Читаем Екатерина вторая онлайн бесплатно

ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ

Глава 1. Рождение В студеную зимнюю пору родилась Екатерина вторая. Не та, которая стала Российской императрицей Екатериной Великой, эта Екатерина совсем не королевских кровей, а чисто крестьянских. И великой она не станет, потому как ее будут называть Катя-маленькая, ведь в семье уже есть одна Катя – большая…. А в тот день Повитуха и кума Меланья увели роженицу в баню. - Ну, Матрена, поднатужься, ребеночек уже пошел, давай-давай! – командовала повитуха. Роженица Матрена, тридцатилетняя опытная в этом деле женщина, протяжно выдохнула, замычала и выдавила из себя маленькое существо. - Ух ты, какая мелкая! Живая ли? – спросила кума Меланья, которая в таз теплой воды наливала, чтобы младенца обмыть. - Живая, маленькая, правда, но мал золотник, да дорог – повитуха шлепнула ребенка, тот и запищал – шустрая и невредная, мамку не намаяла, легко вышла. Принимай, Меланья, девчонку. А я Матреной займусь. Как ты, мамашка? - Ничо, бывало и похуже – пролепетала Матрена – что ли девка? Григорий парня хотел. - Вот ведь горе муж Григорий, лучше хуже, да Иван – хохотнула Меланья – все они сынов хотят. А без баб прожить не могут. Новорожденная была завернута в материнскую рубаху и принесена из бани в дом, где уже ожидали появления нового ребенка две девочки: Катя четырнадцати лет и девятилетняя Дуня, а их младший брат Сава спал на печи и в ус не дул. - Да, моя кукла и то больше – удивилась Дуня, заглядывая в зыбку, куда новорожденную положили. Матрена, дабы не осквернять своей нечистотой супружескую кровать, прилегла на широкую лавку и сказала: - Теперь это твоя кукла. Будешь ее нянькой. - А чо я-то? Пусть вон Катерина ее нянчит – захныкала Дуня, за что получила от старшей сестры подзатыльник. - Я уже Саву вынянчила, теперь твоя очередь! - У Катерины своих дел по дому хватает. Она – уже невеста, скоро своих деток нянчить будет. А ты давай, Дуняша, учись. Пригодится. Дуня, недовольно надув губы, заняла пост возле зыбки. А старшая Катерина вынула из печи чугунок, запах вареной картошки поплыл по избе. Как раз вовремя. В сенях топот раздался, распахнулась дверь и хозяин, смуглый бородатый мужчина, вошел в дом, за ним два сына–подростки Кузьма и Трофим. Они из лесу приехали, дров привезли, замерзли. Катерина торопливо на стол собирала, пятилетний Сава на печи проснулся, началось движение. Хозяин образам поклонился, на жену покосился. Она осторожно на лавку присела. Была когда-то Матрена белокурой статной молодухой, но за шестнадцать лет семейной жизни стала бледной изможденной старухой. - Что лежишь, Мотя? – спросил муж. Сам он крепкий, жилистый, черный волос с проседью. - Родила я, Гриша. Бог послал дочку… Как назовем? - Как Бог скажет, так и назовем – ответил глава семьи, и протопал в красный угол, там под иконами книги старинные лежали. Одну из них аккуратно взял Григорий, открыл «Святцы -месяцеслов», пролистал, и зачитал: - Екатерина… Евдокия. Средний сын Трофим хихикнул. - Так у нас уже есть они. Сестры Катя и Дуня друг на друга глянули вопросительно. - А других имен там нету? – поинтересовалась жена слабым голосом. Григорий почесал затылок. - На сегодня других нетуть… Надо было в другой день рожать. - Дык как же, Гриша, коли приспичило… - начала было оправдываться жена. Но Григорий уже решение принял, нечего долго думать, пора за стол садиться. - Будет Екатерина вторая. Таким образом, и появилась в семье крестьянина Григория Слободцева дочь Катя-маленькая. А если человеку говорить каждый день, что он маленький, так маленьким он и останется, поэтому и выросла Катя роста невысокого, про таких говорят метр с кепкой или полтора в прыжке. А вот первая Катя была смуглая красавица, и стройна, и высока. Но младшая Катя старшую Катю не запомнила, потому как через четыре года Екатерина первая исчезла… Глава 2. Свадьба Кузи Старшему сыну Слободцевых Кузьме девятнадцать исполнилось, весь он в отца пошел, и лицом, и повадками, смуглая кожа, волосы черные, глубоко посаженные глаза, карие. Невесту ему из соседней деревни привезли – девушка молодая, пышнотелая, не в бедной семье росла. Коса толстая длинная, глаза синие. Григорий подумал, вот и Матрена такая была - кровь с молоком, двадцать лет назад. Сейчас у них шесть детей в живых осталось: три парня и три девки. Праздновали свадьбу с размахом, широко, чтоб перед соседями и новой родней не стыдно было. Катя-маленькая с братом Савой на печи сидели, выглядывали, велено было под ногами не путаться. Нянька Дуня и Катя – большая на столы накрывали, угощения подавали гостям. А когда стемнело, веселье было в самом разгаре, старшая сестра схватила Дуняшу за руку, за сарай увела. - Ты чего, Катька? - А ничего. Уезжаю я. - Куда? Зачем? – удивилась Дуня, глупо хлопая глазами. - Замуж выхожу, убегом. - Бога побойся, тятя не простит – пролепетала Дуня. - Не простит, и не надо. А я за любимого замуж хочу, а не за рыжего Ефимку. Прощай, сестрица, не поминай лихом. А Ефима себе забирай, он ведь тебе глянется. Катерина узел подхватила, что в сарае загодя спрятала и в проулок побежала, Дуня за ней. - А как же?.. - Никому не говори, ты ничего не знаешь! – крикнула напоследок Катерина, в проулке ее двуколка ждала, и барин молодой в костюме городском руку ей подал, в повозку подсадил, и умчалась та повозка в неизвестном направлении, растаяла в темноте ночи, только ее и видели. Дуня лишь успела перекрестить ее вслед. - Катька, ты дура, прости тебя, Господи! Вот так была сестра и нет, сестры. Красивая выросла Екатерина первая, воистину царевна, говорили про нее. Спину ровно держала, профиль четкий, коса черная, глаза большие, смотрит свысока. Заприметил ее барин приезжий. В соседнем селе имение богатое располагалось, к тамошнему барину друг в гости приехал, гуляли, пировали, на охоту, рыбалку ездили. Вот и попала на глаза деревенская красотка тому гостю… А жених у Катерины был здешний деревенский Ефимий, на год ее моложе – он и ростом невысок, и лицом непригож. Рядом с невестой своей он выглядел шутом возле королевы. Катя надменно на него поглядывала, да, разве ей такой жених под стать? Но как тятя сказал, так тому и быть. Но не покорная оказалась Екатерина, собрала свои вещи в узел, да и сбежала с барином. Не сразу спохватились родители в свадебной суматохе, что старшая дочь упорхнула из гнезда. Опозорила семью. Григорий на Матрену воззрился злобно. - Как ты, мать, не доглядела?! Потом на Дуню взгляд перевел: - Ты знала?! Скрывала? Помогала ей?! - Нет, тятенька, не знала ничего – мотала головой Дуняша. Хотел отец ее выпороть на всякий случай, да рукой махнул в бессильной злобе. - Сами виноваты, передержали девку, ей ведь восемнадцать уже… Эх… Ну этих-то сразу, как созреют, отдавать будем – он кивнул в сторону Дуни и Кати-маленькой, которая в испуге жалась к няньке, не понимая за что тятя ругается. - А Катерину-большую я проклинаю! Не дочь она нам, имя ее запрещаю произносить, не вспоминать, не говорить о ней больше не желаю. Все! Домочадцы, опустив головы, выслушали решение главы семейства, и с этого дня про Екатерину первую забыли. Ефимий Захаров, жених исчезнувшей Екатерины, хоть и невзрачный, зато веселым балагуром был, на балалайке играл на молодежных посиделках, он нисколько не огорчился, что невеста его кинула, есть же другая сестра, попроще. Так и сказал своим родителям, Катерина-то больно спесива да норовиста, такую воспитывать да воспитывать пришлось бы, а Дуня молодая, послушная будет. Родители его согласились, и то верно, и приданое, что Катерине причиталось к Дуняше перейдет по наследству, пусть Слободцевы раскошеливаются за «моральный ущерб», семейству Захаровых нанесенный. За столом переговоров отец Ефимия и Григорий все обсудили, обговорили и стала Дуняша в невестах Ефимия числиться… Между тем в доме поселилась невестка по имени Аглая, и всю домашнюю работу, что выполняла Катя-большая благополучно сложили на нее, а также часть обязанностей Дуни на нее перекочевала, зачем дочь утруждать? Скоро и ей выпадет нелегкая женская доля в чужой семье жить, и там ее никто жалеть не станет. - Ой! Слушай, Троша, наша-то Аглая шибко злая. Грубит, хамит. Непорядок – говорила Дуня брату среднему Трофиму, тот в сарае табуретки чинил – отец распорядился. - Ты сама к ней цепляешься, вот и огрызается – заметил Трофим, вполне себе рассудительный парень. Дуне не понравилось, что брат на сторону пришлой Аглаи встал. - Опаньки! А чего это ты за нее заступаешься, Троша? То ли глянется она тебе? Было у вас чо? - Дура ты Дунька. Мелешь чо попало, язык без костей. - Дура не дура, а видела, как на сенокосе вы с ней сено метали, и друг на дружку очами зыркали. - Никто не зыркал… - Ну-ну… Что сказала Дуняша старшему брату Кузьме, в каких выражениях, кто знает? Только на следующий день молодая жена фингалом себе дорогу подсвечивала. - Ой! Аглая, а что это у тебя? Синяк ли чо ли? – интересовалась Дуняша – не иначе упала? На кулак? Али как? - Нет. О косяк ударилась – ответила Аглая, затравленно глянув на золовку. Невестка повязала голову платком, подхватила ведра с коромыслом, поспешила к реке по воду. Лето засушливое выдалось, а огород полива требует. - Ну-ну, ты уж поосторожнее, Аглаюшка, у нас косяки такие – неровные, а ты бабенка справная, не проходишь! Смотри там на речке с плотиков не свались ненароком! – крикнула ей во след Дуняша, довольная собой. А-то ишь ты, приехала из другой деревни и будет тут командовать. Быстро молодая жена из пышнотелой девушки в худосочную бледную тень превратилась. Екатерине – маленькой седьмой год пошел, когда Матрена родила еще одного ребенка, на этот раз повезло - родился мальчик, назвали его Роман. Няня Дуня в тот год замуж вышла за Ефимия. Мать посмотрела на самую младшую дочь с грустью, уж больно мелкая, справится ли, но назначила ее нянькой для Романа. Катя без лишних слов забралась на лавку возле зыбки, она уже знала слова песни: «Зыбаю, позыбаю, Отец ушел за рыбою, Мать ушла коров доить, Сестра ушла пеленки мыть. Зыбаю, колыбаю, Отец ушел за рыбою, Мать ушла коров доить, А дедушка дрова рубить…» Глава 3. Переезд Старшему брату Кузьме очень хотелось отделиться, жить своим домом. Но проблема была – надо земельный надел ему отделить, а земля давно вся распределена. Негде развернуться молодому мужчине в полную силу. - Отец, прошу, дайте свое благословение. Хочу переехать за Урал. Друг мой Фадей пишет своим родичам: земли там много, наделы дают, даже займы «Крестьянский банк» выделяет на хозяйство – обратился Кузьма к Григорию. Отец сразу ответа не дал, думал. С отцом Фадея сначала посоветовался, что да как. Он и сам понимал, что отделять нужно старшего сына. Не гоже взрослому семейному мужику с родителями жить, тем более теперь у Григория еще трое сынов имеется. Второму сыну Трофиму уже восемнадцать исполнилось. Дом построить можно, а вот клочок земли, что Кузьме причитается, чего на нем вырастишь? - Поезжай, Кузьма, даю свое отцовское благословение на переезд. И денег дам. У банка займы не бери, соблазн это – чужие деньги брать, не заработанные. Не гоже телегу вперед лошади запрягать. Так решено было отправить Кузьму с Аглаей в далекий путь, на новое место жительства. Катерина и три брата остались с родителями. И все было хорошо. Отец с Трофимом и Савой в поле работали, мать по хозяйству хлопотала, Катя за мелким братом приглядывала да Матрене в огороде помогала. Изредка письма издалека приходили от Кузьмы. Деревня та называлась Дубравка, и Катя представляла себе сказочный дуб. Дом они там новый отстроили, большой просторный, Аглая сына родила. Через два года война началась, и Трофима в солдаты забрали. Все плакали, и Катя слезы лила, жалко брата, хороший он был… Почему был? Потому что через год его не стало, погиб в бою с немцами. И все вокруг рыдали. - Гады, эти немцы, зачем Трофима убили? – вопрошала Катя, вытирая уголком черного платка свои слезы. - Война… А где война, там и голод, и беда не приходит одна. Внезапно ушел в мир иной отец. Ночью, почувствовав себя плохо, он встал на колени пред образами, помолился, и рухнул на пол… И семья рухнула, осталась Матрена одна с тремя детьми. Сразу почернела, совсем сникла женщина в сорок с небольшим. Черное платье, черный платок, сухие глаза. - Мама, а ты… не помрешь? – спросила Катя. Матрена встрепенулась, посмотрела на дочь недоуменно. - Нет, Катюша, нельзя мне. Вы еще маленькие… но, если что, ты уж Ромку-то не оставляй. «Что значит, если что?» - с тревогой подумала Катя. Пятилетний Роман, самый младший, матери любимчик, светленький голубоглазый, а Катя и Сава – темно русые, темноглазые, круглолицые больше на отца похожие. Из далекой Дубравки письмо пришло. Мать и Катя читать не умели, а Сава у отца научился, он письмо и читал, хоть по слогам, но все же. Кузьма звал мать к себе. «Что Вы там, мама, одна делать будете? Отдайте дом Дуняхе и переезжайте к нам, места всем хватит. Сава мне на пашне помогать будет, Катя с нашими детьми водиться. Будем жить, как раньше, одной большой семьей» - писал Кузьма. Пришла та письмо послушать нянька Дуня. Ей эта идея с переездом очень даже понравилась. Жила она с Ефимом Захаровым с его родителями, а тут такая удача, если дом отцовский освободится, будет Дуня сама себе хозяйка. Побежала к мужу советоваться. Он это дело одобрил, и началось… Мать боялась насиженное место покидать, а Захаровы талдычили: - Дело Кузьма советует, с ним не пропадете. Крепкое хозяйство, новый дом. Вот и Фадей Зиновьев там живет, не жалуется. И Матрена решилась. - Поедем к Кузьме, в Дубравку. В тот год Катя «омолодилась» на два года. Ей было уже одиннадцать на момент отъезда. С легкой руки Ефима, ей выправили документ, по которому она не достигла еще 10-летнего возраста, чтобы могла проехать в поезде по детскому билету. - А что, Матрена Потаповна, зачем Вам деньги переплачивать? Катька Ваша мелкая, кто скажет, что ей двенадцатый год идет, сойдет за ребенка – говорил сообразительный зять, и жена его, Дуняха, согласно кивала головой: все верно. Матрена, собрала вещи в узлы. Быки, запряженные в телегу, повезли их на железнодорожную станцию. Ефим доволен: земля и дом тестя в его владения перешли. Хозяин! Он посадил тещу с детьми и узлами в поезд и с чувством исполненного долга погнал быков обратно в деревню. Маленькая Катя, прижимая к себе порученного ей Ромку, с любопытством вертела головой, памятуя мысль, что, если кто спросит, сколько ей лет, отвечать, как мамка велела. На встречном направлении ехали составы с солдатами на фронт. А в их поезде везли раненых с войны… Колеса стучали, на остановках мать посылала Саву за водой с чайником, и Катя каждый раз боялась, а вдруг поезд поедет, а Савка отстанет. Но вода была необходима в духоте и тесноте. Ехали двое суток, и наконец, проводник сказал им, чтоб собирались на выход, скоро их станция… Не станция, а полустанок среди лесов. - Остановка три минуты, не задерживайтесь. Узлы в тамбур вынесли. Катя боялась: подножка в вагоне высокая, а сама Катя ростом мала, как она успеет из поезда выскочить? С замиранием сердца ждала она, когда движение прекратится, заскрипели колеса, затормозила длинная железная махина. Первым на землю Сава выпрыгнул, от матери узлы с добром принял, а потом мать, у Кати младшего сына взяла. Глазенки у Кати округлились от испуга, высота… - Слазь скорее, не стой! – гаркнул проводник. А снаружи солдат возник, в шинели, и руки протянул. - Давай, мелкая, я тебя приму. Катю подхватили сильные руки, вскоре ее ноги оказались на твердой земле. Проводник убрал подножку, и поезд с шумом тронулся дальше. Матрена и трое ее детей остались на полустанке. Рядом с ними оказался молодой солдат, он вышел из соседнего вагона, и увидев испуганное лицо деревенской девчонки, решил помочь. Матрена озиралась по сторонам. А куда дальше? Кузьма писал, что встретит, а нет никого. Только молодой мужик незнакомый. Матрена забоялась. И погода нерадостная была – дождик моросил весенний, мелкий противный. - Вам дальше-то куда, мамаша? – спросил солдат, поправляя свой заплечный мешок. - В Дубравку – ответила Матрена, приглядываясь к парню. Молодой, симпатичный, невысокий, но жилистый, крепкий. Лицо добродушное, глаза серые, большие, улыбка широкая. - Значит, нам по пути. Я сам из Дубравки, вон в той стороне наша деревня, - он махнул направо. - Нас встретить должны. - Ну дак и пойдемте навстречу, тут дорога-то одна – предложил попутчик. Матрена, посомневавшись, решилась, подхватила свой узел, тоже самое сделали и дети. Солдат усмехнулся, глядя на Катю. - Эй, мелкая, поклажа твоя больше тебя. Давай сюда, понесу. Но Катя крепко свое добро держала. В поезде рассказов наслушалась про воров всяких. А вдруг да схватит этот мужик ее узел, да и убежит в лес, потом ищи ветра в поле. - Да не заберу я твое приданное, не боись, малая – рассмеялся солдат и перекинул ее богатство через плечо. Сам уверенно пошел через рельсы к дороге, Матрена с Савой за ним, Катя, освободившись от поклажи, схватила за руку Ромку, потащила за собой. - Далеко ли идти-то? – спросила Матрена. - Ну это, как идти. Быстрым шагом до темноты успеем, а небыстрым, так ночью на месте будем. А вы-то к кому приехали? Я в нашей Дубравке всех знаю. - К Слободцевым. - К Семену-Кожемяке что ли? - Нет. К Кузьме Григорьевичу. - Это какой такой Кузьма?.. А, это пришлые, что на краю дом отстроили. Мужик молодой, с черной бородой. Он? - Он. Мой сын, Григорий – подтвердила Матрена. - Понятно. Сурьезный мужчина… А я Платон Дубровский. Из госпиталя возвращаюсь, после ранения – сообщил солдат – Вас как звать-величать? - Я Матрена Потаповна. А это дети мои: Сава и Катя – Матрена обернулась на дочь – Катюшка не отставай, возьми Ромку на руки, а то он еле ноги волочит. Ромка с удовольствием забрался на спину своей няньки, верхом ехать все-таки лучше, чем собственными ногами топать. Катя поспешила за родными. Дорога петляла меж высоких сосен. «Интересно, а где же дубы?» - подумала она. Дорога была песчаная, моросящий дождик не успел еще размыть ее… За одним из поворотов увидели лошадь, в телегу запряженную. Матрена радостно выдохнула. - Кузьма… В телеге сидел ее старший сын Кузьма, черноволосый, чернобородый, смуглый лицом, очень на отца своего Григория похожий. Глава 4. Дубравка - Зачем Вы, мама, с этим Платоном пошли? Надо было ждать меня – заявил Кузьма и Матрена, узнав знакомый тон, слегка смутилась. Также с ней покойный муж разговаривал. - Прости, Кузьма. Я как-то растерялась. А мужик этот Платон, что разве плохой человек? - Да, мама, не хороший. Безбожник, креста на нем нет. Не надо с такими знаться. - Ой, святый Боже, святый крепкий… - запричитала Матрена, перекрестясь – а по виду ведь не скажешь, он ведь солдат, как наш Троша покойный… царствие небесное, вечный покой… Мать и сын, обратившись к образам, принялись усердно молиться, жена Кузьмы Аглая и дети тоже присоединились. Потом сидели за столом, Кузьма во главе. Катя недоумевала почему старший брат сказал, что с Платоном не надо знаться. Сам с ним разговаривал, по ручке здоровался, про службу спрашивал, про войну беседовал, новости деревенские обсуждал. Приехали в деревню, Платон ловко спрыгнул с телеги, закинул свой мешок за плечо, поблагодарил Кузьму, попрощался, рукой взмахнув, улыбнулся широко и пошагал вдоль по улице. Дом у Кузьмы с краю. Забор высокий, дом большой, просторный. Напротив, через улицу такое же подворье Фадея Зиновьева, он друг Кузьмы, росли вместе, потом Фадей переехал и Кузю сманил. Фадей пришел с женой и дочерью односельчан встретить, тоже за стол сели, послушать, что Матрена расскажет про деревню родную, про родственников и знакомых. Кате скучно было взрослые разговоры слушать. Фадеевой дочери Варе тоже погулять хотелось. - Варька! Коров иди встречай – скомандовал Фадей. - А пусть Катюха со мной идет, я ей деревню покажу – предложила Варька. - Пущай идет, привыкает – кивнул головой Кузьма. Ромка мелкий уснул на лавке, притомился в дороге. Варька повела свою новую подружку по улице. Деревня Кате понравилась. Чистая аккуратная. Дома высокие, крыши тесовые. А в центре деревни терем волшебный стоял, Катя остановилась и, рот раскрыв, смотрела на него. - Эй, Катюха, чего застыла?! – засмеялась Варя. - Что за дом такой красивый? - А, это! Тут живет самый богатый мужик Никодим Богатиков, у него жена, два сына и дочь-красавица… Дом и ворота расписными узорами разукрашены, каких только вензелей и фигур там не было. «Вот бы в тереме таком пожить бы» - размечталась Катя, а Варя давно к этому дому привыкшая, за руку ее потянула. - Идем… Вышли на пригорок, вид с него открывался на реку, а за ней леса и поля. Девчонки, мальчишки сбежались, сели в кружок, на новенькую поглядывают, кто такая, откуда. Варя деловито отвечала: - Это Катя. К Слободцевым – пришлым приехала. Катя уже поняла, что в Дубровке есть свои Слободцевы. А их семья пришлыми зовется. - Коровы идут! – зычно крикнул какой-то паренек. И босоногая ватага побежала навстречу. Варя степенно поднялась с бревешка, на котором сидела, платочек поправила, Катя повторила ее движения, и девочки направились встречать стадо. Коровы протяжно мычали, спешили домой, мотали