огромный общий вестибюль трех зданий. Здесь расположились три лифта и три лестницы, на каждой из которых значилось название корпуса. Салем не понимала, в чем смысл общего входа, но догадывалась, что это как-то связано с поощрением общения и налаживания связей. Она подошла к лестнице, на которой темным шрифтом было выведено «Клиффсайд». На двух других было написано «Вудсайд» и «Таунсайд». Салем предположила, что названия ссылались на открывающийся из соответствующих зданий вид [2] , что было довольно удобно. Салем устремилась вверх по лестнице. Хотя ее комната находилась на третьем этаже, она всегда поднималась по ступеням, с тех пор как в двенадцать лет случайно застряла в гробу на похоронах бабушки, вскоре после смерти дедушки. Тогда она отправилась искать Джуни и упала внутрь. Прошло всего несколько минут, прежде чем директор похоронного бюро услышал лай Джуни и крики Салем и открыл крышку, но тогда ей казалось, будто минула целая вечность. Этот инцидент прошел незаметно. Директор похоронного бюро никому ничего не сказал, остерегаясь серьезных последствий для бизнеса. А Салем ни с кем не поделилась, потому что делиться, по сути, было не с кем. Она просто успокаивала себя, обняв Джуни. Во всем мире лишь двое знали о ее сильной клаустрофобии, ставшей результатом того невинного инцидента вкупе с падением в яму в детстве, и один из них уже мертв. С тех самых пор Салем не могла находиться в лифтах, маленьких комнатах и других замкнутых пространствах. Было ли это следствием травмы? Возможно. Но повлияло ли понимание этого на ее реальность? Нет. Лестница ничем не выделялась, вписываясь в общий стиль замка: обычные широкие каменные ступени и металлические перила, ведущие с одного этажа на другой. Наконец Салем остановилась на своем этаже. С лестничной площадки разветвлялись многочисленные коридоры, ведущие в общей сложности к десяти комнатам на этаже. Салем не знала, сколько их на других этажах или в других зданиях, но, проходя по коридору к своей двери и отпирая ее отпечатком большого пальца на сканере, расположенном рядом со старомодным замком, который больше подходил декору, она радовалась, что ей досталась именно эта комната. Хотя сей жилой корпус занимали студенты, оказавшиеся на нижней ступени социальной лестницы, она сомневалась, что у кого-то из обладателей высшего ранга из комнаты открывался такой же вид, по крайней мере в ее корпусе. Закрыв за собой дверь, Салем подошла к огромному окну прямо напротив входа и всмотрелась в темную ночь. Ее взгляд скользнул к пустой территории за кампусом, ведущей к утесу, куда Салем ходила несколько раз, резко обрывавшемуся перед морем, и к маленькому маяку чуть в стороне. Сама комната была приличных размеров, с двуспальной кроватью, небольшим шкафом, письменным столом и стулом, мини-холодильником и простой ванной комнатой. Каждому студенту позволялось обустраивать пространство по своему усмотрению. Например, на стене напротив кровати предусматривалось место, куда можно установить телевизор. Но вместо него Салем повесила туда доску расследования. Она подошла к ней, сканируя взглядом снимки, вырезки, рукописные заметки и ниточки, соединяющие одно с другим, хотя все это видела уже сотни раз. Она оценивала, анализировала и пыталась разобраться в деле так долго, что ей казалось, будто сможет воссоздать всю доску во сне. Здесь висели фотографии десяти тел, некоторые снимки с места преступления, другие сделаны после вскрытия, а какие-то и при жизни. Рядом имелись даты и данные, причины смерти и закономерности – все, что нашли полицейские и следователи. Как Салем получила к ним доступ? Традиционным способом – подкупив работников самого низкого звена в различных офисах, кому все равно, если кто-то чужой быстро проскользнет в подсобку, и кто не будет знать, к каким данным тот получит доступ. Десять различных смертей – одиннадцать, считая тело на пляже, – и ни одной связующей нити, кроме того что каждый из погибших был студентом Мортимера и претендентом на престижную премию за выдающиеся достижения. Все жертвы из разных слоев общества, разного социального положения и разных культур. Как и каждое утро, первым делом после сна, и каждый вечер, прежде чем ложиться спать, Салем прошлась взглядом по доске, задержавшись на одной фотографии с улыбающейся девушкой. Ее сестрой. Оливия. Ее широкая красивая улыбка, из-за которой люди слушали девушку, разинув рот. Оливия. Ее сияющие яркие глаза, полные надежд изменить мир к лучшему. Оливия. Ее потрясающее воодушевленное лицо, полное жизни, на котором отражались все чувства. Когда-то Салем ненавидела сестру и все, что та собой олицетворяла. Но отчасти и любила, а ненависть, как Салем с возрастом поняла, проистекала из ее собственной низкой самооценки. Оливия была такой, какой Салем никогда не могла стать. Светлой, яркой, желанной. Оливия ничего не делала для сестры и даже не проявляла открыто свою привязанность, но каким-то образом она всегда оказывалась рядом, когда Салем нуждалась в ней, временами лишь сильнее распаляя ненависть. Но Салем никогда, даже в самых смелых мечтах и при всей своей увлеченности смертью, не представляла Оливию мертвой. Смерть и Оливия просто не сочетались друг с другом. Поэтому кончина сестры не только шокировала Салем до глубины души, но и не имела никакого смысла. Случись это в результате несчастного случая, или болезни, или даже неудачного ограбления, или от рук сталкера, подобравшегося слишком близко, Салем могла бы смириться. Но ничего подобного не произошло. Оливия покончила с собой. Однажды утром они нормально поговорили с матерью, а потом ее нашли на камнях подле скалы, где находится маяк, после того как Оливия спрыгнула с края. Отец позаботился, чтобы расследование провели тщательно, но виновных не выявили. Не нашлось ни свидетелей, ни странных звонков в журнале телефона, и на камеры больше никто не попал. Но сильнее всего Салем беспокоило то, что сестра не оставила записки. Оливия любила писать. Она сочиняла рассказы для детей, которые так и не увидели свет. Черновики до сих пор пылятся дома в ее ноутбуке. Уехав в Мортимер, она строчила Салем длинные электронные письма, рассказывала о своих лекциях, о профессорах, об увлечениях и играх, о людях, об университете и его истории, хотя Салем никогда не отвечала ей так же подробно и с тем же энтузиазмом. Казалось, Оливии необходимо было зафиксировать каждую мысль и найти читателя, а кто подходил для этой роли лучше младшей сестры, которая отказывалась говорить и не имела друзей? Салем не смогла бы разболтать ее секреты. Она была надежным хранилищем. Благодаря письмам сестры Салем многое узнала о Мортимере. Последнее послание, отправленное за неделю до смерти Оливии, выглядело достаточно невинным, за исключением одной строчки, которую она вписала в середину длинного абзаца о какой-то местной легенде, связанной с библиотекой, что никогда не имело для Салем никакого смысла. «Они заставляют меня это делать». Как и всякий раз, вспоминая эти слова, Салем ощутила дрожь во всем теле. Смерть сестры сломила их отца, направив его туда, откуда он так и не вернулся. Она разрушила их семью и репутацию, мама так и не оправилась от потерь. И внутри самой Салем тоже что-то надломилось, пусть даже она никогда и никому в этом не призналась бы. Салем готовилась ко сну, не забывая о цели своего приезда в Мортимер. Она хотела выяснить, что произошло с сестрой, что