головами, отгоняя мошкару. - Ой, наши, как всегда, в хвосте тащатся – посетовала Варя, и правда, все стадо прошло, а группа крупно рогатых животных, принадлежащих Кузьме и Фадею, не спешили, впереди черная корова Ночка, за ней бык Буян, еще три коровы, два теленка. А за ними паренек-пастух босоногий, волосы белые, слегка волнистые, глаза большие, голубые, лучистые, рубаха, кушаком подпоясана. В руке кнут, рядом собака-овчарка, язык высунула, идет хвостом помахивает лениво. - Здорово, Варвара! Ваша Февралька опять сбежать хотела, что за глупая скотина – сказал пастух. - Здравствуй, Степа. Ну вот така она Февралька, чо поделашь – пожала плечами Варя. - Это кто ж с тобой такая? – кивнул на Катю паренек. - Катя ее звать, Слободцева. - Да ну? Прям так и Слободцева?! - А что я врать что ли буду. Кузьмы Григорьевича сестра. Сегодня приехала с братьями и мамкой, на поезде – доложила обстановку Варя. - Понятно… А я Степан… стало быть, Слободцев. Однофамильцы мы с тобой, Катюха. Катя чуть заметно покраснела, что ответить парню не знала. Возрастом он был, как брат Сава, лет пятнадцать. А уж красоты такой она не видала: лицо, фигура, все как надо… Он прошел мимо Кати, улыбнувшись, собака за ним. - Степка у нас красавец, всем девчатам глянется – сообщила Варя и стеганула вицей Февральку. - Эй, ты дура комолая, зачем из стада убегаешь?! У-у! Морда наглая! Февралька ускорила шаг, покосившись на строгую хозяйку… Так Катя познакомилась с однофамильцем своим Степаном, и очень он ей понравился. От жены Кузиной – Аглаи получила она поручения: за детьми пригляд, был у Кати один подопечный Ромка, к нему еще Колька и Нюрка добавились – племянники; а также коров утром в стадо угнать, вечером встречать, днем огород прополоть. Но Катерина, к работе привыкшая, хоть и ростом мала, да расторопна. Спать ей велели на полатях с детьми. - Ну вот, Катерина, скажи на новом месте приснись жених невесте – посоветовала Аглая, и Катя послушалась, прошептала тихо: «На новом месте приснись жених невесте» да и уснула сразу. Ночью снился ей длинный сон про все, что было в этот насыщенный событиями день, как несет ее на руках солдат Платон прямо с поезда да в терем расписной красивый. Поставил на крыльцо резное и сказал: - Вот, мелкая, дом твой отныне. Будешь здесь со мною жить, кашу варить, печи топить. Сделаю своею женою. - Не буду я твоей женой! Креста на тебе нет! Брат Кузьма не отдаст меня за тебя! - Эх ты, мелкая! Да то ли я кого спрашивать стану?! Все в моей власти! Ха-ха-ха! Расхохотался солдат смехом диким, а на голове его рога выросли и глаза зеленым огнем полыхнули. - Да ты Дьявол! Господи помилуй! Отче наш, иже еси на небесах… Отшатнулся он от нее, молитвы испугавшись, а Катя что есть мочи побежала от терема того. - Врешь, мелкая, от меня не уйдешь! – услышала вслед. - Дьявол! Помогите! – кричит Катя и видит, как ангел с неба спускается, крыльями белоснежными помахивая, смотрит глазами небесно-голубыми. А лицо его ей знакомо – это Степан. - Идем со мною, Катерина, летим! Он протягивает ей руку, и они взмывают в небо над лесами, полями, внизу деревня, река, но вдруг земля начинает содрогаться, потому что по ней тяжелой поступью Дьявол шагает и грохочет все вокруг… Катя просыпается от этого грохота и понимает, что это гром небесный… Утром сонная Варька выгнала из своих ворот Буяна и Февральку, телок Зорьку и Марту. А Катя, открыв двери в хлев выпустила на волю Ночку, Зорьку и теленка. Подгоняя хворостиной, вышла на улицу. С этого дня они вместе с Варей занимались столь важным делом. Думала Катя, что снова увидит она пастуха Степу, да нет, другой был пастух. - Пасем-то мы по очереди – объяснила ей Варя. И у Кати настроение упало, так хотелось снова увидеть взгляд небесно-голубых глаз. Глава 5. Степан Порядки в доме Кузьмы такие же, как и у отца были. Только хозяйка в доме теперь Аглая, а мать уже так, приживалка, ну и дети ее тоже. Сава в поле с Кузьмой работал. Катя в огороде и с детьми, Матрена по хозяйству в доме. Катя с соседкой Варей подружилась, а брат Сава со Степаном познакомился. Слободцевых в деревне Дубравка было две семьи и различали их просто. Семья Кузьмы назывались пришлыми, а семья Степана Кожемяки. Отец Степы – Семен мастер был по выделке шкур, жители всех соседних деревень несли к нему шкуры. Степан тоже готовился продолжать династию. По воскресеньям Семен - Кожемяка запрягал своего гнедого коня в телегу на рессорах и увозил семью в соседнее село Сосновку на службу. Семен Кожемяка и его жена Мария были людьми набожными, трое детей: две дочери и сын, садились в телегу и ехали в село. Там на службе Степан мог видеть Катерину, маленькую девчонку из семьи пришлых Слободцевых. Ее брат Кузьма – серьезный бородатый мужчина, а Сава - друг, они ровесники. И чем зацепила маленькая девчонка привлекательного парня Степу – Кожемяку, кто знает. Однажды Варя заметила, как переглядываются Степан с Катей и заявила: - Эх, подруга, зря ты на Степку глазами зыркаешь. Есть у него невеста. Не нам с тобой чета. - Кто… его невеста? - спросила Катя. - Знамо дело кто, Аксинья Богатикова. Та, что в тереме живет, у нее, знаешь, какое приданное? У-у-у! - Не вой, волки с лесу прибегут – буркнула Катя. Конечно, на приданное ей рассчитывать не приходилось. Был у нее узел с добром, но кого этим удивишь? А как насчет скотины, коровы там, лошади, на это уж замахиваться не следует. Не так богато они живут… Странно, что Степану нравилась Катя, миниатюрная девочка, шустрая, симпатичная. После церковной службы мужики собрались в кружок порассуждать о политике, все были озабочены. Власть царя, наместника Бога на земле, закончилась, следовательно, придет в скором будущем Антихрист, а там и конец света близок… Вернувшись в Дубравку, Семен Кожемяка вручил сыну готовые шкуры. - Поди-ка, Степа, к Богатиковым, унеси товар, деньги возьми, как договаривались. Степан отправился в терем расписной, и тут же столкнулся с Аксиньей, на ней сарафан нарядный, алые ленты в косе, глаза круглые, щеки румяные, пышный бюст, широкие бедра. - Здравствуй, Аксинья. Дома ли, Никодим Митрич? – спросил Степан. - Здравствуй, Степа, проходи в дом, чаем угощу… - Не досуг мне чаи гонять, Аксинья. Мне бы за работу деньги получить, тятя велел. - Так ведь тятенька мой в лавке, купец к нему приехал из города. Что, тебе стоит обождать маленько? – спросила Аксинья, надув капризно пухлые губки. Нравился ей Степашка. Отец бы ей именитого жениха нашел бы, да очень ей за Степку замуж хотелось. Пришлось Степану пройти в дом красивый, все там чисто и богато. На лавке за столом сидел младший сын Никодима, тщедушный бледный паренек Петруша, жиденькие волосы, узкие плечи, подслеповатый взгляд светло-голубых глаз. Он читал книгу в кожаном переплете. Был Петруша болезненным с детства, на улице с мальчишками не бегал, сидел дома грамоту постигал, книги читал. - Здравствуй, Петр. Все читаешь? - Здравствуй, Степан. Читаю, книга дюже интересная. - Ну-ну… - Петруша, сходи к тяте в лавку, узнай, когда вернется в дом. А-то вот Степушка торопится куда-то. - Хорошо, Ксюша. Схожу – согласился брат, и отправился в лавку, что располагалась рядом с теремом. Степан остался наедине с Аксиньей. Чувствовал он себя неуютно, как овен на закланье. Нет, она, конечно, хороша Аксинья – красивая, статная и приданное у нее хорошее, а вот не лежит душа. Отец ее Никодим сильно властный, будет в семью дочери нос совать, умные советы давать. Не быть Степану при такой жене полноправным хозяином. Между тем, Аксинья гостя дорогого за стол усадила, чаем запашистым угостила, сахар вприкуску, такая вкуснота, сдоба пышная, белая. Хорошо питаются Богатиковы. Прибежала служанка их Васса, приживалка. - Ой, Аксиньюшка! Хозяин велел на стол накрывать, угощения подавать. Купец городской на ужин у нас остается. В тереме движение началось. Жена Никодима – пышная Доротея встала с перины пуховой, после обеда она почивала, принялась командовать процессом. На круглый стол скатерть нарядную постелили, разносолы из погреба достали… - Похоже, я не ко времени – произнес Степан и удалился, Аксинья огорчилась. - Степ, а Степ, ты сегодня на посиделки-то придешь? – спросила она у парня. - Не знаю… Дел много, отцу помогать буду в мастерской – ответил он. Ушел из терема недовольный собой, что отец скажет? Надо было дождаться Никодима, деньги забрать, да там купец, суета… Проводив до ворот Степана, Аксинья вернулась в дом и мать тут же велела ей привести себя в порядок, чтобы понравиться молодому купцу, что приехал к отцу. - Зачем я должна ему нравиться? - За тем, что он молод и богат. И живет в городе. - Ну и что? - А ничего. Зачем тебе Степка Кожемяка? - Мне он нравится. - Мало ли что… А тут и Никодим Митрич с купцом пришли. Лет тридцать тому купцу, волосы напомажены, аккуратно на прямой пробор уложены, бородка, усики, костюм тройка. - Знаете, Никодим Митрич, в соседнем уезде мобилизация прошла, в войско Верховного правителя мужиков забирали и коней тоже, у вас-то вижу хорошие лошадки… - говорил купец – как бы не попали на службу. - Так для доброго дела и лошадей не жаль… Лишь бы власть большаков к нам не пришла. Увидел купец Аксинью и остановился в восхищении. - А это дочка моя Аксинья, грамоту знает, рукоделием увлекается. - Приветствую, вас, Аксинья Никодимовна – учтиво поклонился купец – Альфред Макеевич, к Вашим услугам. - Очень приятно, Альфред Макеевич – чуть присела в реверансе Аксинья, так ее воспитательница научила, она говорят, благородного сословия была, да бедна только. Никодим ее из города привозил, чтобы дочку манерам обучить. Никодим и Доротея быстро смекнули, что Альфред – очень даже подходящий жених для Аксиньи. Вот только сама невеста не пришла в восторг от жениха. Она себя женой Степана видела, а тут Альфред – напомаженный. Только девиц на выданье про их желания не спрашивают, вот и Аксинья не смогла убедить отца, что лучше Степы нет человека. Упускать такого жениха, как Альфред, Никодим Дмитриевич не захотел, и вскоре сваты от жениха городского прибыли, все честь по чести, сосватали, да и под венец красавицу Аксинью повели, лицо ее заплаканное белой фатой прикрыли… А Степан тогда облегчение испытал, ведь не хотел он Никодима своим тестем видеть. *** В тот год приехал в деревню колчаковский отряд мобилизации – забрали в армию молодых мужиков, и коней тоже забрали. Осталась семья без главы, землю на коровах пахали, брат Сава за старшего мужика был. А через год красная армия пришла и советскую власть провозгласила. Кузьма усталый, худой вернулся в деревню. Как раз сын его первенец Николай - больной на лавке лежал и вскоре ушел в мир иной. Аглая громко рыдала. Снова похороны были. Пришло письмо из родной деревни, Дуня сообщала, что муж ее Ефимий на войне погиб. Катя прослезилась, жалко няню Дуню и дочку ее сиротку Настеньку. А вскоре брат Сава красной армии понадобился, горько плакала Матрена, ревела Катя, жалко брата. - Хватит выть, бабы! Война закончилась – рявкнул Кузьма – авось не убьют. Обидно, что войску Антихриста служить будет, но что делать, смириться придется… Соседка Варя пообещала ждать Саву из армии, а это целых три года. Дела с урожаем плохие были, а тут еще продразверстка, все зерно под чистую выгребла. Тяжелые времена, голодные. Расторопная была Катя, работящая. Варя однажды, хитро улыбнувшись, сказала: - А Степка-то, влюбленный в тебя. - Да ну. Красивый Степка, разве посмотрит на такую как я. - Так ведь смотрит. Даже, говорят, просил у отца своего Семена-Кожемяки, разрешения посвататься к тебе. - Да ну? И чего Кожемяка? – Катя глаза от любопытства округлила - Сказал, что слишком уж ты мала. Зачем, говорит, нам такая пигалица? Катя надулась, обидно. «Ну не дал Бог росту, что теперь пигалицей обзывать? Неужели, правда, Степан сватать меня хотел? Но если его отец против, то ясно дело, не судьба» Глава 6. Ссора Тяжелые времена настали. Брат Сава в армии. Отряд красноармейцев в деревню прискакал на продразверстку, все дома обошли, все сараи перерыли, сгружали на телеги зерно и съестные припасы, скот угоняли. Вой стоял над деревней. - А вы как хотели? В стране голод, мор, а вы тут жировать будете?! Не получится, граждане крестьяне! – сказал красный командир и для убедительности в воздух пульнул из нагана, народ в испуге шарахнулся. Все помнили, как белая армия Колчака добро реквизировала, хороших коней в армию забирали, так Фадей Зиновьев не захотел своего любимого рысака по кличке Ворон отдавать. Белый офицер Фадея в упор застрелил, и коня забрали, сопротивлялся Ворон, брыкался, так его до крови отхлестали, но с собой на станцию увели. Там все деревенское добро реквизированное погрузили в вагоны и уехали. Тогда это была реквизиция, сейчас продразверстка. Все время что-то забирают. Не успевал народ новые слова запоминать. Кузьма Григорьевич почерневший, похудевший, обсуждал с Матреной и Аглаей дела насущные. - Нам бы хоть Саву из армии дождаться, да и уехать отсель подалее в Сибирь, в леса, уйти от власти дьявольской – говорил Кузьма. - Да куды ж мы поедем, на чем, Кузя? – сокрушалась Матрена – коня и того нету. Одна худенькая коровенка и осталась. Все отняли, слуги антихристовы. - Да хоть пешим ходом – пробурчал хозяин, - силов боле нету, смотреть на это все. Жена его Аглая, не подговаривалась, грустная сидела, пряжу пряла. Схуднула тоже, поникла с тех пор, как сынок первенец Коленька, лебеды объевшись, помер. Младший сын Матрены Ромка и Кузина дочь Нюрка на улице играли, а Катя в дом вошла, отчиталась бойко. - Корову подоила, молоко процедила. Матушка, Кузьма, позвольте с Варей на вечерки сходить? - Ишь ты, шустрая какая, с Варей на вечерки. Сидели бы дома, пряжу пряли, половики ткали. Грех это на посиделки бегать – заявил Кузьма. Катя голову вниз опустила, ей уж семнадцать исполнилось, темно-русые волосы в косу толстую заплетены, личико круглое, глаза темные, губы алые, молодая, ладная девчонка, ростом мелкая, но проворная. - Так мы недолго там посидим, да и домой, а пряжу я напряду. Посмотрел на нее Кузьма с грустью. «Вот ведь еще забота, как бы Катюху с рук сбыть, вроде всем хороша девка и работящая, и симпатичная, да Бог росту не дал, а жена должна крепкой быть, чтобы детей родить и в полную силу работать, вот кто ее возьмет?» – недоумевал Кузьма. - Ладно, так и быть, иди, прогуляйся, да недолго, да веди себя пристойно, не позорь семью нашу. - Как скажешь, Кузьма Григорьевич – ответила Катя. - Да. И вот еще что. Завтра с утра пойдете с Варей и Романом, к Богатиковым сено собирать. Подзаработаете там. Я договорился. - К Богатиковым? – удивилась Катя. - Да. Никодиму Митричу работники нужны. Сена много накосили, до дождя прибрать надо. А вам нече без дела слоняться, хоть пользу принесете. Никодим обещал зерном заплатить. Все. Иди. Кате дважды повторять не надо, как ветром сдуло. - А откель у Богатиковых зерно? – поинтересовалась Матрена. - Откель, знамо дело, припрятал. Ох и хитрый мужик, Никодим. Богатство к дуракам не приходит… - вздохнул Кузьма. - Зря, наверно, Катьку на гулянку отпустил – вдруг вмешалась в разговор Аглая – пробегают, завтра проспит на работу. - Ниче, молодая. Выспится. Пусть на людях бывает, пора ей жениха присматривать. И кто ж возьмет кнопку такую? - Мал золотник, да дорог – сказала Матрена, голову опустив, чувствуя себя виноватой, что родила такую мелкую девчонку, остальные-то дети все справные получились, одна Катерина маленькая. - Что-то никто к этому золоту не сватается – заметила Аглая, усмехнувшись, но встретив недовольный взгляд своего мужа, замолчала пристыженно. - Не пришло ее время значит, тем более по метрикам она на два года моложе своих лет. И кому это в голову пришло Катьку так омолодить? – хмыкнул Кузьма. - Так это Ефимий, царство ему небесное, посоветовал, чтоб на билете сэкономить. - Да уж, Ефимий… Скупость – не глупость, но скупой дважды платит. Прости меня, Господи. Все трое перекрестились, поминая Ефимия, покойного мужа сестры Дуни, на войне погибшего. Помолившись о душе Ефимия, Кузьма продолжил разговор: - Теперь вся власть у тех, кто без креста. Мужики сказывали в Сосновке сельским старостой Платона Дубровского назначили. Он будет всей округой нашей управлять. Говорят, церковь скоро закроют. Матрена и Аглая в испуге начали креститься. - Как же так, Кузя?! Что же, это будет? – спросила Матрена. - Светопреставление… А еще в деревне нашей избу-читальню открыли, и велено всем неграмотным туда ходить, чтобы читать научиться. И даже бабам! - А бабам-то зачем? – удивилась Матрена. - А кто их поймет, этих большаков? Чтобы не холсты пряли, а книги бесовские читали… Как бы Писание Божие не отобрали, с них станется, спрятать бы надо – Кузьма перекрестился и на образа покосился, там на полке, под иконами церковные книги хранились. Отец Григорий в свое время научил сыновей грамоте, а дочерям эти знания ни к чему – детей рожать не по азбуке будут, а как мать-природа научила, ну и кого Бог даст, а многих и обратно приберет, так заведено… Подруга Варя ждала Катю на лавочке у своего двора. - Ну что? Отпустили тебя? - Да, отпустили. Ты слышала, завтра мы идем батрачить на Богатиковых? – спросила Катя у подружки. - Ну да. Мать сказала – кивнула головой Варя – интересно, нас в дом пустят или сразу на работу повезут? Любопытно, как у них там, говорят, дюже богато. - Не знаю… Идем. Варя поднялась с лавочки. Она была на год моложе Кати, но на голову выше, крепкая, такая какая и нужна в жены. Поэтому Кузьма выбрал ее в невесты для Савы, вот вернется брат из армии и женится на Варваре Зиновьевой. А за кого выдать Катю он не знал, а Катя надеялась, ждала Степана, он тоже в армии служит. Перед самой отправкой, он выбрал момент и сказал: - Катюха, я как вернусь, сватов к тебе зашлю. Жди. Катя только рот от удивления открыла, неужто правда?! А он и сам не знал, разговор с отцом закончился не так, как хотелось. Семен – Кожемяка рассмеялся: - Ты что Степка? С ума сдурел. Зачем нам такая пигалица? Но Степан подумал, что все в жизни меняется, может, и отец свое мнение изменит… На уличных посиделках собрались одни девушки. Парней-то не было, молодых в армию забрали, а кто постарше женились и дома с женами сидели. - Девчонки! У нас в деревне «Ликпункт» открыли. Пойдем все туда грамоте учиться! – громким голосом возвестила Устинья Березкина, девка на лицо неприглядная, с фигурой как у парня. - Что за Лик-Пук?! – хихикнула Варя. Девушки рассмеялись. - Дура ты, Варька! Ликвидация неграмотности. Там учитель будет чтению и счету учить. - А учитель… как молодой? Али старый? – поинтересовалась миловидная девушка Фрося. - Ну, он такой… не шибко молодой, но все еще не женатый, лет тридцать ему. Иван Данилович, из Сосновки. - А когда приходить? Я, пожалуй, пойду – сказала Фрося, откинув назад свою роскошную косу. - В субботу он приедет, записывать учеников будет – сказала Устинья. - А меня брат ни за что не отпустит – вздохнула Катя. - Да нам это ни к чему – хмыкнула Варя. - Ну, вы пришлые, вообще не от мира сего. Сидите там на краю деревни, как бирюки нелюдимые – осудила их Устинья. - Кто это бирюки?! – обиделась Варя, вскочила с лавки, Устинья тоже встала. Девушки смотрели друг на друга с ненавистью. - Девчонки! Ну чего вы? Не ругайтесь… - протяжно сказала Фрося, щелкая семечки. Откуда не возьмись, появился младший брат Варвары, тощий нескладный Васька. - Варька! Варька! Иди домой мамка зовет! Варвара злобно глянула на Устинью, и ушла вслед за братом. Катя хотела было побежать за подругой, но осталась, потому что Устинья, довольная, уселась на лавку и произнесла ехидно: - Ох и дура эта Варька, как ты с ней дружишь, Катюха? Еще хотите ее в невестки взять. Напрасно. - Знаешь, что, Устя. Не смей мою подругу обзывать, и плохо про нее говорить. - А то что? – усмехнулась Устинья. - А то! Как дам в глаз! Искры полетят! - Ой! Не могу, напужала! Сначала, подпрыгни, мелкая. - Ничего. Я прыгучая. Надо будет и подпрыгну – заявила Катя – да ну вас, скучно тут, домой пойду. - Вот-вот, иди – хмыкнула Устинья вслед Катерине… Стемнело, Катя быстрым шагом двигалась к своему дому, рассуждала про себя: «И зачем на посиделки поперлись. Все Варька, пойдем да пойдем, а что там делать? Эти девки нас, пришлых терпеть не могут. Правильно брат Кузьма говорит: нечего болтаться без дела» Из темноты шагнула темная мужская фигура, и Катя от неожиданности шарахнулась в сторону. Глава 7. Женихи - Добрый вечер, мелкая – раздался мужской голос. Перед Катей возник Дубровский. - Здрасте, Платон Иванович. Напужали меня. Нехорошо обзываться. Вы все-таки начальник – произнесла девушка сердито. - Ну извиняй, Катерина. Виноват. Ты уже не мелкая, выросла. Красавица стала. А я все тебя девчонкой несмышленой помню. А что же ты ночами одна по деревне бродишь? Кузьма Григорьевич позволяет? Он ведь сильно строгий мужчина. - А кого мне бояться? - И то верно… Но давай-ка я тебя провожу. - Не хорошо это, чего меня провожать? Я сама дорогу знаю, не заблужусь. Катя растерялась. Что это он провожать напрашивается и чего вдруг на пути возник? Если Кузьма узнает, что она с Платоном на улице болтала, ругать будет. Сколько раз слышала, что Платон Дубровский – безбожник, большевик и приспешник дьявола. А теперь власть бесовская пришла, вот и назначили Дубровского председателем сельского совета. Катя бодро шагала к своему дому, но Платон не отставал, еще бы, она два шага сделает, а он один. Недалеко от дома, у высокого забора, лавочка стояла. - Мне тебе кое-что сказать нужно, по секрету. Ты тайны, хранить умеешь? – спросил Платон тихо. - Умею, конечно. А какая тайна? – заинтересовалась Катя, любопытство одолело, а Платон приблизился к ней, подхватил за талию, на лавочку поставил, чтобы ее лицо было на уровне его лица. Девушка не поняла ничего, как он припал к ее губам своими губами. Мужской запах, крепкие объятия, новые, неведомые ранее ощущения, первый поцелуй, голова закружилась от близости. Руки Платона крепко сжимали ее юное тело, гуляли по спине, а потом одна рука переместилась на грудь, мужская ладонь аккуратно проникла под кофту и сжала нежное полушарие. И тут Катя очнулась, резко оттолкнула Платона, спрыгнула с лавочки, а на земле сломанная жердь лежала, которую девушка и схватила. - А ну! Чего удумал?! Как огрею палкой, мало не покажется! - Ух ты, боевая какая! Маленькая да шустрая! Катюшка, нравишься ты мне… - Не подходи! Стой на месте! – резко замахнулась она палкой. Он поднял руки, улыбнулся. - Все! Сдаюсь, Катюша, не бей меня! Катя, тем временем бросила палку и к дому помчалась, только пятки сверкали. Ворота на засов закрыла и стояла, прислонившись к забору, пыталась утихомирить бешено стучащее сердечко. «Что это было? Зачем? Грех-то какой, чтобы целоваться с мужчиной, который даже не жених. А женихом Платон быть не может, Кузьма за него замуж не отдаст никогда, за безбожника…» Поток судорожных мыслей прервал голос матери. - Эй, Катерина, ты вернулась?! - Да, мама, а Вы чего не спите? – Катя попыталась ответить спокойно, прошмыгнула в дом, улеглась на лавку. - Уснешь тут… За тебя переживаю. Нечего болтаться без дела, завтра на работу не проспи… Уснуть не могла долго, ворочалась, утро наступило неожиданно. Снился Платон Дубровский. - Не ходи к Богатиковым, не ходи к ним, Катя… - говорил он сердито. Проснулась, мать трясла ее за плечо. - Вставай, опоздаешь к Богатиковым, Катя. Раннее утро, солнце еще не встало. Лошадь, которой управлял Никодим остановилась у ворот дома Слободцевых. Катя и Ромка проворно сели в телегу, выбежала к ним и Варя. - Ну что, работники, поехали – сказал Богатиков, осмотрев критически свою бригаду… С заданием справились быстро, присели возле стога с Варей. Ромка в лес убежал по своим делам. - Ох и пристала я – сказала Варя, ноги растянув. – а тебе, вроде хоть бы что? - Да чего тут, делов-то – хмыкнула Катя. - Ох и шустрая ты, подружка, – позавидовала Варя. - А ты чего вчера с посиделок ускакала домой, чего там у вас? - Ой, да маманя ну ничего без меня не может! Буренка у нас телиться надумала, так как же без меня обойтись? Ну никак! Что она без меня делать будет – вздохнула Варя. Мечты Варвары понятны – вот придет из армии Сава, поженятся они, и Варя к Слободцевым переедет. А мать ее останется с сыновьями. После гибели Фадея тяжело было вдове с хозяйством управляться… - Ну а ты что долго еще там рассиживалась с этими сплетницами? - Вскоре после тебя ушла… Только, знаешь, кто мне по пути встретился? – Катя произнесла это тихо, оглянувшись по сторонам, убедившись, что Ромка не слышит. - Кто? – заинтересовалась Варька. - Платон Дубровский. - Он откель взялся? Вроде он в Сосновке поселился. Ну а дальше что? - Что-что? Стыдоба кому сказать. Целоваться полез. - Да ты что?! Неужто снасильничать хотел, а ты чего? - Взяла оглоблю, да и пригрозила, что ударю. - И чо, он прямо испугалси? - Ну не знаю… отстал. Я убежала. - Вот ведь гад! А чего говорил-то? Что ли молчком лапать начал? - Да нет, говорил чего-то. Понравилась я ему… - Может, замуж звал? - Глупая ты Варька. Какой замуж? Ясно ведь Кузьма даже говорить с ним про это не станет. Креста на нем, на Платоне нет. - Ну да, ну да, это точно. Только сейчас ведь жизнь другая пошла. Платон Иванович хоть и неверующий, а все же начальник… Устинья Березкина о нем мечтает, да не смотрит он на нее, на лахудру. А она ради него в энтот, как его «комсомол» записалась… Оказывается, вон оно чо – на тебя нацелился. Завидный жених. - Да брось ты! Какой он мне жених? - А что? Степку ждать будешь? Так он тебе ничего не обещал. - А Степка-то при чем? – Катя покраснела. - А-то я не знаю, что он тебе глянется – рассмеялась Варя. - Ой, кажись, Богатиковы едут… Из леса Ромка прибежал. Богатиковы на двух телегах приехали: Никодим и сын его худосочный Петр. Нанятая бригада погрузила сено на телеги, а Никодим внимательно следил за работниками, примечал, как проворно орудовала миниатюрная Катя вилами. К вечеру перевезли сено во двор к Богатиковым. Впервые Катя и Варя на богатом подворье побывали. Двор широкий, дом красивый – терем расписной. Работников в дом провели, ужином накормили, женщина-приживалка на стол накрыла. За широким столом хозяин молитву прочел, прежде чем к ужину приступить. Жена его Доротея на девушек внимательно смотрела, оценивала. Тщедушный, бледный Петруша напротив Кати сидел, глаза опустивши, выглядел он, как подросток. Ужином угостившись, Катя поклонилась на образа, поблагодарила и они с Варей и Ромкой ушли домой, под впечатлением от богатого терема. А в тереме Богатиковы обсуждали Катю. - Ну, как тебе Доротея, Катюшка Слободцева показалась? – спросил хозяин – я видел, проворная она в работе, шустрая. - Больно мелкая – засомневалась Доротея. - Так и наш орел не шибко велик – хмыкнул Никодим, посмотрев на сыночка, – опять же семья благочестивая, традиции понимает, будет помощница тебе. - Это да… Приданного у нее нет, так что кочевряжится не станет. Соображать должна, что в богатый дом попала, повезло, благодарной нужно быть – согласилась Доротея. Таким образом, кандидатура Кати была одобрена. Наконец, решено было слово дать и жениху. - Ну а ты, Петруша, что скажешь? Как невеста, поглянулась тебе? – спросила мать. - Поглянулась. Петруша головой мотнул. Никодим, бороду погладив, произнес: - Ну вот и хорошо. Решено, мать, сваху зови… Глава 8. Просватанная Катя стирала на реке белье и думала о своей судьбе. Неожиданное появление свахи, потом и сваты пожаловали от Богатиковых. Кузьма согласился, жених богатый, семья благочестивая, нет смысла отказываться, девчонке уже семнадцать. - Здравствуй, Катерина! Катя чуть с плотиков не свалилась. Снова Платон Дубровский. Она распрямилась и уставилась на мужчину. Гладко выбритое лицо, короткие волосы, серые внимательные глаза, одет в гимнастерку, брюки галифе, начищенные сапоги. Видный молодой мужчина, опрятный. - Здравствуйте. - Это правда, что тебя просватали за Богатикова? Она усмехнулась. - Так ведь добрые-то женихи сначала сватаются, а потом целуют, Платон Иванович. Он широко улыбнулся. - Упрек понял. Извини, Катя, не сдержался, нашло что-то на меня. Ты же глянешься мне шибко. Только брат твой со мной и говорить про сватовство не будет. - Ясное дело, не будет… - Вот и я думаю, бесполезно… А ты не обязана его слушать, он тебе даже не отец. Просто ты неграмотная, Катюшка, не знаешь ничего, а Советская власть свободу провозгласила для всех, даже для женщин. Катя с удивлением на него воззрилась. «Какая такая свобода для женщин? Это что же, делай, что вздумается? Что, значит брата не слушать?! Отец умер, и Кузьма – старший мужчина в семье, он и распоряжается всеми» - Ну а за Петра ты согласна выйти? Или они тебя заставляют? Катя пожала плечом. - Не соглашайся, Катя. Петр, он ведь больной, здоровье у него слабое… А Богатиковым служанка нужна. Не ходи за него. - Спасибо за совет, только сватовство уже состоялось, про свадьбу сговорились. После Покрова. Кузьма Григорьевич не откажется. - Ну, это мы еще посмотрим – усмехнулся Платон – тебе еще шестнадцати нет. А как исполнится, так я сам на тебе женюсь. Подожди полгода. И ушел прочь. Походка уверенная, в руках планшет с документами – начальство… Катя торопливо полоскала белье, волнительно ей было, неспокойно на душе. Только закончила, сложила стиранные вещи в корзину, глянула, а с пригорка брат бежит в припрыжку. Ромка. - Нянька! Катя с корзиной, двинулась ему навстречу. - Ты чего, Ромка?! - К нам дядька – начальник приходил. - Зачем? - По домам ходит, переписывает неграмотных. Велит на учебу записываться… - Ну и чего ты всполошился? - Ничего, он и тебя и Аглаю записал, а Кузьма сказал, бабам грамота без надобности… - тараторил Ромка. За разговорами, к дому пришли. Кузьма возмущался. - Нет, каков этот Дубровский, слуга антихриста! Пришел распоряжаться тут будет. Хочет свадьбу расстроить. Катя скромно присела в уголок у печи. Все взоры обратились на нее. - И чего это Платон против свадьбы выступает? Ему какое дело? - Не иначе сам на Катьку глаз положил – предположила Аглая, а Матрена испуганно стала креститься. - Ой, свят, свят… - Ищо бы чего не хватало. Не отдам душу Катькину на поругание Антихристу – пробасил Кузьма. Катерина залилась краской стыда. - Предлагал он тебе чаво? Отвечай, Катька? – спросил Кузьма, испепеляя сестру взглядом черных глаз. - Нет, ничего не предлагал – мотала головой Катерина. - А как же быть, Кузьма, он ведь сказал, что нет нашей Кате шестнадцати, потому нельзя ей замуж выходить. Рано - робко произнесла мать. - Какое рано! Это вы с Ефимом ей года убавили, денег на билет пожалевши. По правде-то, ей уж восемнадцать скоро. А что тятя, царство небесное, говорил? Нельзя девку передерживать. Матрена и Аглая головой закивали, все подумали про Екатерину-первую, что сбежала из дома с барином заезжим. Но вслух вспоминать ее никто не смел. - Да как же Платон прознал про Катькин возраст? – спросила Матрена. - Знамо дело. У него в конторе документы на всех нас имеются. Власть… Надо про это с Никодимом Митричем переговорить. Эх, как бы не отказались Богатиковы от нашей Катьки – сказал Кузьма. - Неужто думаешь испугаются они с Платоном ссориться. С их-то достатком любую другую невесту сосватают – произнесла Аглая. - Не думаю, не тот человек Никодим, чтоб слово не сдержать свое. Разговор был окончен. Все занялись своими делами, Ромка корову из стада встретил, а Катя села доить, пришла в стайку Матрена. - Вот ведь горе горемычное. Дубровский сказал: не распишет вас в сельском совете. - Мама, а чего торопиться со свадьбой? Можно и подождать полгода. Я не тороплюсь. Катя плечами пожала, а Матрена вздохнула. - Это как Кузьма с Никодимом решат. Наше дело бабье, как мужики скажут, так и будет… Глава 9. Тайное венчание Катерина, как все девушки о красивой свадьбе мечтала, какая у Дуняхи была: платье белое, фата, гости, веселье, тройки с бубенчиками. Но мечты мечтами. А реальность изменилась. Новая власть церковь от государства отделила, брак в сельском совете регистрировать нужно. А там – Платон. Венчание тайным было, в храме святого Николая. Ранним утром Кузьма увез Катерину на санях в село Николка, подружка Варя сопровождала ее. Там уже их Богатиковы поджидали и поп, согласившийся обвенчать молодых. Словно во сне проходила церемония, Катерина до последнего момента не верила, что свадьба состоится. Не знала плакать или смеяться. Варвара говорила: - Счастливая ты, Катюха. Богатиковы в достатке живут. Будешь как сыр в масле кататься. - Глупая ты, Варька, власть-то новая не жалует богатеев. А Платон Дубровский сказал, что я им, как прислуга нужна. - Платон? Тебе, поди, он глянется? - Да ну тебя, Варька. На нем же креста нет, безбожник, партийный… А вот Петр, он какой? Не знаю ничего о нем. Правда ли, что больной он? - Да, он в детстве захворал, чуть не помер, говорят, знахарь его лечил, поставил на ноги, только все равно Петруша хиленький – рассказывала Варя то, что от людей слышала. Катя на жениха раньше и внимания не обращала… Жалкий он какой-то. Бледненький, худенький, не сравнишь с Платоном, тот уже мужчина, молодой, крепкий, в себе уверенный. И со Степаном – красавцем тоже не сравнить. Но судьба девичья она такая, кто невесту спрашивает? За кого родители скажут, за того и пойдешь. Катя это понимала, и принимала, как данность, испокон веков так было. В церкви Петр искоса на невесту поглядывал, ростом невеличка, на лицо симпатичная. Петр волновался, не знал, как это, с девушкой быть, которая женой стала. Дрожащей рукой надел он на ее палец кольцо, они неумело поцеловались. Губы у Петра тонкие, глаза светло-голубые по-детски наивные. Вот и все, они супруги перед Богом, это главное, сказали Никодим и Кузьма, а в совете и потом записаться можно, это уже неважно. Обратно в Дубравку Катя ехала в одних санях с мужем, он держал ее за руку. Лошадка резво спешила домой. Красивый расписной дом, который шесть лет назад показался Кате сказочным теремом, стал ее новым жилищем. Доротея с караваем встречала молодых, кланялась, слова говорила, Катю дочкой называла. Честно говоря, Катя ее побаивалась, одно слово, свекруха. Было скромное застолье. Богатиковы и Слободцевы отпраздновали свадьбу, и молодых на брачное ложе отправили. Остались молодожены наедине. Катя отвернулась, принялась платье нарядное снимать, которое от Аглаи досталось, его, правда, ушить пришлось по бокам и в длину укоротить. Катя от волнения в пуговках запуталась. Петр на кровать сел. Она кинулась сапоги с него стягивать, как жене положено… Он первый в постель лег, она тоже прилегла рядом, сорочка на ней белая с вышивкой. Затаив дыхание, ждала действий от мужа. Петр обнял ее, провел рукой по животу, рубашку нарядную приподнял, ноги девичьи раздвинул. - Петя, боязно мне чего-то. Она впервые к нему обратилась. - Да ты не бойся, Катя, я сам боюсь – признался муж. Он навис над ней, и их губы сомкнулись. Перед свадьбой с Петром старший брат беседу провел, и все подробно младшему братцу разъяснил, что к чему. Михей Богатиков старше Петра на восемь лет, жил своим домом с женой и детьми. Желание возникло, когда молодые тела плотно соприкоснулись физиология сработала, и нежное девственное лоно приняло мужское естество. Катя ойкнула и губы закусила. - Ты потерпи, Катюша, так надо… Ты ведь жена моя. Катя тоже знала из рассказов Аглаи, что больно будет прямо-таки невыносимо, и потому приготовилась к долгому изнурительному мучению. Первое проникновение, резкие толчки, сопровождающиеся болевыми ощущениями. Но закончилось все довольно быстро. Муж вышел из нее и откинулся на спину. - Ты как? – спросил шепотом. - Ничего, Петя… Можно, я посплю? Устала сегодня. - Давай поспим – согласился он, потому как тоже за день переволновался, утомился. Обнял жену и, прислушиваясь к ее тихому дыханию, постепенно погрузился в сон. Катя, испытывая странные, неведомые до сих пор ощущения, лежала в объятиях мужа, боясь шелохнуться и разбудить его. Чужой дом, практически незнакомый парень, которому она с этого дня принадлежит душой и телом. Что дальше, как все будет? Усталость брала свое, тело расслабилось, Катя устроилась в постели поудобнее, уткнулась носом в плечо Петра и уснула… Назавтра ее свадебную рубашку гости увидят, дабы ни у кого сомнений не возникло в непорочности молодой жены. Приживалка Васса, что жила у Богатиковых, домашними делами занималась, дальняя родственница Доротеи. Только стара стала женщина, а хозяйка не привыкла сама утруждаться, вот для этого и привели в дом невестку, девушка проворная, работящая, из семьи небогатой, не капризна, не балована. Не ошиблась свекровь, исполнительная жена из Кати получилась, бегала в три ноги, и коров подоить, полы чисто намыть, постирать, пряжи напрясть, холста наткать, зерна намолоть, воды наносить. Только свекрови разве угодишь, сколько не делай, а все мало. Как говорится: «- Скажите, мама, как? - Сама не знаю как, но все-равно не так» - Мама, что Вы Катюшу мою загоняли совсем, она же на месте не сидит, все в работе, все в заботе, жалко мне ее – сказал Петр, обидно ему было, что молодая жена, как до подушки дойдет, так и засыпает тут же. - Вот ведь, жалостливый ты у меня, Петруша. Какой мужик свою жену жалеет? Пусть привыкает. Она, что ли жалуется на меня? - Да нет, мама, она не жалуется. Но я сам вижу, она с ног валится. Разговор отец услышал. - И то верно. Доротея. Понимать должна, дело молодое. Нам бы внука от Петра дождаться, а ты Катьку загоняла. Доротея недовольно губы поджала, сама когда-то невесткой была, свекрови угождала всячески, а та измывалась над нею, как хотела. А теперь что? Ее очередь пришла властвовать, пусть мелкая Катька угодить старается. - Дело-то молодое, да ведь пост начался, грех сейчас внука зачинать. Воздерживаться надо от мыслей и дел греховных. Доротея укоризненно на мужа посмотрела, тот крякнул. - И то верно… Глава 10. Ликбез Екатерина тащила на коромысле воду в ведрах, навстречу спешила Варвара. - Катерина! Здорово! Подруга дорогая. Похудела-то как! Что, заездила тебя Доротея? Катя поставила ведра на снег, приостановилась. - Здорово, Варя. - Как жизнь замужняя? Плохо кормят? Работать заставляют? - Да, не знаю, Варька. Кормят хорошо. Работы я не боюсь. Только все время жрать и спать хочу, что со мной не понимаю… - пожаловалась Катя. Варя посмотрела на нее удивленно, окинула фигуру подруги критическим взглядом. - Так может, ты беременная? Тут Катя и призадумалась, глаза округлила. «И как это я про это не подумала. Ведь мужняя жена. Все же беременеют, значит, и я… того» - На белье-то давно приходило? – уточняла Варя. «Вот любопытная Варвара. Кто бы помнил? Я ведь думала, застудилась в день венчания, холодно было…» - Ой! Заболталась я с тобой! Доротея ругать будет… У меня сегодня стирка большая. Катя резво подхватила ведра на коромысло и поспешила к дому-терему расписному. - Ну-ну, вот она какая жизнь семейная – вздохнула Варя и поспешила на занятия по ликбезу в избу-читальню. Распоряжение от главы сельсовета вышло: все неграмотные в возрасте до 30 лет должны пройти обучение письму, чтению и счету. Вот и торопилась Варвара, занятия интересно проходили, правда научиться писать трудно было, прям руки, как крюки не хотели буквы на листочке выводить. Зато считала Варя хорошо, учитель ее хвалил… Весь день Катя, занимаясь домашними делами, думала о ребенке, который у нее внутри сидит. Перестирала белье и побежала на реку полоскать в ледяной воде, потом еще развесить все на веревки нужно, а ветер холодный, весна еще не вступила в свои права. «Когда уж лето придет? Только летом работы еще больше будет, зато тепло». Еле успела к ужину. - И где это нашу невестушку носит – заворчала свекровь – мы уже за стол садимся. Семеро одного не ждут. - Белье на реке полоскала, мама – ответила Катя, разминая красные замерзшие руки. Села на лавку рядом с мужем. Он положил свою теплую ладонь на ее скрученные от холода пальцы. Никодим произнес молитву и принялся за трапезу, тогда и Катя с Петром тоже взяли в руки ложки. От теплой похлебки, глаза осоловели, снова спать захотелось. - Устала? – спросил муж, оставшись наедине с Катей. У них была отдельная комната, небольшая, угловая. Кровать, перина пуховая, много подушек, накидашками ажурными укрытые. - Устала, Петенька, спать сильно хочу. Мама-то, наверно, ругается, что я соня ленивая - говорила Катя, расправляя постель. - Да нет, не ругает она тебя… Просто она строгая, вот и жену Михея она в строгости держала, пока они не отделились – сказал Петр виновато, как бы оправдываясь за мать – а нам отделиться не получится. Катя понимала, да, не получится. Петр – младший сын, должен с родителями жить. - Ты прости меня, Катя. - За что, Петя? – удивилась она. - Знахарь, что в детстве меня лечил, сказал родителям, что не жилец Петя, доживет до двадцати, а там… Они, родители, думают, я про это не знаю, а я подслушал тогда и все понял. Катя в замешательстве села на кровать, удивленно глядя на мужа. В глазах слезы заблестели. - Как же так, Петя? - А вот так, жена, в этом году мне двадцать исполняется. - А как же я? Как же мы? – она рукой за живот ухватилась. - Кто, мы? – не понял Петр. - Я и ребеночек… Вроде как, беременна я. Бледно-голубые глаза его оживились, а тонкие губы растянулись в улыбке. - Ребенок?! Катя! Спасибо. Хоть кто-то останется после меня, мое продолжение. Он обнял жену, прижал к себе, погладил ее волосы. - Но, Петенька, может не правда это, откуда этот знахарь знает, кому сколько на роду написано. Это только Боженька ведает. Я молиться за тебя буду, и… - Да, Катя, будем надеяться. Мне очень хочется с ребеночком поводиться. Надо нам с тобой в сельсовете записаться. А когда маленький появится? - Я не знаю… Наверно, по осени. - Катенька. Береги его и себя. Петр положил руку на живот своей жены, там действительно завелся ребенок. Муж и жена легли в постель, Катя прижалась всем телом к мужу. «Почему такая несправедливость? У других мужья пьют, бьют, а мой Петенька тихий, смирный, слова худого не сказал, а тут знахарь какой-то с предсказаниями». На глаза слезы набежали, она смахнула их, носом шмыгнула. - Катенька, родная, не плачь. Зря тебе рассказал, расстроил только. Прости, все хорошо будет, только не плачь – шептал муж, а Кате хотелось в голос зареветь, но она ответила: - Хорошо, Петя, не буду… С того дня жизнь Кати изменилась к лучшему, свекровь вдруг стала добра, и работой невестку не заваливала. У Петра с матерью разговор