стоит за остальными смертями и связаны ли они между собой. Она желала докопаться до истины. Глава VIII. Салем Каждый атом твоей плоти столь же дорог мне, как и собственный: в боли и болезни он все равно будет мне дорог. Шарлотта Бронте. «Джейн Эйр» На следующее утро, ровно в 9:45, Салем ждала Адити возле здания библиотеки. После ночи беспокойных снов, от которых остались лишь обрывки воспоминаний, она чувствовала себя ужасно. Глаза будто горели, а очки давили на переносицу. Тело ныло так, словно Салем пробежала марафон, и все, чего ей хотелось, – еще немного поспать, чем, вероятно, сейчас и занималось большинство студентов. Поэтому в кампусе было почти безлюдно, лишь несколько человек бродили по территории, да горстка студентов засела в библиотеке. Проследив за тем, как парень с покрасневшими от похмелья глазами заходит в библиотеку по студенческому пропуску, Салем взглянула на небо. День выдался ярким и солнечным – полная противоположность ее настроению, и потому девушке хотелось, чтобы небо затянули облака. – Выглядишь так, будто тебе это нужно. – Голос Адити заставил Салем посмотреть на протянутую руку подруги и стакан с логотипом «БКК». – Там ведь ничего не подмешано? – почти серьезно спросила Салем после фиаско предыдущей ночи. Адити громко рассмеялась. – Ты забавная. Я заглянула в кафе, чтобы захватить нам чего-нибудь тонизирующего. Если твоя ночь напоминала мою, тебе это понадобится. Салем сделала глоток и чуть не застонала от вкуса орехового кофе, разлившегося по языку. – Спасибо, – искренне поблагодарила она Адити. – Всегда пожалуйста. – Та улыбнулась, отпивая свой напиток. – Кстати, я уже проведала Мелиссу. Она в порядке, но, скорее всего, проспит весь день. Салем поразилась, насколько Адити искусна в вопросе взаимодействия с людьми. Ей самой даже в голову не пришло проверить, как там Мелисса. Но следовало ли так поступить? Сделав мысленную пометку обдумать это позже, она прошла вместе с Адити в библиотеку. – Итак, почему здесь? – поинтересовалась Салем, когда они, используя студенческие карточки, вошли в здание. Библиотека университета Мортимер считалась одной из самых укомплектованных и обширных академических библиотек в мире. Не существовало ни одной книги, журнала или работы, опубликованной в какой-либо научной области, которую нельзя было бы отыскать здесь в физическом или цифровом виде. Само здание имело давнюю историю. По слухам, когда-то здесь была тюрьма, где держали военнопленных или заложников. Многие люди испустили последний вздох в этих стенах, и, хотя здание библиотеки считалось самым густонаселенным призраками во всем кампусе, Салем больше интересовало: где они хоронили тела, если вообще хоронили. Насколько она понимала, тела могли сжигать или сбрасывать в море. Но от мысли, что все студенты бродят по безымянным могилам неизвестных людей из прошлого, по ее телу пробегал холодок. Здание, разумеется, достраивалось и реконструировалось под формат библиотеки, когда перешло в собственность университета, и теперь оно насчитывало три этажа и занимало сотни тысяч квадратных футов. Оно располагалось достаточно близко к академическим башням, как первоначальным, так и более поздним, но и достаточно далеко, чтобы не считаться частью основных построек. – По субботам сюда никто не приходит, – объяснила Адити, когда они прошли дальше. За большой стойкой напротив входа библиотекарь читала пикантный любовный роман. По обе стороны в стене позади нее располагались двери, ведущие в просторный зал с высоким потолком, с которого свисали изящные люстры, сверкающие в солнечном свете, проникавшем через высокие окна. Большую часть пространства занимали длинные деревянные столы и стулья, а в дальнем конце стояло несколько компьютеров, принтеров и сканеров. Высокие окна из стекла и железа, пропускающие естественный свет, занимали почти все стены. Небольшие двери по бокам вели на другие этажи с различными предметными секциями, четко обозначенными на карте рядом с каждой дверью. Поистине невероятное пространство для учебы и исследований. Адити направилась к рабочей зоне, где современные изящные мониторы ждали в спящем режиме. Салем с любопытством последовала за подругой, гадая, что именно она задумала. Адити заняла одно из удивительно удобных кресел и придвинула другое для Салем, куда она тут же опустилась. – Знаю, все это выглядит странно, – признала Адити. – Но просто послушай меня. В моей сумке есть блокнот. Достань его и оставь открытым. Салем выполнила просьбу, наблюдая за тем, как Адити набирает что-то в поисковой системе, и браузер переключается на фиолетовый цвет. – Что ты делаешь? Адити взглянула на нее. – Это единственное место в кампусе, где не отслеживают данные, – объяснила девушка. – Поскольку здесь общественная зона и студенты ищут слишком много всего, университет просто проверяет запрещенные слова, а остальное пропускает. Все, что ты ищешь в своем телефоне или ноутбуке, пользуясь университетским Wi-Fi, могут отследить. – И почему мы не хотим, чтобы наши данные отслеживали? – поинтересовалась Салем, глядя на мигающий курсор в фиолетовом браузере, о существовании которого она даже не подозревала. – Просто из предосторожности, – успокоила Адити. – Я слышала разные забавные вещи, и безопасность лишней не бывает. Салем полностью развернулась к подруге, оценив ее сообразительность. Очевидно, за счастливым и примерным фасадом Адити скрывалась остроумная и наблюдательная девушка. – Ты что, подрабатываешь техническим гением? Откуда ты вообще это знаешь? Лицо Адити залил румянец, как и прошлой ночью. И она отмахнулась от Салем. – Если бы. Просто друг-технарь недавно рассказал. Салем не стала вдаваться в подробности. Адити явно чувствовала себя не в своей тарелке. – Так ты что-нибудь слышала о трупе на пляже? – спросила Салем, возвращаясь к главной теме разговора. – Да. – Адити помрачнела. – Ну, девушка ждала ребенка. Салем почувствовала, как от новости у нее слегка округлились глаза. Неожиданный поворот событий. Она попыталась вспомнить детали той ночи. В темноте живот погибшей действительно было не разглядеть, еще и в том положении тела. Должно быть, она была на ранних сроках. Но это что-то новое. – Ты уверена? – переспросила Салем. Адити кивнула. – Абсолютно. Несколько ночей назад в «БКК» заглядывал местный полицейский. Я в тот день взяла позднюю смену, чтобы подстраховать одну из девушек, у которой случилась чрезвычайная ситуация. Долго рассказывать. В любом случае… знаешь же закуток, где хранится оборудование? Салем кивнула, молча предлагая продолжать. – Так вот, он отошел туда, чтобы ответить на телефонный звонок, думая, что там никого нет. Я стояла там одна, скрывшись за автоматом, чтобы приготовить напиток, и услышала, как полицейский об этом говорил. Адити повернулась и набрала в браузере адрес университетского портала, следом перешла к форме входа для студентов. Внизу страницы виднелся маленький знак, который Салем даже не заметила. Она зачарованно смотрела, как Адити нажимает на него и переходит на совершенно новую страницу с надписями различных школ. – Это внутренняя страница управления данными студентов, о которой мне рассказывал друг, – пояснила подруга и нажала на Школу искусств. Появилась страница с разными годами, самым ранним значился 1900-й, более давние, вероятно, можно было найти на следующей странице. Адити выбрала текущий год. Страница загрузилась, и прямо по