состоялся. - Мама, нельзя Катю тяжелой работой загружать. Ребеночка она носит. Доротея удивилась, она почему-то думала, что хилый и болезненный Петруша бесплоден, а жену ему взяли, чтобы прислуживала, дел по хозяйству много. - Вот как? Да я разве сильно ее перегружаю? Жалуется она тебе ли чо ли? - Нет, мама, не жалуется. Это я очень ребеночка хочу, я же знаю, что не долго мне осталось, слышал, что Знахарь мне до двадцати лет жизни отмерил. Доротея побледнела, тот разговор со Знахарем она пыталась забыть, и думала, что сынок ничего про то не знает, а оно вон как. - Что ты Петруша, ты все не так понял, он ведь как сказал, если до двадцати доживет, то и дальше все хорошо будет – говорила она, часто моргая, явный признак обмана. - Не надо, мама. Как Бог даст, так тому и быть. Давайте лучше, ребеночка будем ждать. - Конечно, Петенька, как скажешь… Хорошо бы мальчик, правда? А сама подумала: «Ребенок – это хорошо, да только кого родит эта пигалица? Жена ростом мала, Петенька здоровьем слаб, сердце работает плохо, доктор сказал… Эх, грехи наши тяжкие» Старший сын Михей рос крепким здоровым, повзрослел, женился, все у него нормально: дом добротный, хозяйство крепкое, жена, дети. Дочь Аксинья – красавица, мечтала за Степку – Кожемяку замуж выйти, но подвернулся более выгодный жених. А вот младшенький Петенька, самый любимый, болезненным оказался. Если бы не его слабое сердце, нашли бы ему невесту богатую, а так… остановили выбор на Слободцевых – пришлых. Семья приличная, девчонка работящая, хоть не ровня она Богатиковым. После Пасхи Петр с Катей в село Сосновку поехали регистрироваться по закону. Раньше каждое воскресенье там Слободцевы бывали на службе. А сейчас церковь закрыта, колокола и кресты сняты. Священник уехал куда-то, остался приход без попа. Борцы с религией тут же металл в дело употребили. Катя по привычке перекрестилась, когда мимо храма проезжали. Животик у нее округлился, заметно уже под одеждой. У конторы сельсовета Никодим повозку остановил, Петр помог Кате из тарантаса выбраться. Пока молодые регистрировались, Никодим с мужиками сосновскими беседовал, что да как насчет предстоящей посевной. В здании сельсовета в комнате, где за столом сидел Платон, Катя поискала глазами икону, которой следует поклониться. Вместо иконы на стене портрет Ленина висел, и Катя засомневалась нужно ли поклон делать, потому что муж просто снял картуз с головы и шагнул к столу. - Здравствуйте, Платон Иванович. - Здравствуйте – сказал Платон хмуро – регистрироваться приехали? - Да. Регистрироваться. - Вижу, и пополнение ждете уже – усмехнулся Платон. - Да. Ждем. Так Вы запишите, Екатерину на мою фамилию? – спросил Петр. - Запишу. Согласна ли ты, Екатерина Григорьевна, принять фамилию Богатикова и стать женой Петра Никодимовича? – спросил Платон, глядя в глаза Катины в упор. - Согласна – смущенно произнесла она. «А зачем бы я сюда приехала? Если и так уже жена» Препятствий для заключения брака не было, по документам Катя достигла брачного возраста, и Платон углубился в написание документа. Петр и Катя ждали, взявшись за руки, пока Платон заполнит бланк и шлепнет печать на документ. - Распишитесь – подвинул он им книгу. Петр уверенно поставил свою подпись. Катя рядом с его подписью нарисовала крестик. - Значит, грамоте обучаться не желаем, Екатерина Григорьевна? Ликбез не посещаем? – насмешливо произнес Платон – Советская власть вам обучение предлагает, а вы тут с крестиками. Катя, не зная, что ответить, на мужа виновато посмотрела. Платон перевел взгляд на Петра. - Между прочим, за каждого безграмотного, кто ликбезу подлежит штраф будем брать. Так и передай своему отцу. - Я сам Екатерину грамоте обучу – заявил Петр. - Ишь ты какой, сам… Мне-то что, учи. Только экзамены она должна учителю сдать к концу года. Иначе – штраф – пригрозил Платон. - Да, Платон Иванович, я понял. До свидания. Они вышли на свежий воздух, Петр одной рукой Катю поддерживал, в другой – важный документ держал. Катя переволновалась. - Петя, а чего я учителю должна сдавать, какой штраф? Я не поняла. - Ничего, разберемся, с учителем договоримся, ты не переживай. - А грамота? Ты сказал научишь? Правда? - Правда, научу. К нам ведь пять лет учитель приходил, учил меня и Аксинью… Никодим встретил их у тарантаса. - Ну что? Дали вам бумагу-то? - Дали. Вот, смотрите – Петр протянул отцу документ. Тот, посмотрев на печать, довольно крякнул. - Ну и хорошо. Поехали домой. Мать пирогов напекла. Загрузились в тарантас. Никодим обменялся новостями. - Слышь, Петр, мужики сказывают продразверстку отменили. Нынче будем платить налог. Только нам, зажиточным, повышенный предъявят, а голытьбе всякой – льготы и привилегии. - Ничего не поделаешь, тятя. Как власть скажет, так и будет. - Само собой. Кто такие Дубровские? Сроду нищета голодная, батрачили у нас. А сейчас, гляди-ка, Платон Иванович – главный в сельской округе. Тьфу-ты ну-ты. Резвый конь понес тарантас в сторону родной деревни. А Никодим продолжал речь: - Мужики советуют: хозяйство делить на части… Нам с тобой, Петро, надо посчитать как это. Стоит ли овчинка выделки? Если нам на двоих разделиться… - Хорошо, тятя, посчитаем – ответил Петр, а сам о другом думал. О Платоне, например. Доходили до Петра слухи, что Дубровский хотел Катю сосватать, да Кузьма отказал. И то, как Платон смотрел сегодня на его жену не нравилось Петру. Дома их Доротея ждала с пирогами. Все-таки светлая пасхальная неделя, яйца крашенные, куличики. Доротея и приживалка нарядные. Все за стол сели, наелись хорошо. - Дубровский велел Кате грамоте обучаться – сообщил Петр. За столом повисла тишина. - Еще чего? Чтоб беременная баба в избу-читальню бегала, не бывать этому – произнес Никодим. - Я обещал сам ее научить… Иначе – штраф платить придется. Никодим бороду почесал, хотел крепкое словцо отпустить, да раздумал. - Штраф. Им лишь бы ободрать, как липку. Вот зачем спрашивается, бабам грамота? Вон они сидят, пирогов напекли, коров подоили, на что им буквы знать? – Никодим кивнул в сторону Доротеи и приживалки. Они хихикнули, головами покивали. - Ну, Аксинью-то грамоте обучили – возразил Петр. - Это да. Аксинью выучили. Так это чтобы замуж выгодно отдать. Сестра у тебя, Петро, и красивая, и грамотная, потому взял ее в жены купец… А Катьке зачем? Но ты молодец, хорошо придумал, чтобы штраф не платить. Петр, как и обещал, занялся обучением, сначала к учителю сходил, поспрашивал, что должна знать и уметь ученица после курса ликбеза, и начались у Кати уроки, ей понравилось, все лучше, чем тяжелые ведра таскать. Для работы по хозяйству батрачку из местных наняли Богатиковы. У Петра и книги с картинками были, и счеты с костяшками, даже бумага чистая. Это в ликбезе ученики на газетах по краям писали, а у Кати все по-настоящему: чернила, ручка перьевая, вот только поначалу кляксы получались, и Катя виновато на мужа смотрела, испортила бумажку. Но он не ругал, терпеливо объяснял, чем вызывал в жене большое уважение. «Я такая неловкая, глупая, а он, если и сердится, то вида не подает» - Скажи, Катя, а правда, что Платон Дубровский хотел на тебе жениться? – неожиданно спросил Петр, она растерялась. - Не знаю, хотел или нет. Только мой брат все-равно бы не отдал за него, а без благословения мамы и брата… - Это понятно. Кать… А вот если у тебя выбор был тогда, за кого бы пошла? Катя совсем растерялась: «Какой такой выбор? Петра я совсем не знала, но вот живем же с ним, и человек он хороший, жалеет меня. А Платон? Он какой-то непонятный… А вот, если бы Степан…» На лице ее мечтательная улыбка появилась, но тут же одернула себя: «Какой Степан? У тебя муж есть, ребенок скоро появится. А Степан в армии служит, вернется, женится на какой-нибудь девушке хорошей, зачем его вспоминать?» - Да, конечно, Платон – он сильный, здоровый. На войне был. Настоящий мужчина. А то, что в Бога не верит, так это время такое пришло, безбожное – произнес Петр. - Ты что такое говоришь, Петя? Ты мой муж, так зачем с другими сравнивать? Не понимаю я тебя – сказала она недовольно. - Да это я так, не бери в голову. Только… когда меня не станет, ты долго черный платок не носи, не к лицу тебе черное. Выходи замуж за кого сама пожелаешь. - Не терзай душу, Петя. Никто не знает, кого, когда не станет. Чего ты все прощаешься-то? И правда, беду накличешь… Слезы из глаз покатились сами собой. - Прости, расстроил тебя… Лето было теплым, в меру жарким, в меру дождливым. Живот рос, обучение грамоте продвигалось. В августе схватки начались. Приживалка наскоро баню протопила, батрачка за повитухой побежала, Петр с отцом в тот день на покос уехали. Доротея повела невестку в баню рожать. Катя на колобок была похожа, живот пронизывала боль, и она тихонько постанывала. - Ничего, Катерина, терпи. Все рожают, и ты родишь мальчика здорового, наследника для Петруши – приговаривала свекровь… Глава 11. Христина Неприятное это занятие рожать: больно, страшно. «Господи, помоги не умереть» - думала Катя и кричала во весь голос: - Мама! Матрену тоже позвали, когда она пришла, все было закончено. - Девочка у вас, здоровенькая, хорошая – сказала повитуха, довольная, что все прошло благополучно, хотя роженица маленькая, а плод крупный. Доротея брови свела и губы поджала: «Девочка. Никодим недоволен будет» - Ну, ничего, сватья, сначала нянька, а потом уж лялька – успокоила ее Матрена. Две женщины: мать и свекровь были одного возраста, только Матрена, изможденная тяжелой работой и многочисленными родами, выглядела намного старше: худая, сморщенная, седая. А Доротея, женщина в теле, белолицая, чернобровая, волосы гладко зачесаны назад, собраны в пучок. - Ну да, ну да. Девочка, тоже хорошо. Богу-то виднее… Никодим и Петр приехали с сеном. - С дочкой тебя, зятек – сказала Матрена и вынесла на показ внучку. - Родила?! А Катя как? – заволновался Петр. - Хорошо все с Катей – успокоила его теща. - Дайте мне ее – попросил он, заглядывая в сверток – дочка, маленькая моя. - Ну вот, Петро, ты теперь отец – улыбнулся Никодим, тоже посматривая на новорожденную с любопытством. Девочку назвали Христиной. *** Осенью по заморозку приехал из армии Сава, волосы короткие ершиком, шинель, шапка, мешок через плечо. Младший брат Ромка первый про это узнал. Побежал навстречу. - Братка! - Мамка! Сава вернулся! – кричал он на всю улицу. Взволнованная Варвара из своих ворот выскочила, высокая, стройная, коса длинная, смутилась при виде своего жениха. Три года прошло, оба изменились. Он возмужал, она выросла – восемнадцатый год, замуж пора. - Здравствуй, Варвара. - Здравствуй, Сава, с приездом. - Ждала? Невеста. Она, покраснев, головой кивнула. - Ждала. Выбежала Матрена, обхватила сыночка руками, заплакала. Саву увела в дом. Семья собралась за столом. Кузьма, Аглая, их дочь Нюрка и Матрена с Ромкой возле Савы. Обсуждения начались, что да как. О службе рассказал Сава, Кузьма обозначил планы на будущее. - Не раздумал на Варьке жениться? - Не-а. Не раздумал. - Ну и добро. Тяжело им живется, Захаровым, как Фадей погиб, так хозяйство в упадок пришло. Но сейчас сыновья подрастают, глядишь и поправят дела свои. А Варьку бросать нельзя, мы еще с Фадеем договаривались про вашу женитьбу. Матрена и Аглая согласно головой кивали, да, Варьке обещано, надо выполнять. - После Рождества свадебку сыграем, а весной делиться будем. Вместо одного «середнятского» хозяйства, у нас два «беднятских» будет, все налог поменьше, я и избушку вам присмотрел, можете там пожить первое время – размышлял Кузьма… Варвара, тем временем, к подруге своей Катерине прибежала, поклонилась иконам, поприветствовала всех. - С чем пожаловала, Варвара? – спросила Доротея строго, праздное шатание по гостям не приветствовалось. - Пришла сказать Катерине, что братец ее Сава, вернулся. Катя встрепенулась, обрадовалась. - Сава! Вернулся? Ты его видела? - Видела, а как же? Говорила даже. - Ну какой он? - Ой, прямо не узнать. Совсем взрослый мужик стал, я прям стушевалась. А он такой спрашивает: ждала меня, Варя? Катерине так захотелось брата повидать, она робко на свекровь посмотрела, а та брови свела и говорит: - И не вздумай никуда ходить. Дитё у тебя малое. Застудишься, молоко пропадет, чем ее кормить будем? Катерина голову опустила, на зыбку посмотрела, там двухмесячная Христина спала. Куда от ребенка побежишь? И с собой такую малютку не потащишь. - Ты, Варвара, зайди к Слободцевым, поклон от нас передай. Поздравляем Саву с возвращением, семью с радостью – приказала Доротея, и Варвара поняла, что прием окончен, нужно топать восвояси… Христина проснулась, запищала. Катя достала их зыбки ребенка, перепеленав, села кормить, слегка покачивая. Такие непередаваемые ощущения, девочка прицепилась к соску с жадностью, активно сосала молоко. Летом Никодим работников нанял, дом начали строить для Петра, небольшой, но свой будет. Катерина ждала, осталось зиму перезимовать, а летом Никодим разделит свое кулацкое хозяйство на два. Вопрос налогов мало волновал Катю, главное, они сами себе хозяева будут с Петром, не надо после каждого чиха на свекровь оглядываться. На свадьбу брата Катя пришла с Петром под руку. Праздновали недолго, маленькая Христина со старой приживалкой осталась. Как только Катя почувствовала, что молоко выступило, молодые супруги домой засобирались. Веселье в разгаре было, гости пели и плясали, Катя спиртное не употребляла, так как кормящая, а Петр тоже не очень увлекался. Сава выглядел довольным, Варвара смущалась. Кузьма был недоволен – молодые, зарегистрировались в сельсовете, а повенчаться негде было, церковь, в которой тайно венчались Катя с Петром, тоже закрыли, так как власти усердно боролись с религией. Летом Никодим отделил Петра, жить стали самостоятельно, Христине один год исполнился. Варя забежала поздравить. - Как дела, подруга? – спросила Варя. - Хороши дела, да работы много, сейчас же все самим делать нужно. А Петя недомогает. С Христей Кузина дочка водится. Христина научилась ходить и бодро бегала по двору, иногда падала и ревела. Нянька Нюра догоняла ее и ворчала: - Вот егоза непослушная. - А так ли болен твой Петруша? Может, лень работать, вот и притворяется? – озвучила Варя мысль, которую ей внушил Сава, не нравился Саве худосочный вялый зятек. - Что ты такое говоришь, Варя? – обиделась Катя на то, что ее мужа обсуждают – грех такое говорить на хворого человека. - Извиняй, подружка, но Сава так сказал, а я глупая повторила. Варя погладила свой округлившийся живот, она ждала прибавления. - Новость слышала? Платон Дубровский в уездный город уехал. Там начальником каким-то будет. Вот Фроська Красавина расстроилась – ухмыльнулась Варя. - А что Фроська? Ты же говорила она на учителя надеялась? - Она-то надеялась, на занятиях ему улыбалась, да без толку. А потом она о Платоне размечталась, и тут не получилось. Много хочешь, да мало получишь – сделала вывод Варя, и поправив платок на голове, засобиралась домой… В тот вечер Петр усталый домой пришел, даже есть отказался. - Я прилягу, Катя, посплю немного – сказал он. Христя бегала вокруг него, лепетала: - Тя-тя, тятя… Петр устало погладил ее русоволосую головушку. Катерина подхватила дочь на руки. - Пойдем, Христя, пусть тятя отдыхает. Петр прилег отдохнуть и… уснул навеки, остановилось слабое сердце. Осталась Христя сиротой, а Катерина – вдовой. Прав был старый Знахарь: Петр не дожил до двадцати одного года несколько дней. Глава 12. Семейный совет Кузьма собрал семейный совет. За стол сели Матрена, Аглая, Сава. Обсуждали письмо, что пришло из родной деревни. Деревенский грамотей писал со слов Дуни, что дочь ее единственная умерла, а дом родительский разваливается без мужика, хозяйство в упадок пришло. Деревенское начальство загоняет всех малоимущих в товарищество, чтобы совместно землю обрабатывать. «Что делать и не знаю даже. Брат Кузьма, мама, посоветуйте, как поступить мне? Соглашаться ли? Совсем я одна осталась, горемычная… Ваша Дуня» - Бедная Дуняшка, что не везет-то ей так – горестно запричитала Матрена. Аглая, голову опустив, злорадно улыбнулась, подумала: «Вот оно наказание божеское для моей золовушки. Как она меня изводила, пока одним домом жили». - Не причитайте, мама – сказал Кузьма – ответ надо написать сестре. Матрена послушалась, утерла слезу. - А что мы ей ответим? - В товарищество вступать – это грех. Никак не можно. Там же все общее, и земля, и скот, и бабы – заявил Кузьма. - Да ну? – удивился Сава, глаза загорелись, наверное, он не прочь был в товарищество вступить, но тут же осекся под свирепым взглядом старшего брата. - Не да ну, а грех это. И нельзя, чтоб Дуняху туда завлекли нехристи окаянные. Пусть к нам едет, мы все-таки одна семья. - Ой, верно говоришь, Кузьма, пропадет там Дуня одна-то – сказала Матрена. - А к нам, это куда? – подняла голову Аглая, она и так недовольна была, что свекровь с младшим деверем у них живут, а тут еще и золовка явится – у нас тут тесно. Сава тут же заявил: - А у нас тем более, избенка-то совсем худая. - В тесноте да не в обиде – заявил глава семьи. - Так Катюха одна в пятистенке живет – сообразил Сава. - И то верно, она после смерти Петра сама не своя ходит, как бы руки на себя не наложила – проговорила Аглая. - Типун тебе на язык! Чего ты мелешь, глупая баба, – цыкнул на нее муж. Прошло девять дней, как Петр скончался. Снарядившись в черное, оплакивала его Катерина, вспоминая дни и ночи, проведенные с мужем – двух лет не прожили. - И на кого же ты меня, Петенька, оставил? И зачем же ты говорил, что уйдешь от меня, Петя… В тишине ночи скрипнула табуретка. Катя проснулась. - Петя, ты пришел? А табуретку-то не починил, скрипит… Вот кто теперь починит? - Катя, прости. - Это ты меня, прости, Петя, я видно плохо тебя любила, ты и ушел от меня. Хорошо ли тебе там? - Хорошо, Катя… Снова скрипнул табурет. - Петь… а, Петя… ну вот ушел – прошептала Катя и снова легла, свернувшись клубочком. После похорон, свекровь Доротея сказала с укором: - Не сберегла ты, Катька, сыночка моего. А Никодим заявил: - Ты, Катерина, не обижайся. Пришла ты к нам без приданного. Потому внучке Христине мы пятистен оставляем и корову. Остальное хозяйство заберем обратно. Катя только головой кивнула. «Из дома не прогоняют и то ладно». А семейный совет Слободцевых продолжался. - Сильно она переживает. Катюха-то. Сама с собой говорит. Блазнит (кажется) ей будто Петр к ней приходит – сообщил Сава – это она Варваре рассказывала. Не надо бы ее одну оставлять. - Вот и пусть они две сестры, две вдовы и живут вместе – решил Кузьма, и женщины согласно головами закивали. Кузьма достал с полки тетрадку, аккуратно вырвал листочек и подал Саве. - Пиши… *** Прошло два месяца, закончилась уборочная, похолодало. Сава приехал на полустанок, спрыгнул с телеги, привязал лошадь к сосне, а сам ходил туда-сюда, чтобы не замерзнуть. Старший брат отправил его встречать сестру Евдокию. В письме ей велено было продать корову и ехать, в Дубравку. Грохочущая пыхтящая железная махина приблизилась к полустанку и заскрипела. Из одного вагона выпрыгнул молодой солдат, Сава вспомнил себя, как год назад из армии вернулся. Быстро время бежит, вот уже год прошел, за это время женился, своим домом обзавелся, ребенка Варька вынашивает. - Эй! Савка! Не меня ли встречаешь? – крикнул ему солдатик. Сава пригляделся. - Степан! Ты?! - Я! А кто же еще? Не признал, что ли?! - Не признал. Здорово! Друзья обнялись, похлопали радостно по плечам друг друга. А поезд, заскрипев, запыхтев, дальше поехал. - Ух ты! Елки-моталки! А где же Дуняха-то?! – спохватился Сава. - Какая Дуняха? – спросил Степан. - Да сестра моя сегодня должна была приехать, а нету. - Как видишь, я один прибыл… Может, другой какой поезд ходит. - Нет, он один. Который останавливается. Вот что я Кузьме скажу? – почесал затылок Сава. - То и скажешь, не приехала сестрица. Ты-то при чем?! – рассмеялся Степан. - Ну да… может завтра приедет – пожал плечом Сава – поехали домой. - Поехали… Дорогой расскажешь, какие у вас новости в Дубравке. Лошадь бодро побежала в сторону деревни, предвкушая, что получит в конюшне охапку сена. - Правда ли, что сестра твоя Катюха замуж за Петьку Богатикова вышла? Сава нахмурился. - Овдовела уже. Умер Петр, два месяца как… - Так вся ж деревня знала, что хворый Петька. Зачем девку за него отдали? За богатством погнались что ли? - Та я-то тут при чем. Кузьма решал. Все это без меня было… Теперь Катюха одна с ребенком, пятистен ей от Петра остался. - Ребенок? - Да, девчонка, второй год пошел. А ты, чего, Степка, спрашиваешь? Посвататься хочешь? - Ты же знаешь, я хотел, да не дождалась меня твоя сестрица. - Так кто же ее спрашивал? Сказано: замуж выходи и вышла. А тебе твой отец запретил к ней свататься, так что без обид, Степа. - Отца уже нет. Умер в прошлом году – вздохнул Степан. - Царство небесное рабу божию Семену… - проговорил Сава. За разговорами не заметили, как уже Дубравка показалась, лошадь оживилась, еще круче побежала, возле крайнего дома Слободцевых остановилась. - Спасибо, Сава! Родне поклон, а я к мамане побегу – сказал Степан и поспешил вдоль по знакомой улице, которая изменилась за три года. Опустели некоторые дома, появились новые. Девушки с любопытством в окна выглядывали, а Фрося Красавина из-за забора высунулась. Степан, как положено, со всеми, кого встречал, здоровался, кивнул головой и Фроське. - Здравствуй, Степан, с прибытием! - Ага, спасибо… Имя девчонки он уже и позабыл. - Вот тетя Мария обрадуется… Мать Степана – Мария Федоровна, закутанная в черную одежду, расплакалась от счастья на груди у сына. - Степушка, сынок мой вернулся! Заживем наконец. Семен-то муж мой покинул меня, как же тяжко без него. Степан был единственный сын у Марии, остальные дети – две дочери, были выданы замуж, жили своими семьями. А от мужа осталась кожевенная мастерская. Мастерство по выделыванию шкур отец передал единственному сыну. Этим ремеслом и собирался зарабатывать себе на жизнь Степан Слободцев. - Не плачь, маманя, я пришел. Заживем лучше прежнего – сказал он, успокаивая плачущую мать. - Да, сынок, все у нас хорошо будет – согласилась она. За скромным угощением они сидели за столом, беседовали о будущем. - Девушки в деревне подросли, много хороших, выбирай любую, да женись – советовала мать. - Мамань, давай про невест потом поговорим, дай отдохнуть от службы, успею еще семейное ярмо нацепить – остановил он ее речи. - Ну да, ну да, успеется… А вскоре друзья и родня набежали, еду принесли, кто чего мог, знали, что в доме вдовы поесть особо нечего, сестры быстренько на стол накрыли, встречу отметили… А у пришлых Слободцевых свои заботы – почему Евдокия не приехала, ведь в письме от нее стоит число тринадцатое, когда встречать ее надо. - Может, перепутала она, выехала тринадцатого, а ехать двое суток – рассуждал Кузьма. - Так что, завтра опять к поезду ехать? – спросил Сава – али как? - Как как, не знаю как. Куды Дуняха девалась, кто знает. Поезжай и завтра… Катерина, в ожидании сестры, дом помыла, перины, подушки перехлопала, порядок навела, кашу сварила. Тоска и печаль понемногу оставляла ее, а при известии, что к ней приедет ее нянька Дуня, молодая женщина оживилась, встрепенулась. Какая сейчас Евдокия стала? Они не виделись больше восьми лет, как они будут жить вместе? У каждой свой характер, свои привычки. Пришел младший брат Роман, сообщил, что не приехала сегодня Евдокия. - А вдруг случилось чего – заволновалась Катя – как же она одна в дороге. - Не знаю. Завтра Сава опять к поезду поедет… А сегодня он Степана-Кожемяку привез, из армии вернулся – говорил Ромка, уплетая за обе щеки кашу. Христя тоже на лавку забралась и рот открыла, мать ее с ложечки кормила. Девочка недовольно воскликнула: - Дай! Потому что рука с ложкой застыла на полпути, и Христя требовательно стучала ладошкой по столу. Катя очнулась. Сообщение о Степане взволновало ее. - Степан… приехал? - Угу… Я мимо их дома шел. Гулянка у них там, встречины – сказал Ромка, доедая кашу из миски. Насытившись, паренек довольный, прислонился к стене. Ромке тринадцать, он давно уже перерос свою няньку Катю, худой, нескладный, волосы светлые, глаза серо-голубые, на мать похож. - Хорошо тут у тебя, нянька. Но идти надо домой. Кузьма сказал в лес поедем за дровами. - Ну так иди, а то заругает Кузьма, мало не покажется… Ромка убежал, а Катя принялась Христю укладывать. Каши, наевшись, глаза у девчонки осоловели, спать захотела. Уснула быстро, а Катя домашними делами занималась, и все о Степане думала. Перед сном долго молилась за Евдокию, не приехавшую, за дочку Христю, за мужа покойного, а в мыслях опять Степан возникал. Предчувствие подсказывало, что скоро увидит его. - Отче наш, иже еси… - шепчет Катя, привычно кладет поклоны возле икон. «Степан – парень видный, он и раньше девушкам нравился, про меня, про вдову с ребенком и думать не думает» - … И не введи нас в искушение, и избавь нас от лукавого, ибо твое есть Царство и сила и слава. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь. Наконец, успокоившись немного, легла в кровать, уснула тут же. Разбудил ее настойчивый стук в окно… Вскочила, выглянула, отпрянула. «Так и есть. Степан. И почему я не удивлена? И что делать? Зачем пришел? Ославить меня, опорочить? Если вдова, то и прийти можно ночью, для непотребства…» Мысли путались, стук продолжался, соседская собака залаяла. «Проснутся соседи, увидят, разговоры пойдут» Глава 13. Две сестры - Зачем ты пришел, Степан? – строго спросила Катя, приоткрыв дверь. - Здравствуй, Катерина, ты в дом-то пусти, холодно в сенях, сама ведь простынешь – заметил Степан, окидывая взглядом миниатюрную фигуру, закутанную в шаль, легонько подтолкнул ее внутрь избы, и дверь прикрыл. Он снял шапку, светлые волосы короткие, на лице легкая небритость, большие глаза, чуть пьяненькая улыбка. - Ты пьяный, Степан. Уходи. Ребенка разбудишь. Катя зажгла лампу, сдвинула сердито брови, глядя на незваного гостя. - Я? Пьяный? Если только чуть-чуть… Выходи за меня. - Ты что, Степан, с ума сошел. У меня траур по мужу, и дочь маленькая. А за тебя любая девка пойдет… Ты вон какой… видный. Он свернул белозубой улыбкой. - А то! Катюха, признайся, я ведь тебе глянулся? Зачем не дождалась, за Петьку вышла? Катя смутилась, назад отступила, а он, наоборот, наступал. Она зябко куталась в шаль. - Уходи, не позорь меня, Степан. - Да я не позорить пришел, замуж зову! Как ты не понимаешь! Переходи ко мне, в совете запишемся, девчонку твою усыновлю… удочерю, не важно. Катя спиной уперлась в стену, а Степан был близок, навис над нею, ее маленькие кулачки пытались оттолкнуть его, при этом шаль сползла с плеча, что только заводило молодого человека. - Хочешь жениться, сватайся, как положено среди бела дня, а не ночью, как вор – пробормотала она, пытаясь увернуться от его рук. - Я и днем приду, и ночью тебя заберу… Я ведь знаю, рассказали мне про Дубровского. Боюсь не успею, вдруг он приедет, меня опередит – говорил он, сжимая ее в объятиях. Сердце у Кати выпрыгнуть готово было. «Да что же это? Что же делать-то? Зачем же я пустила его? А если бы не впустила, он бы всех соседей разбудил.» Справиться со здоровым сильным парнем она не могла. - Никто не опередит, Степа, давай поговорим днем, ты проспишься, и если не передумаешь… - Не передумаю! Я все решил. Степан крепко зафиксировал рукой ее лицо и впился в губы жадно, страстно. Ноги у Кати подкосились, а он другой рукой обхватил ее талию. Шаль окончательно упала, на Кате только нижняя сорочка, и мужские руки настойчиво тискали ее тело. Кажется, сопротивление было сломлено, еще одно движение, и они передвинулись к лавке, а там пустые ведра, и задев бедром, Катя случайно уронила их. Грохот металлических предметов прорезал ночную тишину и разбудил спящую Христю. - Ма-ма! Мама! Ы-ы-ы – раздался рев из горницы. Это охладило пыл ночного гостя и Катя, вырвавшись из его рук, метнулась к дочери. - Разбудил ребенка, охломон пьяный! Христина стояла в своей кроватке и орала. Никогда еще не радовал ее рев так как сейчас. Катя взяла дочь на руки. - Тихо, тихо, мама тут, с тобой… Степан опустился на лавку, виновато поглядел на Катю. - Не стыдно тебе, Степан?! Чего удумал? Добрые люди так не делают – выговаривала ему Катя, прижимая к себе Христю. - А как делают? - Днем, к брату моему иди, и с ним договаривайся… а не так, пьяный ночью насильничаешь. - Дура ты, Катька! - Не ори на меня! Не дома, и дома не ори. Если я дура, иди к умным. Я тебя в гости не приглашала. - Вот ты, Катюха, вредная. И глупая, все какие-то правила у тебя старорежимные. С братом говори. Ты сама уже взрослая и можешь решать за кого тебе замуж выходить. Если согласная, сходимся и живем. Мне у кого руки твоей просить? У брата или у свекра? У кого ты сейчас в подчинении, а? Катя рот приоткрыла, что-то и правда, от своей семьи она отошла, отрезанный ломоть, а просить разрешения на новое замужество у свекра… это как? - Вот сама не знаешь, а на меня кричишь – Степан заметил ее смятение. Катя присела с ребенком на лавку, Христя, успокоившись, принялась палец сосать и на Степана подозрительно смотреть. - Ладно, Степан, дай мне время подумать. Такие дела быстро не решаются. Напужал ты меня, и Христю всполошил. Петра я недавно схоронила, в себя еще не пришла, грех это, сразу за другого бежать. Степан немного успокоился. Ведра на лавку поставил. Шаль с полу поднял. Шапку на голову нахлобучил. - Хорошо. Думай. Пойду я… Спокойной ночи. - Иди, Степан. С Богом. Холодный воздух в избу дохнул. Дверь закрылась за Степаном. - Уж какая тут спокойная ночь – сказала Катя – и зачем он нас оставил, тятя твой? - Тя-тя? Где, тятя? – спросила Христя серьезно. - Да, тятя. Ушел на небушко и сидит там в райских кущах, а мы здесь одни. Давай спать, Христя. Разбудил нас Степка-обормот. Зачем пришел? Что девчат на деревне мало? Приперся. Всем мужикам только одно и надо, под юбку залезть – рассуждала Катя, укладывая Христю в кроватку. - Я сама виновата, зачем о Степке мечтала? Как увидела кудри светлые, глаза его синие, так и размечталась о Степушке. Вот и пришел он… Получай, Катерина. А Петенька-то мне говорил, не носи долго черный-то платок, выходи за кого хошь… А я как, хочу ли? Не знаю… Христина внимательно слушала, как мать рассуждает, смотрела своими голубыми глазами. Долго не удавалось уснуть, а потом только глаза закрыла, а уже утро, корову доить пора. Встала, поспешила заняться домашними делами, пока Христя спит. - Нянька! Ты где?! – голос племянницы Нюрки раздался с улицы. Катя вышла с подойником из хлева. - Чего кричишь? - Тятя тебя зовет, иди к нам домой. - Зачем? - Зовет. Тетя Дуня приехала. Иди. А я с Христей посижу. - Дуня приехала, да как же? Поезд-то днем проходит, а сейчас утро… - Ой, да не знаю я! Иди… Катя торопливо умылась, переоделась. Пальто, черный платок, как полагается. Поспешила к дому Кузьмы. Навстречу с ведрами двигалась Фрося. «Эх, пустые ведра. Не повезет» - подумала Катя, а Фрося улыбнулась ехидно. - Доброе утречко, Катерина. Как спалось-почивалось? - Здорово. Спать-не работать. Хорошо спалось, а тебе что за дело? - Да вот задело. Думаю, не выспалась вдовушка с молодым-то парнем разве уснешь? Не стыдно? - Стыдно, у кого видно – парировала Катя. «Следила она за Степкой что ли? Или он проболтался?» - Ну-ну. Не успела мужа схоронить, а уже Степана завлекла. - Знаешь, Фрося, мне с тобой болтать, только время терять – заявила Катя и дальше пошла. - Да, ты время зря не теряешь! Чем ты их берешь, мужиков-то? – услышала она вслед. Катя постаралась спину ровно держать и голову вверх. «Я ни в чем не виновата. А на каждый роток не накинешь платок» - сказала она себе, но внутри царила паника. Дойдут разговоры до родни, мало не покажется… Вся семья была в сборе: Матрена, Кузьма с Аглаей, Сава с беременной Варей, Роман и совершенно незнакомая женщина, в которой Катя с трудом узнала Евдокию. Черный платок, скорбное выражение лица, круги под глазами, заострившийся нос. - Няня Дуня?! - Катюшка, тебя не узнать. Сестры обнялись, заплакали. - Ну хватит, слезы лить. На обнимаетесь еще, успеете – приказал Кузьма, и сестры послушно сели рядышком. - Мы же тебя вчера ждали? – спросила Катя. Дуня опять расплакалась. - Обокрали меня, Катюша, в поезде. Пока спала, а проснулась - чемодана-то нет. Столь добра там было… - Не реви, Евдокия. Скажи, спасибо, Господи, что взял деньгами – пробасил Кузьма. - Спасибо, Господи… - повторила Дуня и вытерла слезы – в милиции была, в городе, они все записывали, свидетелей опрашивали, приметы мужика того, что чемодан спер. Поплакав, погоревав, сели за стол, Аглая скромное угощение поставила. Поели. Разговоры разговаривали, родную деревню вспоминали, мужа Евдокии – Ефимия поминали, дочку ее Настеньку. А после обеда Катя повела старшую сестру к себе домой. - Да у тебя приличный дом, новый. - От мужа покойного, от Петеньки остался. - Любила его, Петеньку своего? - Любила. Светлый был человек, хворый только. - А Кузьма молодец, сдал тебя хворому жениху, а сейчас ты вдова… - Ну что же теперь поделаешь, зато Христя у меня есть. Дочка. Дуня помрачнела… Кузина дочь Нюрка играла с ребенком. Катя покормила Христю и спать уложила, Нюра домой убежала, а Катя села вязать. - Тебе бы отдохнуть, полежать, Дуня. - У меня от поезда этого все еще в голове стучит – пожаловалась сестра. Так началась совместная жизнь двух сестер. Глава 14. Степан Кожемяка - Что-то ты печалишься, сестра? Неужто все еще о Петре грустишь? – поинтересовалась Евдокия, когда после обеда сестры сели на лавку пряжу прясть. Христя уснула. За окном первые снежинки пролетают, дрова в печке потрескивают. - Как же не грустить? Добрый он был, Петя, царствие небесное… - Но ты молодая, может, еще и подвернется какой вдовец по твою душу, дай бы Бог. Катя посмотрела на сестру косо. - Вдовец? - Ну да. А кого ты хочешь? Парня холостого? – хихикнула Евдокия. Катя поджала губы, опустила глаза, щеки зарумянились. - Что-то ты не договариваешь, Катюха? - Уж не знаю, как и сказать. Только приходил тут ко мне один, вроде как сватался. - Да ладно! Ты согласилась? - Сказала, подумаю… - Ты глупая, Катька? Какое подумаю! Идти надо, пока берут. - Да не знаю я, серьезны ли слова его, две недели прошло, а он не идет больше. Наверно, забыл уже про меня. Погорячился, а потом подумал, зачем ему вдова с ребенком. - Кто же он таков? - Степан, из армии пришел. Кожевенная мастерская у него… - Вот ведь дуреха ты – покачала головой Евдокия – такой жених ее позвал… Да если бы ко мне кто посватался, хоть хромой, хоть горбатый, хоть вдовый с детьми, сразу бы согласилась. Ты еще не поняла, как без мужика сложно жить, а я знаю. Думаешь, мой Ефимий, не к ночи помянут, дюже хорош был? Как бы не так! И пил, и бил, а все лучше, чем одной… Прослушав пламенную речь няньки Дуни, Катя загрустила, и правда, что это она растерялась, может, не надо было Степку прогонять, жених такой завидный, там уже, наверно, Фроська Красавина хвостом возле него вертит, девка привлекательная. Мысли прервал стук в дверь, Катя вздрогнула. Двери отворились и вошел Степан. Катя вскочила с лавки, чуть прялку не уронив. - Здравствуйте – поклонился Степан, снимая с головы шапку. - Здравствуй, добрый молодец. Скажись, кто таков? Зачем, пожаловал? – произнесла Евдокия степенно. - Я Степан Слободцев. Пришел к Катерине, за ответом. - Так вот ты какой, Степан – сказала Евдокия, осмотрела гостя внимательно – а я сестра Катерины – Евдокия Григорьевна. Проходи, Степан, садись на лавку. В ногах правды нет. Степан послушно уселся на лавку. Пригладил светлые волосы. Взглянул на Катерину синими глазами. «Хорош жених. Красивые дети будут» - подумала про него Евдокия. - Согласна ли, Екатерина Григорьевна, за меня пойти? Катя рот только приоткрыла, а Евдокия уже ответила: - Согласна-то она согласна. Да каковы твои условия? Сразу к себе заберешь? Или траур выдерживать будем? - Так я хоть сейчас готов забрать… - А на попятную не пойдешь? Что матушка твоя скажет? У Кати-то ведь дочка малая. - Я не откажусь, дочку приму. А матушка против не будет. - Ну, если матушка не против, приходи сватать с нею, чтобы обговорено все было, честь по чести… Вот так и решила все за Катю ее нянька. - А чего ждать, сумлеваться? Главное, чтобы свекровушка новая приняла тебя… У тебя ведь дитё. Это помеха для мужика. На худой конец, мне Христю оставишь. Я с тобой выводилась, и дочь твою подниму – заявила Евдокия. Катя возмутилась: - Ты чего, Дуня?! Со мной Христя будет! - С тобой, с тобой. Я ведь это говорю, если новая свекруха супротив ребенка будет. Но прежде, чем разбираться с новой свекровью, предстояло встретиться со старой. Доротея Богатикова явилась на следующий день. И заполонила собой всю избу. - Вот как ты, Катерина, чтишь память мужа своего? Похоронить не успев, за другого собираешься. Свела в могилу сыночка моего Петеньку… - Что Вы такое говорите, мама… У Кати слезы в глазах заблестели. - Какая я тебе мама, Катька?! – взглянула на нее грозно Доротея – выйдешь замуж за Степку, выметайся из пятистена. Мы его для Петеньки строили, а не для чужого мужика. Евдокия отставила Катю в сторону и встала напротив Доротеи. - В пятистене внучка Ваша живет, ребенка хотите на улицу выгнать? Доротея зло сверкнула глазами и прошипела: - Я все сказала. Дальше Никодим будет с вами разбираться. Она ушла. - Ох и змея, твоя свекруха. Как, ты с ней жила? – спросила Дуня. - Нормально жила… не ссорилась – Катя всхлипнула – как же теперь, с домом-то? - Не реви. Пусть Кузьма с Савой это дело решают. Они мужики. Кузьма был недоволен. - Почему без моего ведома со Степкой сговаривались?! Но он понимал, что лучше все же отдать Катьку замуж. Свекры от нее отреклись, а бросить сестру на произвол судьбы совесть не позволяла. - Но что сделано, то сделано. Пятистен не отдавай. Это наследство мужа, не имеют права отнимать… Дальше пошли разборки Кузьмы и Никодима, Катя уже в этом не участвовала. А деревня гудела. Степан Кожемяка, завидный жених вдову с ребенком сватает – Катьку пришлую. Фрося Красавина и Устинья Березкина, обе девки на выданье, в шоке. Мария Слободцева, новая свекровь в сомнениях. - Что же ты, Степушка, удумал? Ведь отец твой на Катьку согласия не давал, а я что же против воли мужьиной пойду? Разве мало девок в деревне, зачем тебе вдова с ребетенком? - Мама! Не хотите Катю принять, я к ней в дом уйду – пригрозил Степан, и Мария в ужасе руками замахала. - Что ты, что ты, Степушка! Только не это. Хорошо. Пусть, по-твоему, будет. Согласная я, пойду Катьку сватать – согласилась новая свекровь. Сестры пришли, тоже Степана уговаривали, но чем больше на него давили, тем крепче его желание было – получить в жены Екатерину. Глава 15. Новая семья Дом у Степана бревенчатый, крестовой, чистый. Двор аккуратно подметен, но стайки пустые, вдова Мария Федоровна хозяйство после смерти мужа, не держала, только огород. На заднем дворе мастерская, где Семен-Кожемяка кожи выделывал. Пришел Степан из армии, возобновил производство, ремеслу-то обучен. Односельчане знают Кожемяка-мастер, качественно работает, заказы пошли. Мария Федоровна губы поджала при встрече с невесткой, но что делать, против сына не пойдешь, приняла Катерину. Степан провел ее в дальнюю комнату, где кровать с периной стояла. Упала Катя в перину ту мягкую, провалилась словно в сугроб теплый. За окном снег идет, вьюга завевает, в печной трубе гудит. - Ты, Катюшка, маленькая такая, что тебя в постели-то искать еще надо – рассмеялся Степан, раздеваясь. Тело у него крепкое, хорошо сложен Степан, мускулы играют. - Так и брал бы себе кого побольше – фыркнула Катя, обидевшись. Все говорят, маленькая-маленькая. - Не сердись, Катюша, иди ко мне! Давай рубашку снимем с тебя. Катя засмущалась, а Степан быстро ее от ненужной вещи освободил и ноги раздвинул, она прогнулась под его натиском, а его внушительный агрегат в живот уперся, заволновалась она, затрепетала, когда рука его к заветному месту прикоснулась и пальцы внутрь проникли. Потом он резко подхватил ее ноги под коленями и закинул их себе на талию, а сам страстно впился в небольшую грудь губами. Катя только охнуть успела, а Степан уже внутрь вошел резко, неожиданно, и сильные толчки начали сотрясать ее упругое тело. То, что было у нее раньше с Петром – игрушки детские, дружеские объятия. А тут страсть бешенная, животное желание. - Катя, Катюшка моя - шептал Степан страстно прямо в ухо. Смятые простыни, тихие стоны под завывание вьюги за окном. - Ух ты, здорово как – вышел он из нее, пытаясь дыхание восстановить. После такой атаки Кате хотелось отдохнуть, да не тут-то было, это только начало, а дальше снова поцелуи и объятия, и вот опять Степан в полной боевой готовности, разворачивает ее животом вниз, и попку миниатюрную приподнял, чтобы вновь соединиться, прерывистое дыхание, пошлые шлепки, скрип кровати. Устала Катерина, вроде энергичная, шустрая, а такие упражнения силы выматывали. Степан же неутомимый был… Вот уж кукушка на часах трижды прокричала, а у молодоженов сна ни в одном глазу не бывало. Мария Федоровна тоже уснуть не могла, среди завываний вьюги она слышала стук часов-ходиков и скрип кровати. - Вот утром заставлю ее работать, пусть не думает, что в сказку попала. Вдова, с ребенком. Со смерти мужа всего полгода прошло, а она уже любиться захотела – пробормотала новая свекровь злорадно и наконец уснула. А утром встала Мария Федоровна, потянулась, нужно печь топить, хлеб садить. Вспомнила, что хотела загрузить работой невестушку, охочую до мужиков. Заглянула в дальнюю комнату, где молодые спят. Степушка-сыночек прижал к себе жену пигалицу, ее темно-русые волосы на подушке разметались, она лицом в его плечо уткнулась, а Степины светлые кудри с ее прядями переплелись и лицо такое счастливое, спит, посапывает, на полных губах улыбка блуждает. «Ну как такую благость нарушить? Умаялся парень, всю ночь работал. Наследника делал» - подумала свекровь, любуясь красотой своего сына. «Дай Бог и внучата мои такие же красивые будут» Не стала волновать молодых, сама хлеб выкатала, в печь поставила. Да и блинное тесто завела, покормить молодёжь. Катя проснулась, зашевелилась, выбралась из объятий нового мужа, низ живота болел. «Ох и горячий ты, Степан, неутомимый, совсем замаял» Поспешно оделась, вышла из комнаты. - Доброе утро, Мария Федоровна. - А, проснулась… Ты всегда так долго спишь? Катя смутилась, покраснела. Свекровь усмехнулась. - Да ладно, дело-то молодое. Руки мой да