центру экрана появился первый профиль – фотография мужчины, который упрямо, раздражающе не выходил у Салем из головы. Каз ван дер Ваал. Художник . Салем уставилась на его сдержанное, будто высеченное из камня лицо и затаила дыхание, когда вновь увидела его глаза. Хотя она чувствовала его взгляд на себе всю предыдущую ночь, ей не довелось рассмотреть их так отчетливо. Даже когда стояла совсем близко, то мешали тени от деревьев, то она сама спешила отвести взгляд, не задерживаясь надолго. Но теперь она могла их рассмотреть. Жидкость. Металл. Серый оттенок. Она будто разглядывала элемент в лаборатории, к которому нельзя прикасаться без защитной экипировки. Но то был не привычный серый цвет неба над Мортимером, а мерцающий ртутный оттенок, разлитый по стали, темнеющий по краям и светлеющий, почти сияющий ближе к зрачкам. В его глазах ощущалась глубина, их заполняли тайны, никогда не вытекающие за край, и мертвенность, подобно ртути разъедающая все, на что попадала. В его глазах разгорался скандал, только и ждущий своего часа. – Черт побери, а он хорош. – Адити присвистнула, а Салем прикусила язык и опустила взгляд ниже, чтобы прочитать данные, вместо того чтобы пялиться на лицо. Имя: Казимир ван дер Ваал Возраст: 24 Степень: Аспирант магистратуры, продвинутый уровень Специализация: Техника масляной живописи Художественный стиль: Неизвестно Разное: Ассистент доктора Мерлина, преподавателя психологии Особые примечания куратора, доктора Вермонта: Необычайный. Несмотря на нетрадиционность, его искусство будоражит воображение. Виртуозная игра светом и тенью поражает своей глубиной, хотя порой вызывает тревогу, особенно когда касается тем смерти… Слова обрывались, ведя к ссылке на конкретную страницу. Темы смерти. Все, что Салем читала и слышала о Казе, вызывало в ней желание копнуть глубже. Она сделала мысленную пометку узнать побольше, когда представится возможность, просто чтобы удовлетворить любопытство. Адити прокручивала страницу все ниже и ниже, пока курсор не остановился на фотографии улыбающейся девушки. Той самой, которую Салем видела мертвой на песке в свете телефона. Она опустила взгляд на информацию. Имя: Таня Бошамп Возраст: 21 Степень: Бакалавриат, последний курс Специализация: Угольная техника Разное: Работает с углем. Стиль не определен Особые примечания: Представляет интерес для VS – Что такое VS? – спросила Салем у Адити. Та лишь пожала плечами. – Без понятия. Встречный вопрос: как думаешь, они обновляют файлы, когда студента, ну, знаешь, например, здесь больше нет? На случай, если он умрет, как Таня? Салем на мгновение уставилась на Адити, обдумывая вопрос. Сейчас им выдался хороший шанс узнать ответ. – Мы можем проверить, – предложила Салем, снова обращаясь к экрану. – Как? – Поищи профиль моей сестры. На мгновение воцарилась тишина, и Салем почувствовала на себе взгляд Адити. – Ты уверена, что хочешь это сделать? Салем утвердительно кивнула. Ей хотелось взглянуть, найдется ли там что-то, что она могла бы добавить на свою доску. Адити молча вернулась на главную страницу, пока Салем диктовала ей сведения о школе и годах обучения сестры. Они прокручивали страницу, фотографию за фотографией, и сердцебиение Салем учащалось после каждой из них, пока страница не закончилась. Девушки обменялись взглядами и, не проронив ни слова, вернулись к самому началу, прокручивая все медленнее, рассматривая каждый снимок, пока страница снова не подошла к концу. Салем откинулась на спинку стула, чувствуя, будто у нее из легких выбили весь воздух. Профиль сестры отсутствовал. Ничего нет. Ни имени, ни метки, ни единой записи. Как будто ее никогда не существовало на университетском портале, файл полностью стерли. Что за черт? – Сделай мне одолжение. – Салем снова наклонилась к экрану. – Проверь еще одну страницу, пожалуйста. Адити просмотрела базу данных Школы права пятилетней давности в поисках другого студента, основываясь на словах Салем. Информации не нашлось. Еще один мертвый студент, чей файл стерт. Салем снова отклонилась на спинку стула и задумалась о том, что это значит. Университет каким-то образом удаляет профили погибших из баз данных, словно их никогда и не существовало. Решалось ли это на уровне совета или администрации? Знал ли об этом вообще совет или же он и давал указания? Или все это не связано с университетом, а кто-то другой взломал их базу? За веками Салем разгоралась слабая пульсирующая головная боль. – Что происходит? – нерешительно спросила ее Адити. Салем перевела на подругу взгляд, размышляя, может ли она рассказать. Несмотря на то что Адити казалась милой и помогала ей, Салем лучше многих знала, что значит быть использованной. Когда-то она была наивной, но теперь ее доверие сложнее заслужить. В этом и заключалась суть проблемы: она никому не доверяла. Даже самой себе. «Оставайся в текущем моменте». Салем покачала головой как раз в тот момент, когда завибрировал ее телефон. Взглянув на экран и заметив незнакомый номер, она нахмурилась. Ей редко кто звонил, кроме матери, тем более с незнакомого номера. – Прости, – пробормотала Салем, радуясь, что не пришлось отвечать на ее вопрос, и приняла звонок. – Алло. – Мисс Салазар, – услышав голос доктора Бейна на другом конце линии, Салем заметно расслабилась. – Доброе утро, доктор Бейн, – поприветствовала она. – Не ожидала вашего звонка. Старик усмехнулся. – Знаю. Надеюсь, я вас не отвлекаю. – Вовсе нет, – сказала Салем, заметив на себе любопытный взгляд Адити. – Что ж, я мог бы назначить встречу и сказать вам в понедельник, – начал доктор Бейн. – Но не хотел ждать. Совет провел совещание и в итоге решил возобновить вручение наград в соответствии с вашим предложением, мисс Салазар. У нее перехватило дыхание. – Прием заявок откроется в понедельник. Готовьтесь, мисс Салазар. Будет непросто. Глава IX. Салем Я впервые осознал, что могу по-настоящему полюбить, – я нашел тебя. Шарлотта Бронте. «Джейн Эйр» Слово «мортимер» означало «смерть». Салем узнала об этом случайно, в порыве любопытства заглянув в справочник. Хотя и не понимала, зачем кому-то понадобилось называть университет в честь смерти. Подобно дурному самосбывающемуся пророчеству, это место оправдало свое название. Но казалось, будто только Салем об этом помнила и волновалась. Все остальные, судя по всему, вычеркнули смерти из своей памяти. Студенты, преподаватели, жители городка, даже репортеры, освещавшие случай на пляже. Не будь Салем уверена в своем ощущении реальности и не имей перед глазами неопровержимых доказательств, она бы подумала, что бредит. – Давайте поговорим о главном споре в нашем предмете на протяжении веков. Наследственность или же среда воспитания. Есть мысли? – Доктор Мерлин огибал стол с привычным шармом; как всегда, половина девушек смотрела на него восхищенно, а парни заряжались его энергией. За последние несколько недель лекций и наблюдений за ним Салем не обнаружила в этом мужчине абсолютно ничего необычного. Он жил в большом доме в городе, испытывал симпатию к некой замужней преподавательнице (по слухам) и вел активный образ жизни, путешествуя по всему миру и проводя семинары по выходным. Он не пропустил ни одной лекции, как не позволил и своему ассистенту, который стал для Салем занозой в заднице, просто находясь с ней в одном пространстве, пропустить ни одного занятия, не считая первой учебной недели. На каждой лекции Каз ван дер Ваал со скучающим