есть садись. Блины да со сметаной. Катя послушно к рукомойнику метнулась, и на лавку уселась. - Я, Мария Федоровна, корову свою пригоню, и сено у меня заготовлено. - Богатая невеста – хмыкнула свекровь – ты лучше девчонку свою приведи, негоже дитю без матери быть. Пусть привыкает к новой семье. - Да, я приведу, Мария Федоровна. Она у меня спокойная, смирная девочка. Мешать не будет. - И хватит меня навеличивать, называй мамой – заявила свекровь. - Как скажите, Ма…ма. - Вот и договорились… А вот и Степушка проснулся, сынок. - Доброе утречко – произнес Степан, направляясь к умывальнику. - Давай, Катюха, корми мужа-то – приказала свекровь, уступая Кате место у печи. Молодая жена взялась печь блины, а Мария за дровами пошла. Степан умылся и жену поцеловал страстно. - Степан, что ты ненасытный такой? У меня блин подгорит! Садись ешь. Ты и так мне всю ночь спать не давал. - Так я оголодал! Пока твоя родня согласие свое наконец выдала… Так что мы и днем продолжим, – пообещал он, нагло ухмыляясь. Очень ему понравилась их первая совместная ночь. - Ишь чего удумал. Надо нам сегодня корову перегнать и сено перевезти. - Сделаем, жена, не волнуйся – хмыкнул Степан, уплетая блины. Так и началась их семейная жизнь. Новая свекровь, на вид строгая, на деле отходчивая, приняла Христину приветливо. Внучкой называла, нянчилась. Катя думала, что быстро забеременеет от Степана, он ведь так активно работал над продолжением рода, но «эти дни» приходили регулярно. Лето наступило, огородные работы, сенокосная пора. Осенью обнаружила, вроде завелся внутри человечек. Тогда они со Степаном в Сосновку поехали брак регистрировать и Христину удочерять. Потому как родственники долго сомневались, что делать? Траурный год не прошел, но и от жениха отказываться нельзя, вдруг раздумает. А осенью само то, траур закончился, и стала Катя снова Слободцевой, и Христя уже папой Степана называла, а Марию Федоровну - бабушкой. На следующий год Катя мальчика родила, чем порадовала мужа законного и свекровь. Будет кому семейное ремесло передать. Наследника Афанасием назвали. Глава 16. Уполномоченный Прошли три года, Христе шесть лет исполнилось, Афоне - три. Жизнь идет. Семья у Кати крепкая, Степан много работал, доходы стабильные. Но все хорошее когда-то кончается. В тот день Катя старательно подметала двор. Скрипнула калитка, и перед ней возник мужчина, в гимнастерке, портупее, сапоги начищены, в руках кожаная папка, на ремне кобура. - Девочка! Отец дома? – спрашивает он у Кати. Она дар речи потеряла. - Кто? - Кто-кто, дед Пыхто. Степан Семенович Слободцев здесь проживает? - Да. Христя и Афоня выбежали на крыльцо, любопытно им что за дядька приехал на коне вороном. Коня у забора привязал, а сам в калитку их вошел. - Так позови его – приказал гость незваный. Катя крикнула дочери: - Христя! Папу позови, он в мастерской. Бегом. Христина помчалась на задний двор за отцом. Катя на мужчину взглянула недоверчиво. - А Вам зачем Степан понадобился? Мужчина тут только присмотрелся и понял, что не девчонка перед ним стоит, а женщина взрослая. - А ты ему кто? - Жена я ему. - Жена? Ну извиняй, думал, дочь. А я участковый уполномоченный, дело у меня до гражданина Слободцева. - Какое дело? – раздался голос Степана, он подошел к уполномоченному, и тот повернулся к нему. - Слободцев Степан Семенович? - Он самый. - Получите предписание. С сегодняшнего дня Ваша частная деятельность является незаконной и общественно вредной. Кожевенная мастерская должна быть закрыта согласно постановлению райсовета за номером 66… - То есть как это закрыта? Дайте мне заказы выполнить… Я ведь налог-то заплатил. - Ничего не знаю. Распишитесь. - Не буду я ничего писать, вот закончу работу, и закроюсь. - Ах ты, контра, спорить с властью будешь! – участковый из кобуры наган достал. Катя ахнула, детей к себе прижала. - Степа, распишись, ради Бога! - Слушай, что тебе баба говорит – ухмыльнулся гость – подписывай. Степан, ссутулившись, взял предложенный карандаш и поставил на бумаге свою корявую подпись. - Ну вот, а то не буду – хмыкнул участковый – так, значит, мастерскую закрыть на замок, противозаконную деятельность прекратить. Буду проверять… Участковый ускакал на своем вороном коне. А Степан на скамейку сел, голову опустил. - Что же теперь будет, Степа? А жить-то мы на что станем? Дела у Степана хорошо шли, заказов много. Но вот закончилась новая экономическая политика и запрет вышел на частную деятельность. - Не знаю, Катюха, плохи дела – покачал светлой головой своей Степан. Повесил он на мастерскую замок. А сам с Катей на семейный совет пошел к Кузьме Григорьевичу, он все-таки постарше, поумней будет. - Уезжать надо – заявил Кузьма – антихристы в колхоз всех загоняют. Не можно это. Чтобы скотину всю в общее стойло загонять, землю на общее пользование отдавать. - А куда ехать-то? Где оно, то место, где колхозов нету? – поинтересовался Степан. - Знамо дело, в Сибирь, она большая… - Та как же, в Сибирь только каторжных ссылали – ахнула Матрена – это как же ехать-то неведомо куда? - Ой, мама, Вы не поедите, пока здесь останетесь. А-то дороги не выдержите, да и помрете, не дай Бог. А мы поедем, обустроимся, тогда и Вас заберем. Матрена глазами захлопала, совсем постарела она, ходила плохо. - Ну и я с мамой останусь – Дуня заявила, встретившись взглядом с Аглаей – мне-то чего бояться? У меня ни хозяйства, ни добра никого, что с меня взять. А маме помощь нужна, уход. - Ну да, оставайся с мамой – согласился Кузьма, подумав: «Баба с возу, кобыле легче. Какой от Дуньки прок?» - А ты, Сава, что скажешь? – спросил Кузьма у среднего брата. - Я бы с радостью, да у меня же Варвара тяжелая. Я пока обожду. - Ну, жди-жди… - хмыкнул старший – значит, едем, я, Аглая, Нюрка и Роман. Младший брат кивнул светлой своей головой, хотелось ему новые места повидать. - Ну а вы, Слободцевы-Кожемяки, что скажите? Ремесла вас лишила власть большевицкая, что делать будешь, Степан? - Думать надо, Кузьма Григорьевич. Не знаю, что и делать. Я ведь людям обещался, задаток взял, шкуры у меня в отваре лубяном мокнут. А этот, с наганом приехал… закрывай говорит, лавочку с товаром. Я так понимаю, ночью-то этот супостат проверять меня не будет, доведу дело до конца, а там, может, и правда с вами уехать… Так рассуждал Степан. Жалко, если пропадут шкуры, замоченные. Это ж деньги отдавать заказчикам. Поэтому ночью, когда Катя и дети спать легли, отправился Степан-Кожемяка в мастерскую работать. Но советская власть не спала тоже, в лице трех комсомольцев во главе с Устиньей Березкиной, явилась она к Степану, заметив огонь в окне мастерской, и зафиксировала факт противозаконной деятельности. А потом, как в сказке, чем дальше, тем страшней. Приехала повозка с двумя милиционерами, да и увезла Степана в город. Катя только успела в мешок вещи теплые закинуть… Сама слезы лила, громко всхлипывала. - Не плачь, Катюша, детей береги – успел сказать Степан на прощание. Мария Федоровна завывала, дети плакали. Катя, как каменная сидела… А вскоре заказчики стали приходить, деньги требовать. Чтоб с долгами рассчитаться, корову пришлось продать… Кузьма с семьей и Романом темной ночью погрузили добро свое на телегу, корову привязали, да и поехали в поисках лучшей доли. Матрена с Дуней остались в Катином доме жить. Сава с Варварой второго ребенка ждали, перешли в Кузин просторный дом. - Не надо нам Сава никуда ехать – уговаривала Варя – с властями спорить – себе дороже, соглашайся на колхоз, а то вот также, как Степку в тюрьму увезут и поминай как звали. - Типун тебе на язык, дура. Но как же мы коров наших отдадим… - Жизнь дороже, Сава! О детях подумай… Сава подумал и согласился с женой. А Катя обнаружила вдруг, что беременна, не знала радоваться или плакать. - Как же теперь, мама, жить-то будем? Степу забрали, двое деток, а тут еще и третий завелся. - Даст Бог дитя, даст и на дитя – рассудила Мария Федоровна. Вскоре комиссия по раскулачиванию приехала в деревню. Первыми в списке стояли Богатиковы: Никодим и сын его Михей, все их добро забрали, а самих в ссылку отправили. В красивом доме – тереме расписном расположилась контора колхоза «Красный дуб» Сава и Катя вступили в колхоз, смирившись с положением вещей. Через несколько месяцев Катя родила девочку Арину. Беленькие волосики, голубые глазки. - Вся в Степушку – сказала свекровь и всхлипнула, вспомнив сыночка, безвинно пострадавшего, отбывающего срок без права переписки… Глава 17. Колхозное собрание Катя – женщина неприхотливая, пришлось в колхозе работать, так ей не привыкать, чего изволите? Сено косить, снопы вязать? А надо и на дойку пойдет, и все что председатель колхоза скажет исполнит быстро и качественно, ее портрет даже на «Доску почета» повесили. Варвара хмыкнула: - Ты, дуреха Катька, чего стараешься, выслуживаешься? Катя обиделась. - Ничего я не выслуживаюсь. Коли работать, то хорошо, а не курам на смех. - Ну-ну… Дети подрастали, старшей Христине девять лет исполнилось. Катя целыми днями на работе, свекровь Мария Федоровна тоже работала в колхозной конторе уборщицей. А дома за старшую Христина оставалась, за шестилетним Афоней и за двухлетней Аришей присматривала. Катя и свекровь с тоской поглядывали на мастерскую, что закрытая стояла после ареста Степана. Колхозное собрание. Периодически председатель собирал колхозников на собрания. И тогда Катя приходила в контору, в бывший терем Богатиковых. В самой большой комнате собрания проводились. От былой красоты и чистоты ничего не осталось: полы затоптаны, стены заляпаны. Свекровь Мария Федоровна здесь убиралась, но чисто не там, где убирают, а там, где не сорят. - Фома Фомич! Скажите им, чтоб семечки в конторе не лузгали, после каждого собрания хоть лопатой кожурки выгребай! – обратилась свекровь к председателю Фоме Неверину. - А ты за что трудодни получашь! Вот и выгребай, Федоровна! – заржал Демьян Березкин, конюх. Председатель постучал карандашом по графину, что стоял на столе, красным сукном укрытом. - Тихо! Товарищи колхозники! У нас серьезный вопрос на повестке дня! Не отвлекаемся. - И надолго сегодня эта хренотень? – поинтересовался Демьян – домой охота. - Это не хренотень, товарищ Березкин, а важный правительственный Указ будем изучать! – повысил голос Фома Фомич – Тихо! Слушайте сюды! Он в бумагу глянул, что подсунула ему Устинья Березкина, комсомолка, активистка и секретарь. - Указ от седьмого августа… Читал он по бумажке долго и нудно, народ шептался, кое-кто после тяжелой работы задремал. - Ну а короче?! – выкрикнула с места нетерпеливая Пава Красавина, доярка. - А если короче, Пава Павловна, то это так. Ежели ты колхозное молоко себе домой таскать будешь, то посадят тебя, голубушку, лет на пять, как пить дать. Поняла? - Не поняла. Я колхозное не беру, я у своей Буренки токо. - Вот дура-баба! Буренка не твоя – колхозная. - Ну, колхозная, так ведь была моя – не унималась Пава. Тут другие бабы закричали: - Ну конечно, ты свою Буренку обихаживаешь, а наши бедные коровушки голодные стоят. - Так сена нету! Председатель снова принялся стучать об графин, но шум стоял на всю контору. Катя вздохнула, живот потихоньку урчал, подумала, чем там Христя мелких кормит, дома шаром покати из еды, а тут еще собрание, опять тюрьмой грозят. - Так, товарищи колхозники, доклад окончен. Сейчас начинаем дебаты! – объявил Фома громко. Проснулась Степанида Хребтова, многодетная вдова. Руку подняла. - Ебаты?! Товарищ председатель, прошу меня первую, я живу на краю, и корова у меня не доена! В зале хохот поднялся. Мужики ржали, как кони. - Вот размечталась! Да кому ты нужна, Степка… Председатель сердито нахмурил брови. - Не о том ты думаешь, Степанида Матвеевна, мы тебе, как многодетной одинокой женщине навстречу пошли, корову позволили в личной собственности держать, а ты что? Срываешь мне важное мероприятие! - А я что, я ничего – хлопала глазами Степанида. - Вот отнимем корову, узнаешь, чего – пригрозил Фома Фомич… Собрание закончилось поздно, все разошлись по домам, а Катя осталась, чтобы свекрови помочь зал заседаний после собрания вымыть… Второй год в деревне голод царил. Колхоз планы поставок выполнял, весь урожай государству отдавая, даже семенной фонд скудным был. Уборочная прошла, Катя на зерновом току работала с Варей. Отработали, нагребли в карманы зерна, да и домой отправились, дома-то дети голодные сидят, есть хотят, а от общественного добра не убудет. - Стоять! – на выходе с территории зернохранилища бригадир Михаил Красавин возник. А с ним две девушки-подружки: Устинья и Фрося. - Показывайте, что в карманах несете? Много наворовали колхозного добра? Расхитители-несуны. Попались, бабы Слободцевы – голос Устиньи звучит издевательски. Все из колхоза что-то несли, свое то хозяйство держать запрещено, а тут все вокруг колхозное, все вокруг мое. Это, если не пойман, не вор. А если пойман… не обессудь. Указ 7-8, прозванный в народе «Дедушкин указ о пяти колосках» действует. Зерно в карманах было обнаружено, обеих воровок в контору увели, протокол заполнили, Устинья и Фрося с удовольствием расписались, как понятые, и грустные подруги Катя и Варя побрели по домам, уже без зерна. Обычно ворованное зерно жерновами перемалывали, с травой смешивали, да лепехи в печи выпекали, тем и кормились. Не спали в ту ночь Катя и ее свекровь, плакали, Дуня прибежала, новость услышав. Катя говорила Дуне: - Заберут меня, Дуня, ты уж тут присмотри за моими детишками, не бросай. Маме трудно одной будет. Эх, судьба наша… - Не волнуйся, может, обойдется все. Эти девки Устя с Фроськой все придумали, кого в краже уличить. Говорят, председателю в районе хвоста накрутили, что не борется с кражами, а он бригадиров матами крыл. Вот они и стараются, облаву учинили… Христина прислушивалась к разговору, поняла, что плохо дело – три года назад отца люди злые увезли в тюрьму далекую, а теперь что? И мамку увезут? Катерина мешок собирала. Не зря. Утром приехал участковый на коне вороном и два милиционера на тарантасе, взяли Катю под белы рученьки и в город в кутузку повезли. Варя тоже с ней была, ревела, некрасиво всхлипывая. Суд тройки. Катя предстала перед светлые очи «тройки» - три мужчины, один из которых Платон Дубровский, ознакомились с ее «делом». Платон отвел от Кати взгляд. - Слободцева Екатерина Григорьевна… так – проговорил самый старший лысый мужик – это не того ли Слободцева жена, который в Дубравке незаконным предпринимательством занимался? Кожевник? Лысый посмотрел на Платона. - Так точно, жена. - Понятно. Вредительство, в отместку за мужа. - Да нет же. Незначительная кража. - Кража госимущества не может быть незначительной. Дело принципа. Пять лет, думаю. - Смягчающие обстоятельства имеются: трое детей на иждивении, крайняя нужда, зато отличная характеристика с места работы – Платон перекладывал бумаги перед лысым – предлагаю, один год исправительных работ. Третий член их компании, мужчина с усами, лениво зевнув, сделал отметку в своем блокноте. Надоели ему эти разбирательства. Изрёк: - Один год колонии. - Мало – возразил лысый. - Хватит… План по «крупнякам» мы выполнили, сейчас «мелочь» - ухмыльнулся усатый, кивнув на Катю. Лысый оценил шутку юмора и улыбнулся. Участь Кати была решена. Она с недоумением переводила взгляд с одного на другого, а Платон сидел, опустив глаза, что-то записывал… Глава 18. Екатерина первая Недаром в народе говорится, от тюрьмы да от сумы не зарекайся. И вот Екатерина на нарах. Странно ее встретили. Почему-то ее появление вызвало улыбку. - Слободцева Екатерина Григорьевна. Статья 162. - Еще одна? Екатерина вторая! Мельчают нынче царицы – граждане начальники переглянулись и посмеялись. «Веселые какие» - подумала про них Катя. В душной длинной камере много женщин, с трудом примостилась со своим узелком, осмотрелась. - Ты что ли, Слободцева? – спросила у нее женщина вида неприятного, взгляд наглый. - Я, что ли. А чо? - А ничо. Пойдем к Царице. - К какой царице? Небесной? Мне еще рано. - Шутки шутить на воле будешь. За мной иди, новенькая - рявкнула женщина. Катя поняла, спорить не нужно, лучше пойти за ней. В дальнем углу восседала «Царица» - неформальный лидер данного муравейника. Темные пронзительные глаза, черные густые брови, четкий профиль, волосы с проседью. - Грыжа, уходи, не отсвечивай – сказала она неприятной женщине, та быстро смоталась. Царица внимательно осмотрела новенькую, слегка подвинулась, предлагая присесть. - Катя, значит? - Катя. - Ну здравствуй, сестра… Так и познакомилась Катя – маленькая со старшей сестрой, про которую говорить в семье было строго запрещено, но Дуняха не утерпела, рассказала по секрету про Екатерину первую, которая сбежала с барином. - Рассказывай, как «святое семейство» поживает, слышала я, отец умер? - Да, царство небесное, умер тятя давно, я еще маленькая была… - Да ты и сейчас не сильно-то большая – рассмеялась Екатерина первая. Катя смутилась. - Уехали, значит, вы из деревни нашей. А матушка-то как, живая ли? - Живая, Слава Богу, мама, болеет правда, с ней Дуня живет, Ефимий-то, муж ее погиб… - Муж мой несостоявшийся… Не повезло Дуняхе. Ну а братец наш старшой, он что? Все такой же зануда? - Уехали они с Аглаей в Сибирь… Трофима немцы на войне убили. - Вот жалко Тришку, хороший был парнишка. А Сава? - Сава женат, двое детей… - сказала Катя и загрустила, своих вспомнив. - Ну а ты как? Замужем? - Замужем… только сидит он, муж мой. - Ишь ты, как, сиделец, значит. Любишь его? - Люблю, очень люблю – кивнула Катя головой. - Ничего, не переживай. Срок у тебя маленький. Это я уже десятый год мотаю. - Да за что же?! – удивилась Катя – как жила ты, с тех пор как из дома ушла. - Как жила? Да по-разному, Катюшка. Сначала хорошо, просто замечательно! Из деревни лапотной, да в город! Юлиан, мой любимый, он мне квартиру купил, как куколку меня одевал, даже за границу возил. Ты не представляешь, Катька, я в Париже была, и в Италии… Вот это жизнь! – старшая сестра мечтательно глаза закатила, погрузившись в сладостные воспоминания. Катя вторая, конечно, не представляла, как это? - А замуж? Замуж-то взял? – спросила она, вернув старшую с небес на землю, прямо с берегов Италии да в колонию на нары. - Ну, смешная ты, Катюшка. Замуж! Разве в этом счастье? - А в чем? - В любви, дуреха! А замуж? Мой Юлиан – дворянин, кто же ему разрешит на крестьянке жениться? Родители ему богатенькую невесту сосватали, правда на лицо крокодилица, да и богатства ее прахом пошли, революция! – усмехнулась Екатерина первая – Юлиан свою женушку за рубеж отправил от греха подальше, а сам воевать с красными ушел. Говорил, жди меня Катрин, мы победим эту красную заразу, и я вернусь к тебе в наше уютное гнездышко… Не вернулся, не знаю, может, погиб или за границу к жене сбежал. Девять лет счастья, любви, и осталась я одна. - Жалко – пробормотала Катя. - А ты меня не жалей, сестрица. Ты сама-то такого счастья не видала и не увидишь никогда, а у меня было, понимаешь, было, есть что вспомнить… А в одиночестве недолго я пребывала, встретился мне мужчина необычный, фартовый Никола Царев, погоняло «Царь», вот и стала я Царица… И все бы хорошо, да посадили моего Царя. А людишки подлые донос на меня накатали, чтоб квартиру мою захапать, оказалась я – шпионка и контрреволюционный элемент. Вот и закрыли меня, Катюшка. Скоро откинусь, а что делать буду там на воле, сама еще не знаю… - Так поезжай к нашим, в Дубравку. Мама и Дуня примут тебя, – предложила Катя. - Смешная ты. К той жизни я не вернусь, и семья про меня предпочла забыть. Другая у меня жизнь. Говорят, «Царь» мой вышел на свободу, да другую «царевну» нашел, на что ему старая… Но ничего, найду чем заняться. А ты как, детишек поди нарожала, как мамка наша? - Трое у меня. Дочка Христя – десятый годик ей, мальчику Афоне – шесть, а самая маленькая Аришка, двухлетняя, родилась, когда уж посадили мужа моего. Степан даже и не знает про младшенькую, сидит, без права переписки – вздохнула печально Катя. - Ну это поправимо, у нас тут своя «почта», передадим эту новость твоему сидельцу – заявила уверенно Царица – ты, главное, не тушуйся, меня держись. И в тюрьме люди живут. Только вот ты мне скажи, как так, если замужняя ты, то фамилия почему девичья? - Так ведь Степа мой однофамилец, тоже Слободцев. - Вот оно, что. Понятно. Ну а с кем теперь дети твои? - Так с мамой, ну со свекровкой. И Дуня обещала присматривать за ними. - Ну, если Дуня… - Екатерина первая ухмыльнулась – Дуня присмотрит. Катя снова опечалилась. - Как они там, не знаю, шибко голодно… Мрут люди. - Эй, сестрица, выше нос. Выживут твои детишки. Мы же выжили. Не пропадут, не закончится род Слободцевых. Глава 19. Детдом Яркое весеннее солнце глаза ослепило. Звякнули кованные ворота колонии, и Катя оказалась на улице, оглянулась на высокие заборы, колючей проволокой обнесенные, на вышке часовой с винтовкой. По периметру собаки-овчарки бегают. Все. Свободна. Правда, не совсем. Оставшийся срок нужно в колхозе на принудительных работах отбыть, но это уже ерунда, мелочи жизни. Главное, детей снова обнять, подросли наверно, про мамку не забыли ли? Не избалованная жизнью, Екатерина вторая нормально перенесла заключение. Никто ее не обижал, она же Царицына сестрица. Кормили, конечно, скудно, но регулярно, Кате-маленькой хватало, чтобы силы восстановить. Каждое утро их выводили на стройку, они шли стройной колонной и пели хором песни, вечером такой же колонной плелись обратно. В городе строился металлургический комбинат, и бесплатная рабочая сила очень нужна была, Катя не жаловалась, просто дни считала, когда же этот год закончится. А потом, оказалось, что ее на исправительные работы по месту жительства переводят. Свобода! Катя снова осмотрелась в надежде увидеть старшую сестру. У Екатерины - первой срок истек два месяца назад. Она обещала встретить младшую после отсидки. «Может, она и не знает, что меня выпустили» - подумала Катя, потому как сестру она не увидела, зато возле нее резко остановился тарантас и знакомый голос пригласил: - Поехали, Екатерина Григорьевна, на свободу с чистой совестью! Катя с удивление возвела глаза вверх – тарантасом управлял Платон Дубровский. «Ах ты ж гад!» - подумала она. - Здравствуй, Катерина. Ну чего ты стоишь? Забирайся в тарантас, или высоко? Так я подсажу – улыбнулся Платон, спрыгнув на землю. - Не надо, Платон Иванович. Подсадили уже. - Языкастая ты, Катюша. Прости, ну что я мог поделать, сама подумай?! Я ведь не один приговор выносил. И с зерном не я тебя ловил. А коли дан делу ход, тут уж никуда не денешься – отвечать придется… Ну садись в тарантас, а то выйдет конвоир и обратно уведет – усмехнулся Платон – довезу до Дубравки с ветерком, не бойся. Катя насупилась, еще раз оглянулась, и забралась в тарантас. - Чего мне бояться? А Вы, что же приехали-то, меня что ль встречать? - Догадливая, за тобой и приехал. Как в песне поется, сама садик я садила, сама буду поливать – шутил Платон, управляя тарантасом – вот и я сам в тюрягу отправил, сам и встречаю. Лошадь резво поскакала подальше от этого места. - А как узнали, что меня сегодня отпустят? - Так я и хлопотал за тебя. Уж извиняй, Катюша, вину пред тобой чуял… Катя плечами пожала, губы поджала. «И что я теперь ему обязана чем-то? Хлопотал он. Благодетель нашелся» - Сказать тебе хотел. Тут новости всякие… неприятные. - Какие новости? Что? – насторожилась Катя. - Свекровь твоя Мария Федоровна умерла, еще зимой – сообщил Платон, оглянувшись на Катю, заметил ее испуг и смятение. - Умерла? Мария Федоровна? Да как же?! А дети мои… с кем? С Дуней? Платон коня попридержал, и повернулся всем корпусом к Кате. Тут только обратила внимание она, что он постарел, волосы с проседью, морщины возле глаз, потухший взгляд. «Сколько ему лет? К сорока подходит…» - подумала Катя и одернула себя, да какое ей дело до него. - Так что мои дети, с кем они живут? - Ты, главное, не волнуйся. Дети твои в детском доме. Сава и Дуня решили, что там они хотя бы с голоду не помрут, и увезли их в уездный город. У Кати не было слов, только слезы покатились. - А как же я теперь… вернуть их смогу ли? Платон смотрел на нее с сожалением. - Да, Катя, конечно, вернешь. Мы поедем в детдом, ты предъявишь свои документы и заберешь их. Не плачь. - А когда… когда поедем? - Да хоть сегодня. Как ты скажешь? Сначала в Дубравку или в детдом? - Что мне там в Дубравке, без детей делать? В детдом. - Хорошо, поехали… Неизвестно, как посмотрел бы на Катю и что бы сказал ей директор детдома, не будь рядом с нею чекиста Платона. Директора воспитанники прозвали Лихо одноглазое, потому что фамилия его была Лихачев, а глаз он на гражданской войне потерял. Увидев предъявленное удостоверение, Лихо вытянулся в струнку и велел воспитательнице Груше привести детей Слободцевых. - Обоих? – уточнила Груша. - Конечно. Груша вышла, а Катя спросила: - Почему обоих? У меня трое детей. - Видите ли, гражданка Слободцева. Согласно документам, к нам из спецприемника поступило трое Ваших детей. Но несколько дней назад малолетняя Арина выпала в окно, и скончалась. Вот медицинское заключение. Катя чуть не упала, ее как-то покачнуло в сторону, но Платон ее удержал. - Гражданин Лихачев! Как это выпала в окно? Вы ненадлежаще следите за своими воспитанниками? Почему у вас малолетние дети в окна падают? - возмутился Платон, сверля глазами Лихо. Но тот был не лыком шит и предъявил документы. - Вот, товарищ Дубровский, предписание санэпидема о необходимости ежедневного проветривания помещений, вот режим дня для младшей группы, а это протокол обследования, согласно которому, ребенок не соблюдающий режим во время сончаса, покинул свое койко -место, залез на подоконник и высунувшись из окна, случайно выпал. А это – приказ о вынесении выговора воспитателю Груше… то есть гражданке Колотилиной. Так что меры приняты, товарищ Дубровский – доложил директор. - Развели тут формализм – сердито гаркнул Платон и глянул на Катю, та присела на стул и, побледневши, отрешенно молчала. В это время Груша, получившая выговор, привела двух испуганных детей. Идти в кабинет директора к Лиху одноглазому никто не хотел, но пришлось. Груша схватила их за тонкие ручонки и потащила за собой. - Вот они! Христина и Афанасий Слободцевы. Оба ребенка, коротко остриженные – волосы ершиком, лица бледные, одежда болтается, как два звереныша – заморыша. - Мама! – обрадовался Афоня и кинулся к матери, она его обняла, заплакала. А Христя продолжала стоять на месте, словно и не узнала мать. - Что же Вы, гражданка, за ребенком не уследили? Почему девочка разбилась, из окна выпав? – строго спросил Платон. А Груша за словом в карман не привыкла лазить. - А Вы попробуйте, гражданин начальник, за такой оравой уследить! В коридоре драка началась между беспризорниками, пока то да сё… да я все в объяснительной написала! Директор глянул на Грушу хмуро, и она притихла. А Платон добавил: - Ничего, гражданка Колотилина, по этому факту проверка будет. И мы все выясним. Груша голову опустила, а Платон обратился к директору: - Детей мы забираем… - Да-да, конечно – проговорил Лихо и вытер пот со лба, когда посетители с детьми вышли, а покрасневшая Груша фыркнула: - Сколько их из окон, с лестниц падает, и ничего… А тут надо же, проверка. Нет уж, Вы, как хотите, товарищ директор, а я увольняюсь. - Не горячись, Груша, не увольняйся. Что я без тебя делать буду? – сказал Лихо – Ну, подумаешь, проверка. У нас все документы в порядке, взыскание ты получила. Не переживай. Груша успокоилась и добавила ворчливо: - Вот так, водимся тут с этими несчастными брошенными детьми, водимся, кормим, одеваем, учим, а потом приходит мамаша – зэчка, и права качает. Сами спихнут детей государству, а мы виноваты. И жизнь детского дома, в котором провели несколько месяцев брат и сестра Слободцевы, продолжилась в обычном режиме. Христя послушно вышла следом за матерью и братом, села в тарантас и заревела. Потрясения, связанные с пребыванием в детском доме, смерть младшей сестры, которая разбилась у нее на глазах, все это лежало тяжким грузом на плечах десятилетней девочки. - Христя, не реви – захныкал Афоня. Катя прижала обоих детей к себе. - Все хорошо, мы вместе. Сейчас домой поедем. - Мама, ты больше никуда не уедешь? Тебя, не заберут? – спросила Христя. - Не заберут. Меня отпустили. Платон дернул вожжи, и конь продолжил движение в сторону деревни Дубравка. Глава 20. Платон Дубровский Отец Платона Дубровского – Иван Озеров был политический ссыльный. Как закончилась его ссылка, не поехал он в родные края, а встретил случайно вдову Секлетинью Дубровскую. Было у нее двое детей, корова и собственная изба. Вот у нее он и поселился, батрачил у Богатиковых. Секлета довольна была – мужик в хозяйстве появился, и через некоторое время родила вдовушка мальчика, которого Платоном назвали. Иван странный был мужик, хотя что с него возьмешь? Ссыльный. В церковь не ходил, речи запрещенные говорил, поэтому односельчане сторонились его, от греха подальше. Отсюда и пошло, что Платон – безбожник и креста на нем нет, хотя мать его Секлетинья, в тайне от мужа, сына окрестила, а то, как же, ребенок должен быть записан в книгу церковную… Отец интересные вещи рассказывал, тот еще философ. И грамоте сына обучил, и книжки доставал почитать. А потом, уже в армии, Платон с большевиками подружился и в партию вступил, а домой вернувшись, решил: ну тут и болото! Непроходимая людская тупость и глупость, в мире такое творится: революция, новая жизнь, свобода от эксплуатации! А они, талдычат свое: Богу Богово. Темные люди. Советская власть пришла и коммуниста Платона Дубровского назначили председателем сельского совета, а потом его в районе приметили: молодой, активный, неравнодушный. И так он попал на работу в ЧК. Это потом он понял, что действительно, попал… После обучения в губернском городе, он приехал в родную деревню с матерью повидаться, гостинцы из города привез родне. Отец Иван Озеров, к тому времени скончался, и Секлетинья жила в доме своего старшего сына. Платон в новой форме явился сообщить, что отныне он будет служить в городе уездном. Секлетинья и брат Ксенофонт не знали радоваться этому или огорчаться. - А что у вас тут в деревне нового происходит, пока не было меня? Ксенофонт и жена его Дарья рассказывали деревенские новости степенно и обстоятельно. Мать завела свою песню о женитьбе. - Пора тебе, Платонушка, о жене подумать. Тридцать годков тебе, не мальчик уже. В городе-то не нашел ли невесту? - Нет, маманя, не нашел. Там невест нет, там девушки совсем другие, не такие как у нас в деревне. - Так и правильно, зачем тебе городская. Женись на деревенской, братец, они у нас не капризны, не балованные – сказал Ксенофонт. - Ну, не знаю. - А что тут знать? Вот Ефросинья Красавина, девка видная, – предложила Дарья – она с радостью за тебя выйдет. - Да за нашего Платошу любая пойдет – с гордостью произнесла мать. - Так уж и любая?! - рассмеялся Платон. - А Устинья Березкина, чем не невеста? – спросил Ксенофонт. Платон поморщился, подумал: «Нет уж, нет уж. Нет невест и эта не невеста. Как говорится, у нашей дуры ни лица, ни фигуры. Хоть и в комсомол вступила. Известно, зачем. Чтоб под видом общественной деятельности меня преследовать, замуж охота» - Что скривился? Не глянется? Не сильно пригожа? Так с лица воды не пить – засмеялся брат. - Нет-нет, Устинью нам не надь, и даром не надь, и за деньги… - замахала сухими ручками Секлетинья – как пойдут в нее детки. Платоша-то у нас вон какой ладный, а она, ну чисто мужичка. - А слышали мы, хотел ты, Платон, на Катерине Слободцевой жениться – усмехнулась Дарья – вот ведь интересно. Фрося, какая красавица, а замуж ей не предлагают чего-то. А Катька уже второй раз замуж вышла, а какая в ней краса? - Как это второй раз вышла? – насторожился Платон. - А так. Помер Петя Богатиков. Так к ней тут же Степка Кожемяка посватался. Взял ее с ребенком, и даже удочерил девчонку. От этой новости как-то не по себе стало Платону. «Катя овдовела? Ну да, все знали, что недолго Петруша проживет. А я, значит, опоздал» - Вот так мелкая. И как живут они со Степкой? - Хорошо живут, в достатке. Степан в мастерской работает. С Катериной у них семья дружная. Даже Мария Федоровна приняла и Катьку, и девчонку ее. Никто не слышал, чтобы слово худое про сноху сказала, все только наша Катюша… – рассказывала Дарья. А Платон позавидовал чужому семейному счастью, Катюшка стояла перед его внутренним взором, маленькая, шустрая, с разными заморочками, внушенными с детства. Вспомнил, как злился, что обошли его Богатиковы, забрали все-таки Катюшку в свой терем. «Ну, погодите, классовые враги-мироеды» - думал он тогда. - А что же Богатиковы? - А что Богатиковы? Жируют. Богачи они и есть богачи. На Катьку обиделись, что недолго по Петру тосковала, всю скотину, что их семье подарили, обратно угнали, чтобы новому мужу не досталось ничего. Но Степка - молодец, сказал, а мне ихнего ничего не надо. Я сам на свою семью заработаю – с уважением произнес Ксенофонт. «Молодец-то он, молодец, но Катьку у меня увел. Эх, шустрая ты, Катюшка, не успела овдоветь, а уже снова замужем. Вот и не смотри, что мелкая. Не вовремя меня на учебу отправили, эх, не вовремя» - задумался Платон, решил выкинуть ее из головы. Тем более, как к работе приступил, на лишние мысли времени не было. Бороться нужно было с бандитизмом и контрреволюционными элементами. Но личная жизнь – это личная жизнь, однажды в нее ворвалась девушка в красной косынке и черной кожанке – Клара – секретарь райкома комсомола. На самом деле, звали ее Клавдия Целинко, но она, восхищаясь Кларой Цеткин и Розой Люксембург, переименовалась в Клару. Однажды на партийном собрании Клара выступала с пламенной речью, в которой проповедовала идеи свободной любви. Мужчины, а в основном, на собрании присутствовал сильный пол, с огромным интересом выслушали ее доклад, и даже бурно аплодировали ей. Вполне себе симпатичная девушка, подумал про нее Платон, волосы, подстриженные из-под косынки, выбиваются, фигура хорошая, говорит грамотно, громко. «Вот интересно, что бы сказала Катюшка, услышав такие призывы: «Каждый комсомолец может и должен удовлетворять свои половые устремления», а «каждая комсомолка должна идти ему навстречу, иначе она мещанка» или «Брак препятствует свободной любви» - Платон вспомнил поцелуй в ночи, Катюшкино яростное сопротивление, с жердью в руках, маленькая отважная воительница. А потом, встреча у реки, где она стирала белье, как она с вызовом произнесла: «Так ведь добрые женихи сначала сватаются, а потом целуют». Все-то у нее правильно, по-божески, как старший брат сказал, как Богом велено. «Смешная» - улыбнулся невольно Платон, и все-таки завидно ему было, как она смотрела на своего болезненного Петрушу на регистрации брака, за руку держалась, смущалась. «А на меня никто так не смотрит» - подумал он. Собрание закончилось, Платон вышел на крыльцо райсовета, и закурил, осенний промозглый ветер дул в лицо, стемнело. Партийные товарищи расходились по домам, Платон никуда не спешил – в комнате, которую он снимал у старушки, было ему одиноко и грустно… - Товарищ Дубровский! – услышал он женский голос и обернулся. - Да, товарищ Клара? - У меня к Вам вопрос? А Вам ведь не понравился мой доклад? Признайтесь честно. Девушка смотрела на него в упор пронзительными темными глазами. - С чего Вы взяли, мне все очень понравилось. - Нет. Вы думали о чем-то своем и улыбались. - А Вы это заметили? – усмехнулся Платон – Вы очень внимательная, Клара. Я как раз подумал, что неплохо бы перекусить. - Так вот в чем дело! Вы испытываете чувство голода, товарищ Дубровский? - Да, испытываю. И зовут меня Платон. - Замечательно, Платон. А сексуальный голод, утолить не желаете? – спросила она дерзко. Он даже растерялся столь откровенному вопросу, но с улыбкой ответил: - Желаю, конечно. Вы сейчас о свободной любви? - Да о ней. О любви без скучных обязательств, товарищ Платон. Пойдемте со мной. - Как скажите… Бросив окурок в урну, направился за Кларой. Сначала так и шли: она впереди, он за ней, потом она споткнулась о кочку, и он подхватил ее, удержав от падения. - Спасибо, Платон – сказала она и прицепилась к его руке – здесь недалеко, я живу в заводском общежитии, у меня отдельная комната, нам никто не помешает. Они пришли в тесную комнатку, на стенах которой висели портреты вождей мирового пролетариата, а также изображение Клары Цеткин, и еще разные красочные агитплакаты. Кровать, стол, заваленный книгами, сломанный шкаф, который тоже был книгами набит, здесь царил творческий беспорядок. Откуда-то из недр шкафа была извлечена баночка с сухарями, а из общей кухни принесен чайник с кипятком. - Попробуем утолить физический голод сухарями, товарищ Платон – предложила Клара, разливая по кружкам чай. - Давайте попробуем. - Так все же, о чем Вы думали, когда слушали мой доклад? Никогда не поверю, что о еде. - Угадали, не о еде. Я думал, чтобы сказали мои односельчане, услышав Ваш доклад? Возможно, закидали бы шапками – улыбнулся он. - Ничего, будем просвещать народ… Темный он у нас – заметила Клара, хрустя сухариком и прихлебывая горячий чай. Потом она закурила, пристально рассматривая Платона оценивающим взором. - Может, перейдем к сексуальным устремлениям? – поинтересовался Платон, отставив в сторону кружку. - С удовольствием – ответила Клара, пуская колечки дыма изо рта. Платон резко поднялся с табурета, шагнул к ней, забрал у нее папиросу докурить, и не успела товарищ Клара опомниться, как он снял с нее кофту, откинул в сторону, грубо смял ее пышные груди, дыша в лицо папиросным дымом. В глазах заиграл хищный блеск. «Ты хотела свободную любовь, сейчас ты ее получишь, потаскушка» - подумал он злорадно. Потушил папиросу, бросив ее в кружку, и впился губами в шею, оставляя на ней следы засосов. Клара тем временем забралась руками под гимнастерку и царапала его спину. Развернув девушку спиной к себе, задрав юбку, Платон вошел сзади, Клара неловко распласталась на столе, при этом с него попадали книжки и кружки. Клара, уцепившись за края столешницы, повизгивала при каждом новом толчке. А его движения становились все сильнее, энергичнее, Платон был груб, как никогда еще не позволял себе, словно хотел за что-то отомстить этой девице, доказать, что она не права, свободная любовь – это чушь собачья, это не любовь… Получив разрядку и выпустив семя на ноги свободолюбивой Клары, он по-деловому, застегнулся, молча снял с вешалки свою кожаную тужурку. - Ты, что уходишь? – спросила Клара глухо. - Ухожу. А что? - Ты – животное! Грубый самец! - Не будь мещанкой, товарищ Клара. Ты же комсомолка – усмехнулся он и покинул комнату, закрыв за собой дверь, услышал, как металлическая кружка звякнула с той стороны двери. - Кажется, ей не понравились мои сексуальные устремления – хмыкнул Платон, настроение повысилось, и он бодрым пружинистым шагом отправился домой. «Наверняка, квартирная хозяйка сварила похлебку» - подумал он в предвкушении ужина. А товарищ Клара, скинув измятую юбку, перешла на кровать и уткнувшись в подушку, заплакала. Она, как и все женщины, хотела любви. Увидела привлекательного холостого мужчину и решила завлечь его в свои сети, она рассчитывала сразить наповал своей сексуальной раскрепощенностью, привлекательной внешностью, хотела провести с ним ночь в любовных играх, но вместо этого, ее грубо поимели и все, да еще это – не будь мещанкой. - Скотина, гад… - пробормотала она, чувствуя себя униженной этим мужиком. Платон не собирался продолжать с этой девушкой «свободные отношения», но через неделю, после тяжелого трудового дня захотелось вдруг разрядки, и он заявился к ней. Клара встретила его неприветливо. - Вы что-то забыли, товарищ Дубровский? - Да, мне бы удовлетворить свои устремления. Как Вы на это смотрите, товарищ Клара? – спросил он, рассматривая ее похотливым взором. - Вы ошиблись адресом, это не бордель. Его брови взметнулись вверх. - Где Ваша революционная сознательность, Клара? Удовлетворить потребности партийного человека – Ваша обязанность. - Подите вон – произнесла она холодно. Но напрасно она изображала из себя снежную королеву, Платон повалил ее на кровать и взял то, что хотел – свободную любовь. И эти отношения затянули его, как болото на несколько лет… А потом появилась она – Катя на суде. Это был удар. Платон понимал, что не хочет и не может судить ее, ни в чем ни повинную девчонку с поезда, она так же испуганно хлопает глазами. Только теперь она взрослая, у нее трое голодных детей дома остались. Не ради себя она это проклятое зерно таскала, она ведь знает заповедь: «Не укради», но крала, как все, потому что трудодни – это всего лишь палочки в тетрадке учетчика, они не съедобные. Все понимал Платон, но система, в которую он попал, жестока и беспощадна. И Катю посадили. Используя свои связи, он узнавал, как устроилась она в колонии. Как только появилась возможность смягчить наказание, ее выпустили, и Платон сам встретил ее, надеялся ли на что-то? Даже хотел сделать ей предложение, но когда они узнали о смерти младшей дочери, понял, не до того Катюше… Он увез ее в Дубравку, высадил у дома, на дверях которого замок висел. Катя вошла в пустой дом, дети за ней. Платон принес из тарантаса вещевой мешок, поставил на лавку. - Катя, тут продукты, на первое время. Мука, крупа и все такое… - Спасибо – пробормотала она. - Ну, не буду мешать. Поеду родичей проведаю – сказал он – до свидания. Глупо предлагать ей брак, она мужа ждет… *** Клара лежала на кровати, свернувшись в клубок, ее волосы разметались по подушке. Лицо опухшее, глаза красные. - Зачем ты пришел, Платон? – спросила она безразличным голосом. - Ты что, Клара, больна? - Да, я больна – зло процедила она – я очень больна… ненавистью к тебе! Зачем ты пришел? Возвращайся к ней, к уголовнице, жене врага народа, иди-иди, проваливай. - Что на тебя нашло, Клара? - Это, что на тебя нашло? Я все знаю, мне рассказали, как ты помогаешь зэчке, вызволяешь ее из тюрьмы, хлопочешь о ее детях, снабжаешь продуктами! За это тебя из органов надо гнать поганой метлой. Ненавижу тебя! Зачем тебе замужняя уголовница с детьми? Я не понимаю, ты что ее любишь? - Что тебя так злит, Клара? У нас свободные отношения… К чему эта истерика? - Свободные отношения?! Кому они нужны? Я любила тебя! - Ну и что? Я тоже тебя… любил… регулярно. Что поменялось? - Гад! Из-за тебя я ребенка убила. - Какого ребенка? - Того, что был во мне, от тебя! Я