видом сидел за своим столом и отвечал на все вопросы доктора Мерлина, а иногда даже рисовал в блокноте. Временами, когда профессор особенно злился, он проверял студентов на прочность, заставляя вступать в дискуссию с Казом. Но Салем это никогда не касалось. Поэтому пришлось сменить тактику. Впервые за все лекции она добровольно подняла руку. Доктор Мерлин перевел на нее удивленный взгляд, но улыбнулся, хотя от его улыбки ей стало не по себе. – Да, мисс Салазар. – Среда воспитания переменчива. Наследственность – нет. – Слишком простое объяснение, – раздался язвительный тон из-за спины профессора, голос, который она в равной степени любила и ненавидела за ту реакцию, которую он в ней вызывал. Салем встретилась со взглядом Каза. Его пристальное внимание ощущалось сродни удару тока. Опьяняющему, невыносимо сильному удару. Совсем не этого она сейчас ждала. Она сосредоточилась на профессоре. – Вы спросили о моих мыслях. Доктор Мерлин окинул взглядом их с Казом. – Справедливо. Но Каз прав. Когда изучаете человеческую психику, редко что бывает настолько простым. Везде нужен контекст. Салем почувствовала на себе критические взгляды однокурсников и осталась стоять на своем, вскинув подбородок и устремив многозначительный взор на Каза. – Почему бы вам в таком случае не объяснить? Каз одарил Салем односторонней ухмылкой, которая действовала ей на нервы. – С удовольствием. Наследственность… – он оглядел класс, – может сильно зависеть от внешних воздействий. Это могут быть семейные, социальные, медицинские или даже судебные факторы, которые оказывают наибольшее влияние на человека. Обратимся к статистике. Количество психопатов в мире намного превышает количество преступлений. Они могут сдерживать свои порывы благодаря системе поддержки семьи, медицинской помощи или даже страху перед законом. Салем знала, что Каз – ассистент профессора и, скорее всего, изучал курс первого года. Но не мог ли он проявить хоть немного глупости? Она стиснула челюсти, когда Каз замолчал и вернул взгляд к ней. – Что вы об этом думаете? – Независимо от внешней поддержки – добавьте вы любовь, законы или лекарства – врожденные черты никуда не денутся. Уберите внешние факторы, и люди вернутся к тому, кем они родились. Это было самое длинное ее высказывание на лекции, да и вообще за последнее время. Салем заметила, как вспыхнули глаза Каза, когда она заговорила ледяным тоном, опровергая его слова. – Но врожденные порывы можно сдержать, не так ли? Приковывающие взгляд глаза, гулкий голос, суровое лицо – каждая черта Каза заставляла сердце Салем колотиться быстрее, пока он продолжал смотреть на нее хорошо знакомым взглядом, который девушка ловила на себе уже несколько раз. Этот взгляд будто препарировал ее разум, копаясь в мыслях и добираясь до сути вещей. Сейчас Каз смотрел на нее именно так. Медленный хлопок доктора Мерлина разбил напряжение. – Видите, об этом я и говорил. – Салем повернулась к нему, пытаясь выбросить из головы пристальный взгляд Каза. – Спорить можно веками. Решился бы кто-то на то, что он сделал, если бы не родился таким или получил бы больше любви и поддержки? Доктор Мерлин перешел к следующему студенту, поднявшему руку, а Салем продолжала смотреть вперед, не обращая внимания на мужчину, который изучал ее из угла. * * * – Входите. – Голос доктора Мерлина, раздавшийся из-за двери кабинета, заставил ее резко выдохнуть. Салем понимала, что должна узнать о нем хоть что-то, что подтвердит ее подозрения, и потому начала активнее участвовать в обсуждениях, посылать преподавателю, как она надеялась, кокетливые улыбки выверенным до градуса изгибом губ и притворяться, что очарована им так же, как и большинство девушек. В последние несколько дней он начал отвечать на ее улыбки, задерживаясь на ней взглядом чуть дольше положенного, а сегодня, после последнего занятия, когда Салем сказала, что хочет поговорить наедине, попросил ее прийти в его кабинет, сразу за аудиторией. Салем глубоко вдохнула и вошла, рассматривая кабинет глазами сестры – как та описала его в письме. «О, Салем, из окна открывается самый великолепный вид. Перед окном стоит красивый, роскошно обставленный стол. Он сидит за ним и диктует мне заметки. Я же, расположившись в кресле сбоку, могу наблюдать отсюда за маяком. Такая красота!» Все было так, как описала сестра. Просторный уютный кабинет сохранил каждую деталь, разве что добавились камин, полка с наградами и стеллажи с книгами. Доктор Мерлин взглянул на Салем со своего места за столом, перед ним лежала пачка документов. – Вы хотели поговорить со мной, мисс Салазар? Салем натянула еще одну фальшивую улыбку. – Прошу, зовите меня Салем, доктор Мерлин. – Салем. – Он улыбнулся ей в ответ, и в ее животе снова появилось тошнотворное чувство. Профессор указал на кресло. – Пожалуйста, присаживайтесь. Чем могу быть полезен? Она села в то же кресло, в котором два года назад сидела ее сестра, и почувствовала, как волосы на шее зашевелились, будто кто-то дышал ей в затылок, прямо как во сне. Салем взглянула на маяк, наблюдая за тем, что, должно быть, видела Оливия в последние недели, дни, кто знает, и внутренняя тревога усилилась. Салем все подготовила и спланировала, и черпала уверенность в себе из глубин души, зная, что это единственный способ двигаться дальше. – Знаю, что семестр только начался, и формально я еще первокурсница. Но я уже прослушала курс по судебной психологии. Видите ли, мне пришлось взять перерыв в учебе после семейной трагедии. На лице доктора Мерлина появилась маска сочувствия, которую, как Салем знала, он надевал поверх настоящего лика. – Я слышал. И мне очень жаль. Примите мои соболезнования. Салем кивнула, нацепив на лицо маску печали. Ей и в самом деле было грустно, но не так сильно, как она заставляла себя демонстрировать. – Вы случайно не встречали мою сестру, когда она училась здесь? – спросила Салем, будто у нее не было письменных доказательств этому. Уголки глаз доктора Мерлина едва заметно сузились. – Кажется, она посещала мой курс, – спокойно ответил он. – Очень печально, что все так сложилось. Столь яркий молодой ум покинул нас слишком рано. Салем опустила взгляд на руки на коленях, представляя собой идеальную картину раскаяния и скорби. – Понимаете, просто я скучаю по Оливии. И подумала, что, спросив вас о ней, смогу обрести некоторое… утешение. Она услышала, как отодвинулся стул доктора Мерлина, почувствовала, как он обогнул стол и подошел к ней. Салем едва сдержалась, чтобы не отреагировать, сохраняя расслабленность в теле и сопротивляясь скованности, желавшей стиснуть позвоночник. Профессор опустился на корточки и взял ее ладони в свои. Салем охватило грязное, отвратительное чувство. Ей захотелось отдернуть руки из его больших ладоней, вцепиться ногтями ему в лицо, чтобы добавить отметин к шраму на щеке, и принять горячий, обжигающий душ. Внезапно – словно лампочка вспыхнула у нее в голове – она подняла взгляд и увидела его лицо слишком близко, заострив внимание на шраме на щеке. Ей были знакомы шрамы и отметины, она достаточно изучила их самостоятельно. Шрам на щеке профессора был длиной около двух дюймов, тонкий, не настолько глубокий, чтобы бросаться в глаза, но достаточно, чтобы оставить отметину на коже. Салем видела такие следы в различных делах. Этот шрам оставлен ногтем. Кто-то поцарапал его достаточно глубоко, чтобы оставить метку. По ее спине пробежал холодок, а лицо превратилось в безразличную маску, пока мозг разгонял мысли до мили в минуту. Был ли это сексуальный или обычный контакт? Намеренный или случайный? Попала ли ткань его кожи под чьи-то ногти? Умерла ли нападавшая или осталась в живых? Так много вопросов. Видимо, Салем слишком долго смотрела на шрам профессора. Он отпустил ее руки. – Я упал и порезался о расшатанную половицу. Обычный человек поверил бы ему. Но не Салем. Она видела подобные шрамы и знала, что его оставил другой человек, кто-то с длинными ногтями. Она прочистила горло и встала, чувствуя себя слишком неуютно, чтобы оставаться с мужчиной наедине. – Прошу прощения, – тихо пробормотала она. – Я не хотела вас беспокоить. – Никаких проблем. – Мерлин кивнул ей, сбросив маску и окинув девушку внимательным взглядом. – Думаю, вам стоит вернуться в свою комнату. Уже стемнело, лучше не бродить в окрестностях в одиночку. Его слова, хоть и выражали непринужденную заботу, прозвучали легкой угрозой. Салем вняла предупреждению, поправила сумку на плече и сделала шаг к двери. Краем глаза она заметила какой-то блеск, приковавший ее внимание. Взгляд Салем упал на каминную полку и стоящую на ней небольшую чашу со сверкающей вещицей. Красный драгоценный камень. Рубин. Кулон. Подвеска в форме сердца. Кулон в форме сердца из красного рубина с крошечным бриллиантом в центре. Кулон, который Салем почти всю свою жизнь видела на шее сестры. Кулон, который родители подарили Оливии на тринадцатый день рождения, и с тех пор она носила его каждый день, не снимая. Кулон, который они так и не нашли ни на ее теле, ни в ее вещах, предположив, что кто-то его украл. И кто-то действительно присвоил его себе. Салем потрясенно уставилась на украшение и поняла, что профессор наблюдает за ней. – Он принадлежал моей бывшей жене. Красивый, правда? Он лгал. Салем развернулась к доктору Мерлину и увидела выражение его лица. Он знал. Он знал, что кулон принадлежал ее сестре. Он знал, что Салем в курсе. И он выставлял кулон на всеобщее обозрение, насмехаясь над ее памятью. Салем поразилась циничности его ментальных игр. Мерлин знал, что она увидит, и понимал, что она ничего не сможет с этим поделать. Не сейчас, когда нет никаких доказательств, связывающих его с Оливией. По крайней мере из тех, о которых он ведал. Ни с чем несравнимая ярость взбудоражила кровь Салем, точно лихорадка. Она не собиралась демонстрировать профессору свои истинные чувства, сохраняя спокойствие и отстраненную маску на лице. – Очень милый, – по-доброму согласилась она и заметила удивление в его глазах. Возможно, он ожидал от нее другой реакции, а может, думал, что Салем не узнала украшение. Как бы то ни было, ей все равно. Она понятия не имела, что он сделал и как заполучил кулон, но поклялась, что обязательно докопается до истины. Салем уставилась на монстра и улыбнулась ему в лицо. – Доброй ночи, доктор Мерлин. Будь это в ее власти, эта ночь стала бы одной из его последних. С этими словами Салем покинула кабинет. Глава X. Салем Я полюбила тебя, когда увидела сегодня, и любила всегда, хотя никогда не видела тебя прежде. Эрнест Хемингуэй. «По ком звонит колокол» Она должна была поговорить с Казом. От этого никуда не деться, в самом деле. Как бы Салем ни ненавидела его назойливую ухмылку, при этом не испытывая ненависти ко всему остальному в нем, ей действительно нужно было поговорить и попытаться выяснить, будет ли Каз полезен или же принесет угрозу ее проекту. Лишь Каз, помимо самого доктора Мерлина, имел доступ к его кабинету, и ей нужно было попасть туда, чтобы узнать, что еще она сможет найти. Погода странно себя вела, пока Салем с самого утра ждала снаружи здания Школы искусств, пропуская одну из лекций, чтобы выловить Каза. Она нашла его расписание, которое оказалось до смешного свободным, на той странице с данными, которую ей показала Адити. В ближайший час он пробудет в библиотеке, работая над одной из своих картин в частной студии в подвале. Почему и как он получил доступ к частной студии в университетском кампусе, когда ни у кого больше не было подобных привилегий, Салем понятия не имела. Некоторые факты о нем не имели никакого смысла. Она успела прочесть полное досье Каза на той же внутренней странице, и в нем не хватало некоторых данных. О его прошлом, семье, учебе в школе. Информация, которая была доступна в каждом другом профиле – да, Салем перепроверила, – в его файле отсутствовала. Начиная от квалификации для работы ассистентом преподавателя и заканчивая образцами художественного портфолио, в его данных не было никакой конкретики. Не знай она Мортимер лучше, решила бы, что здесь пытаются сохранить личность Каза в секрете. Причины Салем не понимала, но желала выяснить. Неразгаданные тайны и вопросы без ответов не давали ей покоя. И хотя главной целью Салем оставался поиск правды о гибели сестры, что-то внутри нее, инстинкт или подсознание, улавливающее информацию, которую сознание пока не могло объяснить, подсказывало, что все это связано. Из главных двойных дверей Школы искусств вырвалась черная вспышка. Разумеется, Каз безнаказанно нарушал дресс-код. Ну, не совсем, поскольку он надел темно-зеленый пиджак – обязательный цвет для Школы искусств, – который каким-то образом делал его высокую и широкую фигуру еще выше и шире. Возникший прошлым вечером туман, казалось, поглотил весь кампус. Белые клубы вились вокруг коленей Салем, когда она шла за Казом, проклиная себя за то, что не надела под свою синюю юбку легинсы. Другие студенты шли на занятия и с занятий, придерживаясь дресс-кода в голубых, коричневых и зеленых тонах. Каз на ходу набирал текст на телефоне – обычном смартфоне, который казался крошечным в его руках. Порхая большими пальцами по экрану, он писал кому-то сообщение. Девушке? Той, с кем встречался? Салем задавалась этим вопросом, следуя за ним по направлению к библиотеке. Судя по доходившим до нее слухам, в основном от Адити, потому что подруга – главный поставщик сплетен Салем, Каз ни с кем не встречался. Временами по ночам его видели в кампусе с несколькими девушками, но никто не мог ничего подтвердить. Любопытство Салем вкупе с их отчетливой химией и причудливой игрой «тяни-толкай» – все это придавало мыслям о другой женщине кислый привкус. И Салем это не понравилось. Быстро меняя направление пути вслед за Казом, она наблюдала за его походкой – не небрежной, как в прошлый раз в лесу, а более прямой и целеустремленной. Он явно намеревался пойти в библиотеку, и ей хотелось знать: связана ли его спешка с желанием поскорее оказаться в студии или же причина таилась в чем-то другом? Кроме того, ей нужно было поговорить с ним и расспросить о многих вещах: о теле, с которого все началось, о доступе в офис, обо всем. Но только если он не опасен. Насколько Салем знала, Каз вполне мог по-настоящему помогать доктору Мерлину и оказаться частью того, в чем замешан профессор. Каз вошел в библиотеку, и она последовала за ним, приложив карточку. Он пересек зал, миновал рабочую секцию с компьютерами и нырнул в дверь за деревянной панелью, которую Салем раньше не видела. Подождав немного и сделав глубокий вдох, она тоже проскользнула внутрь и оказалась в небольшом помещении с еще одной неприметной дверью, которая, скорее всего, вела в подвал. Дверь уже почти захлопнулась, прикрепленная к системе шкивов. Быстро просунув руку между дверью и рамой, чтобы остановить ее, Салем шагнула внутрь и услышала за собой щелчок. Тесно. Вот первое, что пришло ей в голову. Она оказалась в крошечном пространстве, в котором не было ничего, кроме лестницы, ведущей вниз, в темный альков. Салем почувствовала, как заколотилось сердце. Она не ладила с маленькими пространствами. Ей требовалось просто спуститься и не обращать внимания на стены. Но стены начали сближаться, надвигаясь с боков, чтобы зажать ее, раздавить, задушить. Воспоминания атаковали чувства Салем, вспышки сенсорной перегрузки запустили внутренние сигналы тревоги. Темнота. Разложение. Смерть. Резкий запах трупа и приторного консервирующего бальзама. Ощущение прижатой к ней холодной кожи. Полнейшая тишина, когда за окном спустилась ночь. Ей следовало убраться отсюда, выйти в большой зал. Салем сделает то, ради чего пришла, только позже. Но зачем она пришла? Что побудило ее вновь оказаться в подобном месте? Ей нужна свобода, простор, воздух. Ей необходимо сделать глоток воздуха. Повернувшись, Салем нащупала дверную ручку, вспотевшими ладонями дернула за нее, но ничего не произошло. Она оказалась взаперти. Снова. Крик застрял в горле. Салем опять подергала ручку, пытаясь надавить и толкнуть, что угодно, лишь бы дверь открылась, но ничего не происходило. Как и в прошлый раз. Она долго кричала, звала на помощь, и та пришла, хоть и с опозданием. Салем уже открыла рот, чтобы вновь позвать на помощь, надеясь, что кто-нибудь услышит и придет, но как только она захотела воспользоваться голосом, тот ее подвел. С губ Салем сорвался всхлип, первый за долгое время, она даже не могла вспомнить, когда в последний раз испытывала такой ужас во взрослом возрасте. Нет. Нет. Она выше всего этого. Нет, не выше. Страх не властен над ней. Один только леденящий душу ужас. Каменные стены превратились в дерево, обитое бархатом. Запах краски сменился запахом похорон. Взрослые руки стали детскими, когда она попыталась сдвинуть деревянную преграду перед собой. Безрезультатно. Она прижалась лбом к двери и зажмурилась. Ее грудь тяжело вздымалась, сердце неистово колотилось, кровь ревела в ушах, легкие горели, а сделать вдох стало самой непосильной на свете задачей. Салем почувствовала, как что-то уперлось ей в спину, и не могла понять, реальность это или воспоминание. Она вновь закрыла глаза и попробовала отогнать ощущение, напомнив себе, что она в настоящем, она взрослая, она справится. Просто нужно успокоиться. Но она не могла успокоиться. И тут она услышала его. Голос. Тот голос. Рокот моря и густой дым. Неудержимый. Необузданный. Неукротимый. Свободный. Тот, что смещал молекулы в пространстве, вибрировал на ее коже и щекотал мозг. Голос Каза пробивался сквозь туман в ее сознании. – Давай же, маленький аспид, – услышала Салем слова возле уха, они проникли прямо в мозг, меняя его, и она впитала их. – Сбрось свою кожу для меня. Салем резко открыла глаза и заморгала, сбитая с толку странной просьбой, и ощутила, что ее ведут в более открытое пространство. Воздух стал легче, но ее прижали к чему-то. К холодной стене. Сознание прояснялось постепенно, секунда за секундой. Салем оказалась прижата к стене внутри комнаты, ее руки лежали на поверхности, а Каз стоял позади. Он стоял позади . Дрожь в ее теле сменила тональность, усилилась, что-то еще одержало в ней верх, когда Салем поняла, что впервые в жизни кто-то стал свидетелем ее уязвимости. Почувствовала, как Каз выдохнул, его грудь сжалась. Ее тело инстинктивно приподнялось, чтобы сохранить контакт, и она сделала вдох в ответ на его движение. Каждое движение Каза, казалось, облегчало доступ воздуха в легкие. Он прижал ее бедрами к стене, практически обездвижив, и разница в их росте стала еще более ощутимой, когда его дыхание пронеслось над ее макушкой. Одной рукой Каз уперся в стену, когда полностью прислонился к Салем, и девушка чувствовала, как меняются ее эмоции, пока она наблюдала. Взгляд ее уткнулся в мужскую смуглую кожу, украшенную красивыми витиеватыми татуировками, которые, как она знала, тянулись вверх по предплечьям и вниз по запястьям, к тыльной стороне кисти, до костяшек пальцев. Несколько рисунков складывались в понятные образы, например, череп и некоторые цифры, но в основном они представляли собой бесформенные вихри. Салем заметила пятна краски на кончиках пальцев. В сравнении с Казом ее рука выглядела изящной – более легкой, мягкой, крошечной. Рука Каза рядом с ее. Салем не возражала против такого зрелища. Оно завораживало, отвлекало. Она почувствовала, как другой рукой Каз зарылся в ее волосы, в небрежный пучок, пальцами раздвинул локоны и обхватил затылок. Салем резко вздохнула, когда он потянул ее за пряди, заставляя выгнуть спину и запрокинуть голову, чтобы ослабить напряжение. Ее зрение прояснилось, и она моргнула, как только в поле зрения появилось лицо Каза. У нее перехватило дыхание от того, насколько близко он оказался. Настолько, что Салем смогла разглядеть крохотную тень на его челюсти и тот же самый узор татуировки, выглядывающий из-под темного воротника. Его волосы упали вперед, когда художник наклонился, и их взгляды встретились. – Твою ж мать, – выругался он, и она согласилась. Что бы это ни было, оно ощущалось сродни электрическому разряду. Салем чувствовала это, и, очевидно, Каз тоже. Ее словно ударило током, тело гудело от незнакомой вибрации, по коже пронеслись мурашки, оставляя после себя дрожь и шероховатую кожу. Ее грудь, прижатая к двери, казалась тяжелой. Все дело в базовой биологии? Химии тел? Его феромоны каким-то образом вызвали ответную реакцию в ее мозгу и наоборот? От Каза пахло краской и петрикором, сочетание настолько опьяняло, что Салем чувствовала, как оно проникает в нее с каждым вдохом. Она глубоко втягивала аромат, позволяя ему просачиваться в легкие, в кровь, овладевать всем ее телом. В старших классах у нее был неловкий опыт близости с парнем, несколько поцелуев, но ничего такого, что вдохновило бы на поэтические мысли и подобные реакции. И ведь она даже не прикоснулась к Казу. Только он касался ее, прижимая к себе и к стене, и она чувствовала себя оголенным проводом, падающим в море. Остатки паники все еще заполняли края сознания Салем, как и стены, удерживающие ее в ловушке. Но Каз был выше их, занимал больше места и внимания, и пока Салем концентрировалась на нем, чувствовала его аромат, видела его, она могла дышать. Взгляд его серых кремневых глаз скользил по ее лицу, и это было странно – то, как Салем оказалась зажата между ним и камнем, откинув голову назад, наблюдая за ним почти вверх ногами. Каз наклонился. – Когда запаникуешь в следующий раз, – пробормотал он и прижался к ее виску, опаляя его теплым дыханием, от которого веяло мятой и кофе, – я хочу это увидеть. Салем моргнула, смущенная его близостью, не зная, как реагировать на эти слова. Наедине Каз становился другим. Он казался более неуравновешенным, как и говорили о нем люди. В аудитории, когда он препирался и спорил с ней, это напоминало шоу, танец, который они уже не единожды исполняли для зрителей. Наедине все было иначе. Более реально. Именно поэтому Салем не знала, что ответить, когда он говорил такие странные вещи. – Я не паниковала, – сорвались с ее губ слова, которым даже она не поверила. Салем паниковала, а Каз это видел, и вряд ли он был настолько джентльменом, чтобы не воспользоваться этим. Однако ее голос, к счастью, лишился прежнего испуга. Она постаралась придать лицу невозмутимое выражение, которого все от нее ожидали. – А я не хочу тебя поцеловать, – прямо заявил Каз. – Оба заявления – ложь. Салем снова моргнула, сбитая с толку его словами. – Так почему не поцелуешь? Несколько долгих мгновений он молчал. – Между нами ничего не может быть. Она смутилась еще сильнее. И попыталась развернуться, чтобы посмотреть на него как следует, но Каз легко остановил ее движение. Салем подняла взгляд, когда он потянул за выбившийся из ее небрежного пучка локон. В его глазах плескалось что-то весомое, зрачки расширились. Он снял с Салем очки, о которых она и вовсе забыла. – Не двигайся, – велел Каз, впервые обращаясь напрямую. Салем неосознанно подчинилась, как и тогда в лесу, и он достал что-то из кармана. Карандаш. Тот самый карандаш, которым он угрожал парню. Она сглотнула, когда Каз провел кончиком карандаша по одному локону, медленно обводя его форму, полностью сосредоточившись на своих действиях, прежде чем приложить кончик к внешнему уголку ее брови, опасно близко к глазам. Салем не моргала, рассматривала его сосредоточенные черты лица. Не моргала, пока Каз очерчивал ее брови, веки, нос, приоткрытые губы, спускался по подбородку, по изгибу шеи, к краю рубашки. Ее сердце гулко колотилось всего в нескольких дюймах от его карандаша. От опасности, от желания – Салем не понимала. Каз подобен загадке, его мотивы неясны, реакции неопределенны. Насколько она знала, он мог быть напрямую причастен к некоторым смертям или что-то знать о них; мог убивать людей ради особого оттенка багровой краски; или же мог не иметь никакого отношения ко всему этому. И по какой-то неведомой причине ее извращенный мозг находил его таинственность еще более привлекательной. Будто в противоположность мотыльку, которого манило пламя, Салем тянулась к тьме Каза, слыша ее зов. Она помнила, что последовала за художником ради разговора, но, стоя здесь, после внезапного приступа паники и еще более внезапного возвращения к реальности, когда его безраздельное внимание одурманивало ее, когда Каз обводил ее фигуру, словно запечатлевая в памяти, слова застряли у нее в горле. Салем открыла рот, закрыла его, снова открыла и вновь закрыла. – Я велел тебе не шевелиться, – язвительно произнес Каз. – Говорить ты можешь. Как благородно с его стороны. Салем облизнула губы, чтобы увлажнить их, и ощутила привкус своего медового бальзама. – Что значит между нами ничего не может быть? Один уголок его великолепных губ приподнялся. – А ты хочешь, чтобы между нами что-то было? – Нет, – сказала она ему. Его улыбка обернулась ухмылкой, которую Салем ненавидела. – Тогда не забивай этими мыслями свою хорошенькую голову. – А что с мертвой девушкой на пляже? – А что с ней? – Ты знал ее? Взгляд Каза скользнул по коже, на которой он только что что-то нарисовал, и он тут же стер узор, прежде чем снова приложить кончик карандаша к ее подбородку. – Да. – И ты знаешь, как она умерла? Каз пожал плечами. Салем смотрела на него, мысленно взвешивая слова и прикидывая, стоит ли позволить им вырваться наружу. – Они заставили ее это сделать? Он замер . Карандаш, его рука, все тело, абсолютно все застыло. Кончик карандаша прижимался к веку Салем. Каз впервые встретился с ней взглядом с тех пор, как начал обводить ее контуры, и беззаботность на его лице сменилась чем-то суровым, напряженным. Тумблер щелкнул, и версия темного принца подземного мира, как Салем окрестила его, была в равной степени ужасающей и захватывающей. – Кто? Салем держала рот на замке, надеясь, что ее привычная методика выжидания сработает, хотя в прошлом и не получилось, и Каз не раскусит ее блеф и не поймет, что она ничего не знает. Она терпеливо ждала, внимательно наблюдая за его реакцией и микровыражениями, но он никак не выдал себя, не продемонстрировав ничего, кроме молчаливой напряженности. Секунды превратились в минуты, ни один из них не нарушал тишину и не разрывал зрительного контакта. Салем поняла, что Каз не поддастся ее привычным методам. Судя по реакции, он отличался от остальных, и ей придется прибегнуть к другим способам, чтобы вытянуть информацию. Салем прижалась к нему, сократив последние дюймы между ними, и сексуально, как ей казалось, взглянула на него из-под ресниц, не обращая внимания на то, что ее шея затекла, пока она смотрела снизу вверх. – Скажи мне, – прошептала Салем, стараясь подражать томным голосам, которые слышала в фильмах. Это же чистая наука – более низкий тембр, хрипловатый тон, звук с придыханием, все это создавало соблазнительную комбинацию. Уголок рта Каза дернулся. – Мило. – Он постучал карандашом ей по носу, а затем провел им по шее, на этот раз не останавливаясь у края рубашки, а минуя его и обводя округлость правой груди, что Салем остро ощутила, когда кончик карандаша приблизился к соску, который торчал, точно маяк, зовущий корабль домой. Каз остановился на самом краю ареолы, даже не подозревая об этом, и наклонился ближе, чтобы прошептать Салем на ухо, вливая голос прямо в ее вены, словно дозу наркотика, обрекая ее на зависимость. – Я умею соблазнять гораздо лучше тебя, маленький аспид. Будь осторожна в выборе игр, которые со мной затеваешь. Что-то завибрировало у ее бедра, и она слегка ахнула, не понимая, когда начала дышать так глубоко и почему закрыла глаза. Вновь ощутив вибрацию, Салем подняла веки и увидела, как Каз достает свой телефон, на миг задержав взгляд на ее глазах, прежде чем перевести внимание на сообщение. Стиснув челюсти, он провел рукой по ее длинным волосам, оттягивая их назад. – Слушай меня, и слушай внимательно, – серьезно сказал он ей. – Если не хочешь себе навредить, больше не преследуй меня. Даю тебе еще один шанс. И, не говоря больше ни слова, Каз отодвинулся, толкнул дверь и вывел гостью наружу, следом закрыв дверь за собой и оставив Салем стоять и гадать, что же, черт возьми, произошло за последние несколько минут. Глава XI. Каз Временами человеческие места порождают бесчеловечных монстров. Стивен Кинг. «Сияние» – Я же говорил тебе, черт побери, не связываться со мной таким образом. Каз вышел на поляну перед старым заброшенным зданием, чувствуя ярость, которая копилась в нем во время прогулки по лесу. На протяжении многих лет именно гнев ему давалось контролировать сложнее всего. Когда-то давно, в другой жизни Каз не раз попадал из-за него в неприятности. Единственное, что, казалось, помогало, – два совершенно разных вида искусств: то, где Каз оставался на одном месте и работал на холсте, и то, где постоянно находился в движении и смешивал боевые приемы. Каз регулярно тренировался в одном из спортивных залов города, радуясь возможности продолжать занятия и выплескивать агрессию, чтобы сосредоточиться на цели. Туман, который начал просачиваться в лес с самого утра, полностью покрыл землю густыми белыми клубами, и влага пропитала штаны. Заброшенное здание когда-то служило неким местом поклонения. Каз наткнулся на него два года назад, в стороне от проторенной тропы и в такой глуши, что даже любопытные студенты держались от постройки подальше из-за местных, скорее всего, выдуманных легенд. Больше сюда никто не заглядывал. Место идеально подходило для чего-то тайного или гнусного. За весь год в Мортимере Каз не видел здесь ни души. Мортимер. Гребаный Мортимер. Каз ненавидел это место всем своим естеством. Но ему ежедневно приходилось делать вид, что все наоборот, и это еще больше действовало на нервы, лишь усиливая кипящий внутри гнев. Когда Каз вышел к центру поляны, его переполняло раздражение. Каз бесился, что его оторвали от одного из самых возбуждающих моментов в жизни, которого он никак не ожидал – как и паники Салем или реакции на его прикосновения. Когда заметил, как она дрожит возле двери, ему почти захотелось развернуть девушку к себе и увидеть эмоции в ее глазах, лицезреть там что-то, кроме презрения и отстраненности, неприкосновенной ауры, которая окутывала Салем, словно плащ, грозясь заморозить любого, кто подойдет слишком близко. Каз пытался сдержаться. Он очень, очень, мать его, старался. Но Салем стояла там и всхлипывала, чего он никак не ожидал, сбрасывая свою кожу, чтобы показать ему потрясающую изнанку себя. Зрелище ворвалось в его кровь, словно галлюциноген, устремившись к голове, сердцу и члену. Никогда еще его не охватывало такое всепоглощающее возбуждение, как в тот момент, когда он прижимался к спине Салем, ощущая, как она постепенно успокаивается. И еще ни одна женщина не будоражила так его воображение. Это опьяняло. Она опьяняла. И Каз жаждал лишь одного – запечатлеть этот миг, запечатлеть ее ужас, ее преображение, ее выход за рамки привычного. Так что да, он испытывал гнев. А еще его раздражало, что он так и не выяснил, что именно, черт возьми, по мнению Салем, она знала, что и кого имела в виду под «они», допрашивая его. Отчасти Казу хотелось спросить девушку об этом, но он знал: как только заведет сей разговор, он откроет ящик Пандоры, к чему никто не готов, и уж тем более она. Так что да, его приводил в ярость мужчина на поляне и вся жизнь в целом. Эрик спрыгнул с алтаря, где напряженно сидел и курил, судя по окуркам на земле, уже третью сигарету. На резкие слова Каза он отбросил бычок и поднял руки в невинном жесте. – Я бы не писал, не будь это важно. У нас проблемы, парень. Выдохнув, Каз уперся руками в бедра. Эрик знал, на какой риск они шли, встречаясь вот так, особенно учитывая последние несколько лет истории между ними. Эрик – единственный из оставшихся в живых, кто хранил секреты Каза, хотя художник вовсе не горел желанием делиться ими, поскольку ни на йоту не доверял этому парню. Все так сложилось из-за дьявольской необходимости, гнилого везения и чистой случайности: парень, нанятый им для выполнения теневой работы в Сети, оказался тем же человеком, с которым у Каза имелись общие интересы в Мортимере. Но день, когда Эрик решится открыть рот, чтобы подвергнуть риску Каза и его цели, станет днем его таинственного исчезновения. Казу не составит труда разобраться с парнем. Он не первый раз занимался подобным, точно зная, что и не последний. – Что происходит? – проявляя все свое терпение, спросил Каз. – Барон копает под тебя, – сказал Эрик. Черт . Это серьезно. Он еще не готов. – И откуда тебе это известно? – уточнил Каз, делая шаг вперед. – Я установил в его доме жучки, – поспешил объяснить Эрик. – Слежу за ним, просто чтобы прикрыть наши задницы. Ничего подозрительного не всплывало. Но вчера вечером ему позвонили. Я только услышал твое имя и как он пообещал, что займется этим. Проклятье, хреновые новости. Барон – опасный ублюдок, к тому же еще и умный. Смертоносная комбинация: смекалистый в качестве друга, мерзкий на позиции врага. – И еще кое-что, – продолжил Эрик, будто сказанного недостаточно. – Он попросил кого-то в жилом корпусе предоставить ему доступ в комнату Салазар. Каз стиснул челюсти. – Почему именно к ней? Он сам заявил о ее неприкосновенности. Эрик сглотнул. – Да, но что-то изменилось. Понятия не имею, что произошло, никакой другой активности не наблюдалось. Но Барону позвонили, и он внезапно вписался в это дерьмо. Черт . Салем каким-то образом, осознанно или нет, ступила в логово льва. Смерть сестры подарила ей неприкосновенность, а девчонка собиралась разбить ту вдребезги. – Я разберусь, – заявил Каз Эрику. Он не должен. Каз знал, что ему не стоит вмешиваться. Но он обязан положить конец действиям Салем, иначе она станет еще одним объектом статистики или, что хуже, разрушит его планы. Каз вспомнил, как она прижималась к нему всего несколько мгновений назад, ощущение ее волос в его руках, ее тела перед ним. Она была такой свирепой, ее ледяная аура жалила, и он совершенно упустил из виду, насколько она чертовски миниатюрна, насколько хрупка, насколько легко ее можно сломать. И хотя ему было все равно, он не мог допустить, чтобы с его музой что-то случилось, пока он сам с ней не разберется. Всплеск желания защитить Салем его не удивил, но, черт возьми, все это причиняло неудобства. Он сосредоточился на Эрике. – А что насчет моего дела? – У меня достаточно брандмауэров и отвлекающих факторов, чтобы выиграть время, – признал Эрик. – Но все это ненадолго, Каз. Ты же знаешь, Барон прет напролом, когда дело доходит до чужого грязного белья. Я не могу сдерживать его бесконечно. Каз понимал. Но только время ему и требовалось. – Сколько ты сможешь продержаться? – спросил Каз, пытаясь придумать план и способ привести его в действие. – Может, месяц, максимум два. Не так уж много. Каз кивнул. – Делай все, что в твоих силах. Держи меня в курсе. Я придумаю что-нибудь еще. Эрик помрачнел. – Я понимаю, что руководит твоими действиями, но я знал его. И он бы не хотел для тебя подобной участи. Думаешь, оно того стоит? Каз смерил Эрика пристальным взглядом. – Больше не спрашивай меня об этом. Он не видел смысла что-либо объяснять. Однажды Каз попробовал, затем второй раз, но после третьего перестал. Он приехал в Мортимер с определенной целью и готов пойти ради нее на все, как и пожертвовать чем угодно. Только ради этого он внедрился в группу и теперь выполнял их поручения, оттягивая время, чтобы получить ответы на вопросы о том, кого он любил и потерял. Ему нужна правда, и, чтобы добраться до нее, Каз сделает все, что потребуется. Будь проклято все остальное. Блондин вздохнул, ожидая ответа. – Ладно, хорони себя и дальше. Только знай, я пас, если все это обернется против нас, что, судя по событиям, лишь вопрос времени. С этими словами Эрик покинул поляну, а Каз забрался на алтарь и устремил взгляд на темнеющее небо. Звезды с луной скрылись за облаками, и все это его больше не вдохновляло. Только волосы, напоминавшие змей, и золотистые глаза. Но Каз все равно продолжал искать ту самую звезду, которая неустанно дарила ему ощущение, что он не один. О ней ему рассказывал брат, за ней они следили столько ночей, лежа на крыше родного дома под куполом бескрайнего неба. * * * «Что происходит, когда мы умираем?» Однажды малыш спросил об этом своего старшего брата. Каз коснулся левой стороны груди под курткой и снова стал искать звезду, но так и не нашел ее. Острая боль пронзила его, прямо там, где он держал руку, прямо над татуировкой, которая стала одновременно напоминанием и обещанием. «Мы возносимся на небо и становимся звездами». Странно вспоминать, каким невинным мальчиком он был, сидя здесь теперь, став проклятым взрослым мужчиной. Смерть для юного Каза была мерцающими звездами на небе. Он и представить себе не мог, что облака могут их затмить. Телефон завибрировал. Достав его из кармана, Каз взглянул на сообщение. Встреча назначена на пятницу. В полночь. Вот же черт. Барону позвонили, а теперь Каз получил сообщение. Впервые за год они приезжают в город. Казалось, все становится еще интереснее. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