от него избавилась. Платон уставился на нее удивленно. Нет, он не собирался заводить с Кларой детей, размышляя, ну какая из нее мать? Но тут растерялся. - Зачем избавилась? Вырастили бы как-нибудь… - Сволочь! Избавилась, потому что ненавижу тебя! Потому что ты никогда меня не любил, тебе наплевать на меня, мои чувства. Захотел пришел, захотел ушел. Ненавижу! Убирайся!!! Платон вышел из комнаты, прикрыв дверь. «Пожалуй, надо с этим заканчивать» - решил он. Стемнело, он быстрым шагом двигался в сторону своего дома, Подозрительный шорох в кустах, и Платон обернулся, раздался выстрел, прорезавший тишину ночи, пронзительная острая боль, как вспышка, и провал в темноту… Глава 21. Возвращение в Дубравку В доме было пусто, сыро, неуютно. Не стало хозяйки Марии Федоровны, мотал срок на лесоповале Степан-Кожемяка, умерла маленькая Аришка. Вспомнив дочь, Катя горестно всхлипнула. Маленькая кроватка, в которой спала Арина, стояла на своем месте в углу, и самодельная тряпичная кукла лежала в той кроватке. Впечатлительная Христя расплакалась. - Нету Аришки-то, как мы без нее теперяча? Катерина утерла платком свою слезинку, выпрямилась. «Нельзя раскисать, дети на меня смотрят. Нет у них никого, кроме меня. И у меня никого нет, кто подскажет, кто поможет? Одна» - Ты, чего это, Христя, сырость разводишь? Не реви. Сейчас печку затопим, кушать сварим, заживем. А за Аришу не переживай. Она же на небе с ангелами играет, а там о ней баба Маша позаботится, все хорошо. Мы о них молиться будем… Не плачь. Успокоив детей, успокоилась сама. Затопила печь. Прибежала Дуня, узнав, что вернулась сестра из мест не столь отдаленных. - Катюха, сестренка, вернулась? И детишек привезла, молодец какая. Подсобить чего? Катя посмотрела на Дуню строго. - Подсобила уже, спасибо, сестрица дорогая, присмотрела за детьми. - Кать, да что делать-то было?! Свекровь твоя померла, ребятишки голодные. Мы с Савой так и так думали, не вытянуть нам твоих детей, а в детдоме накормят их все-таки с голоду не дадут помереть – тараторила Евдокия, оправдываясь. - С голоду не померли, да Арину не сберегли, из окна выпала и разбилась насмерть – сказала Катя дрожащим голосом. - Батюшки святы! Как же так! Аринушка – ангелочек наш – запричитала Дуня и бухнулась на колени – прости меня, дуру, Катя, виноватая я… - Не вой, волков напужаешь – шмыгнула носом Катя – иди лучше домой, не хочу я тебя видеть. - Не простишь, что ли? Это все Сава, он про детдом насоветовал. - А своих он куда девал? Варька-то где? - Варька на поселении отбывает, не вернулась еще. С детьми ихними Васька – брат ее помогает – отчиталась Дуня. - Вот у Вари брат есть, помогает, а мои дети, значит, сироты казанские, вы их государству спихнули, а нужны они государству-то? – зло процедила Катя – Уйди, Дуня, с глаз. Богом прошу. - Прости – прошептала Дуня, и ушла, голову опустив, бормоча что-то про себя. Катя ведра схватила, за водой побежала. В деревне на нее с опаской посматривали, кланялись сдержанно. Одна только Фрося Красавина, что с полными ведрами навстречу двигалась, нисколько не смутилась злобного взгляда бывшей заключенной, остановилась. - С возвращением, Катерина! Быстро ты свой срок отмотала, я и соскучиться не успела. - Ну, теперь твоя очередь, на нары, Ефросинья. - А я колхозное добро за пазуху не прячу. Катя не выдержала, да и замахнулась коромыслом на нее. Фрося отшатнулась, оступилась, равновесие нарушилось, грохнулась красавица в пыль дорожную вместе с ведрами, и оказалась в луже, от обиды чуть не разревелась. А Катя рассмеялась от души. - Ах ты, Катька-дура чокнутая! Смелая стала?! Ну, конечно, у нее такой покровитель! Сам Платон Дубровский ее привез! А что Степку не ждешь уже, замену нашла?! - А ну, брысь! Сейчас морду твою покорябаю! – снова коромыслом пригрозила Катя. Фрося всерьез испугалась, что от уголовницы ожидать? Резво на ноги вскочила и поскакала вдоль по улице с пустыми ведрами, в юбке мокрой и грязной. «Вот разговоров будет по деревне. Скажут, Катька с зоны вернулась борзая – Фроську коромыслом избила» - усмехнулась Катерина. «А ничего, пусть боятся!» Быстренько выкрутила два ведра воды, на коромысло подцепила, и домой поспешила, печка там топится, нужно ужин приготовить. «Хорошо, Платон продуктов оставил. Вот чего он заботится? А Фроська завидует, дура. Красивая и глупая, никто замуж не берет» - хмыкнула Катя. Дома сварила макароны, поели, хорошо стало, тепло. Дом ожил. Катя с Христей окна и пол помыли, половички похлопали, постелили. Жизнь продолжилась. На следующее утро, Катя в контору явилась к председателю. Фома Фомич справку у нее принял, сам в глаза не смотрит, стыдно, видно, что засадили женщину ни за что. А что делать? Задание райкома партии выполнять надо, бороться, выявлять расхитителей - несунов, вот и выявили двух пришлых баб, их не жалко, а все одно, стыдно. - Ну что же, Екатерина Григорьевна, приступай к работе. Выходи на дойку. Начался новый этап колхозной жизни, Катя старалась, трудодни зарабатывая. Однажды доярка Дарья Дубровская к Кате подошла. Вид у женщины озабоченный. - Деверя моего, Платона, бандиты подстрелили, чуть не убили, ладно, сразу в больничку увезли, живой остался. - Бандиты? - Ну да, говорят какой-то царь Николай его убить хотел – шепотом сообщила Дарья, оглянувшись по сторонам, а Катя вдруг сестру Екатерину – первую вспомнила, как она рассказывала про своего друга Николу Царя. Нехорошо сделалось… Она торопливо перекрестилась. - Жить-то хоть будет? - Сказали, будет. Только из органов уволят, наверное, по здоровью. Свекровь и Ксенофонт говорят, может, и к лучшему, а то опасная работа – вздохнула Дарья – только ты никому не говори, секрет. - Секрет? А мне зачем рассказали? – удивилась Катя. - Ну-у… так… он когда в гости приезжает всегда о тебе спрашивает, вот я и подумала… Катя внимательно на женщину посмотрела. «Что она подумала?», но Дарья только рукой махнула. - Хватит болтать, флягу бери, понесем… К зданию фермы телега прибыла, и доярки потащили фляги с молоком, чтобы их на телегу загрузить. Больше они про Платона не говорили. Неспокойно было на душе у Кати в тот вечер, предчувствие какое-то волновало. Детей спать уложила, села детские вещи штопать, за окном дождь моросит, скоро осень, детей в школу записали, оба в первый класс пойдут. В окно постучали, и Катя вздрогнула, выглянула, увидела женскую фигуру, в плащ закутанную. Катя открыла дверь, женщина вошла в дом, вода стекала с ее плаща, она скинула капюшон с головы. - Здравствуй, сестра. - Катерина? – удивилась хозяйка. - Я. Как видишь, промокла… Переночевать-то пустишь? - Проходи, но как… ты нашла меня? - Вот, ты смешная! А кто говорил, приезжай к нам в деревню? - Говорила, да ты же отказалась. Катя приняла от гостьи плащ, развесила его у печи на просушку. - А сейчас вот, приспичило, спрятаться бы мне, на несколько дней. Царя моего арестовали, как бы и мне под раздачу не попасть – сказала старшая сестра, поправляя свои роскошные черные волосы с проседью. Выглядела она хорошо для своих сорока с хвостиком лет, после колонии она пополнела, посвежела, одежда на ней добротная, саквояж на лавку поставила. Сестры за стол уселись, Екатерина-первая достала из саквояжа пряники. - Детям твоим привезла. Они где? - Спят… Хочешь посмотреть? Дети спали крепко, даже не проснулись при появлении гостьи. - Девочка нашей породы, а парень, видно в отца, белобрысенький – заметила Екатерина старшая шепотом – а ты говорила, трое у тебя. Катя помрачнела. - Умерла младшенькая… - Жаль, прости. Катя чаю травяного заварила. - Так за что твоего Царя посадили? - Покушение на убийство чекиста шьют. - Так это он Платона Дубровского убить хотел? За что? – спросила Катя. - Не убивал он. Он сам на мокруху сроду не ходит. Для этого у него шестерки есть. - Ты же говорила у Царя твоего новая царевна, а сейчас что, вы снова вместе? - Ну да, была у него молодая любовница. Да старая-то любовь не ржавеет… А я ведь встречать тебя приходила, а тебя какой-то мужик ждал и похоже, мусор. Ну я и затихарилась. А он тебя увез. Кто таков? Чего ему от тебя надо? - Это и есть Дубровский, он здесь в Дубравке жил, потом в город уехал. - Вот это дела! Катюха, уж и не знаю, что сказать, кому твой легавый дорогу перешел, но точно, это не мой Никола в него стрелял, но видно, решили на него все повесить … Екатерина первая гостила несколько дней, увидеть других своих родственников она не захотела, а они к Кате и не ходили, потому что она с Савой и с Дуней поссорилась. Катя волновалась, как бы участковый не узнал, что она подругу Царя прячет. Но не прогонять же сестру родную из дома, все-таки сидели вместе… Екатерина с детьми познакомилась, оставила сестре несколько золотых украшений. - Припрячь, на черный день. Это дорогие вещицы, золото всегда в цене… Катя золотые безделушки с волнением приняла. Такие украшения она видела раньше на свекрови своей первой Доротее, да на золовке Аксинье. А у Кати только самое ценное было колечко, что Петр ей на палец одел, и то продать пришлось в голодный год. Исчезла сестра так же неожиданно, как и появилась, ночью возле дома остановилась повозка, и Екатерина, накинув плащ и подхватив саквояж, поцеловала младшую сестру. - Уж не знаю, увидимся ли еще, прощай сестренка… Глава 22. Встреча Получив огнестрельное ранение, Платон лежал в ведомственном госпитале, постепенно шел на поправку. В покушении на него обвиняли террористическую банду Царя Николы. Зачем обычному уголовнику убивать чекистов Платон не понимал, но так видимо было нужно. Пришел в палату начальник Платона – Исай Сергеевич, пышные усы, шрам на лице, короткая стрижка. Принес три ярко – красных яблока. - Как чувствуешь, себя, больной? – спросил начальник бодрым голосом. - Прекрасно. - Ну и хорошо. Только… такое дело. С врачом я говорил, советовался, насчет твоего здоровья. Работать, как прежде ты уже не можешь. После госпиталя в санатории отдохнешь. А потом, не переживай, без дела не останешься. Мы тебя, как положено, проводим, с почестями и прочее… Работу тебе предложат хорошую – парторгом в Сосновскую МТС… Платон изобразил огорчение, но на самом деле, был рад, что, отслужив в органах восемь лет, покинет эту службу, устал, выгорел, разочаровался. «Все, что ни делается, все к лучшему. Так просто не отпустили бы столь «ценного кадра», а по состоянию здоровья, прощайте, товарищи чекисты» - подумал он, провожая начальника. Заглянула свободолюбивая Клара. - Живой? - Как видишь. Как поживаешь, Клара? Слышал новость, Виктор Лысенко к тебе ходит, мой коллега. Клара гневно глазами сверкнула. - Ты же все-равно меня не любишь. А Лысенко замуж зовет – с вызовом произнесла она. - Ну, Лысый – мужчина солидный, опытный, два брака за плечами, и оба удачные – усмехнулся Платон – Совет да любовь. - Тебе все-равно? Вот так… семь лет ходил ко мне… и все-равно? – в глазах слезы блеснули. А ведь не девчонка глупая, женщина взрослая. После райкома комсомола плавно перешла в райком партии, занимала там приличную должность и больше не проповедовала свободную любовь. Теперь это не актуально. Обида на любовника душила ее, за то, что его вполне устраивала такая любовь, свободная, без обязательств. А ей хотелось большего. - Нет, Клара, мне не все-равно… Будь счастлива. Ребенка роди, хоть одного. Лысому, конечно, не надо, а ты, как матерью станешь, изменишься. Смысл жизни появится. Клара рассердилась. - Смысл жизни – классовая борьба! - Клара, ты не на митинге… Спасибо, что навестила. Но мне на процедуры нужно, извини. - Прощай, Платон. Клара стремительно покинула палату. *** Село Сосновка большое, окружено сосновым бором, на пригорке церковь, раньше из всех окрестных деревень в нее народ съезжался. Сейчас кресты и колокол сняты, на дверях вывеска красуется «Изба-читальня», за поворотом сельский совет, как положено красный флаг развевается. Здесь когда-то Платон председателем работал, давно это было, подумал и проехал мимо в контору МТС, чтобы пред очи директора Потапа Ильича предстать. Тот в своем кабинете сидел, и по телефону кого-то ругал. Строгий дядька, в гимнастерке, волосы седые, очки на переносице. Поднял взгляд, в улыбке расплылся. - О! Здорово! Платон! К нам приехал. Рад, очень рад! - Здравствуйте, Потап Ильич. Прибыл, так сказать для прохождения… - Знаю, зачем прибыл! Сейчас у нас работа пойдет, дисциплину вместе наладим. Дел много. Посевная на носу. Но у нас все в порядке. Тракторы готовы в бой трудовой. Но сейчас не об этом, тебе разместиться нужно, отдохнуть с дороги, а завтра работа… Мы тебе дом предоставим, обживайся. Жену не привез с собой? - Никак нет, холост. - Вот незадача, Платон! Ну это дело поправимое. В Сосновке девушек много, выберешь по душе. А сейчас тебя наш завскладом до твоей квартиры проводит, все покажет, если что нужно, со склада выдаст. Пришла заведующая складом. - Устинья? Платон удивился. Устинья Березкина из Дубравки, работает в Сосновской МТС? Она за последние годы успела вступить в партию и сделалась закоренелой старой девой. Ее закадычная подруга Фрося Красавина вышла-таки замуж за конюха Демьяна, и красота ее девичья померкла в одночасье, потому как конюх бил ее нещадно, так, на всякий случай – жена-то красивая, а вдруг изменит с кем. А Устинью Филипповну так никто и не посватал, и потому она активно занималась общественной жизнью… - Здравствуйте, Платон Иванович. Добро пожаловать к нам, в МТС – произнесла Устинья официально – пойдемте, покажу Вам квартиру. - Идемте… Они отправились вдоль по широкой сельской улице. Устинья шагала широко, уверенной походкой, сельчане здоровались с ними, раскланиваясь, а-то, начальство идет. - А вот и Ваш дом – сказала Устинья, вручила ему ключ, они поднялись на крыльцо, Платон открыл дверь, дом не старый, добротный, раньше в нем семья раскулаченных жила. Теплые сени, кухня с русской печью, две жилые комнаты. - Все необходимое здесь имеется. Стол, стулья, кровать, тумбочка, посуда. Все пронумеровано, как положено… Принимайте казенное имущество. Если чего не хватает, обращайтесь, найдем на складе. - Благодарю – учтиво произнес Платон. Устинья загадочно улыбнулась. Платону ее улыбочка не понравилась. Неприятная стала дамочка. Хотя она и раньше такая была в бытность комсомолкой, а сейчас заматерела, закостенела, сразу видно, такой бабе палец в рот не клади, по локоть откусит. Так Платон снова поселился в селе Сосновка, что располагалось в девяти километрах от деревни Дубравка. Началась посевная, и трактора машинно-тракторной станции отправились на место работы – на колхозные поля. Три трактора поехали в колхоз «Красный дуб», Платон вызвался их сопровождать, с матерью повидаться, на собрании по поводу начала посевной выступить с докладом… Улицы деревни наполнены людьми, все высыпали из ворот посмотреть на технический прогресс. «Эко диво, и коней не надо, плуги прицепят, и мигом всю пашню перепашут» - говорили знающие мужики, а босоногие дети, бежали за машинами вприпрыжку. На колхозном собрании Платон рассказывал народу о создании новой машинно-тракторной станции. О достижениях и планах, а сам глазами Катерину искал. Нашел, она сидела на предпоследнем ряду, глаза опустивши. А рядом с нею подружка ее Варвара, та своими глазищами Платона просверливала. - Не могли его бандиты до смерти пристрелить, сколько народу безвинного засадил – шепнула она Катерине. - Грех так говорить, Варя – оборвала ее Катя, Варвара посмотрела на нее внимательно. - Все ясно… - фыркнула она и отвернулась от подруги. *** Христина и Афоня возвращались из школы, обмениваясь впечатлениями, подходил к концу учебный год, одежда для школы у детей чистая, аккуратная, за этим Христя должна следить, на плече у Афони сумка холщевая, там учебники и тетради лежат. Христя первая заметила на улице мужчину, вида необычного, в ватнике, сапогах, худой, седой, но глаза голубые знакомые. - Папка! Это же папка наш… Афоня отца не помнил, он остановился в растерянности, рот открыл, не таким он его представлял. - Христя, дочка, ты что ли? – спросил мужчина. - Я. Ты насовсем вернулся? - Насовсем. Ну что, веди меня домой, дочь. Выросла-то как. А ты, чего стоишь, Афоня? Папу не узнал? - Папа! – наконец сообразил мальчик и кинулся на шею Степану. - Ну вот, сынок. Пошли домой. Мамка-то где? - Мама на работе, на ферме. Мы с Христей к ней по очереди ходим, пока никто не видит, молоко пьем. Но это секрет – выдал страшную тайну Афоня. - Зато у нас козочка есть маленькая, мама сказала, как она вырастет, так нам козье молоко давать будет, оно полезное – рассказала новость Христя. - Это хорошо – произнес Степан, войдя в родной дом, осмотрелся, достал из своего мешка кулечек, а в нем три леденца – петушки на палочке. У детей глаза засверкали. Христя и Афоня получили удивительную вкуснятину. - А где маленькая сестренка? – спросил Степан. Христина глаза опустила, а Афоня тут же доложил: - Так Аришка, она на небушко ушла, они там с бабой Машей живут. Афоня сообщил эту новость спокойно, облизывая петушок, не обращая внимания, как вытянулось лицо у Степана. Отец перевел взгляд на девочку, та вздохнула. - Так что, бабушка Маша… - Умерли они, папа, сначала баба Маша, а потом и сестренка Ариша… Но мама сказала, что как ты вернешься, все хорошо у нас будет. - Ждала меня… мама-то? – спросил Степан, а сам на лавку сел, новость о смерти Марии Федоровны сразила его наповал. - А как же… Дверь резко распахнулась, и Екатерина, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, влетела в дом и резко остановилась, прислонившись к косяку. - Степа… вернулся. - Катя. Он поднялся с лавки, шагнул навстречу, Катя, оторвавшись от косяка, на ватных ногах, приблизилась к нему и упала в объятия мужа, беззвучно заплакала. - Мама, ты чего плачешь-то? – спросил Афоня - Радоваться надо, папка вернулся. - Это от радости я… - пробормотала Катя. Глава 23. Осеннее обострение Пять лет ждала Катя счастья, вот вернется любимый муж и заживут они, как раньше дружно и счастливо, будут работать вдвоем и деток поднимать. Да только мечты мечтами, а реальность совсем другая получилась. Вернулся Степан другим человеком, сломленным, больным - подхватил туберкулез. Болезнь изводила его, а он изводил жену придирками и упреками, ревностью. Выпивать начал. - И где же ты, женушка шлялась? Скажи, на милость? – спросил он ехидно, как только Катя порог дома переступила. - Степа, не шлялась я, к фельдшеру ходила. Вот направление для тебя взяла в тубдиспансер. Фельдшер говорит, пролечиться тебе надобно. Она показала Степану документ, который выпросила в Сосновской больнице для мужа. - Да что ты говоришь. Дай-ка посмотреть – Степа взял бумажку с печатью – в больничку меня сдать решила? А вот фиг тебе. Он демонстративно порвал направление на мелкие клочки. Катя чуть не расплакалась. Она за этой бумагой девять километров туда пешком шла и обратно столько же, да еще фельдшера упрашивала. - Степа! Что ты делаешь-то! Тебе лечиться же надо… - Это не лечится, Катька, дура ты, я все-равно сдохну, а ты в Сосновку ходила, чтобы с полюбовником своим встретиться, я ведь все про тебя знаю… - Нет у меня полюбовников, Степа. - А то я не знаю. Про Дубровского. Он же тебя посадил, Катька, а ты с ним же и шуры-муры крутишь! Все вы, бабы, одинаковы! Катя опомниться не успела, как Степан подскочил к ней и руками в шею вцепился, намереваясь задушить, запах спиртного исходил от него. Глаза кровью налились. Катя перепугалась. - Степушка, не надо… Еще немного и задушил бы в порыве ревности, да закашлялся вдруг, ослабла хватка, и вырвалась Катя, на улицу убежала, без мужа тяжело было жить, а с мужем совсем жизни не стало. «Так и убьет ненароком, а в деревне скажут, муж гулящую бабу задушил, заслужила, значит» - думала Катя, а сама брела по улице, сдерживая рыдания. Пожаловаться пришла к Дуне. Как ни обижалась она на няньку из-за детей, а помириться пришлось, а куда деваться – родная сестра. Да и мать с нею живет. - Что, опять Степан разбушевался? – спросила Дуня. - Чуть не придушил… Я в Сосновку ходила, направление ему в район взяла, полдня потратила, а он порвал бумагу-то. - Вот дурак дураком! Там говорят в диспансере-то кормят хорошо. - Так и я о том же, пролечился бы. А он одно свое, хочешь меня в больницу сдать, а сама к любовнику! Придумать же такое… до любовников мне, ага. Катя утирала слезы, Дуня головой качала, мать вздыхала на скамейке. - Что за несчастье на нас напало. - Раньше он разве такой был, Степа-то. Всегда веселый, не пьянствовал, такой мужик хороший. А сейчас, как бес в него вселился. Не соображает, что делает. Завтра проспится, прощения просить будет. Жалко мне его – говорила Катя. - Пока ты его жалеешь, прибьет тебя, и дети осиротеют – буркнула Дуня. - А что ей делать? Муж все-таки. Надо жить, терпеть – посоветовала мать. - А я что, терплю. Христю с Афоней жалко. Болезнь-то заразная… Может, они у вас, здесь поживут, а? – спросила Катя у сестры. - Пусть живут. Только Степка рассердится, что детей к нам сплавила. - А мы что-нибудь придумаем… скажу захворали вы с мамой, и дети помогают по хозяйству – тут же придумала Катя, что мужу соврать. Решила детей к Дуне поселить на время. А сама вернулась домой. Степан спал… Осенью обострение началось, совсем плохо стало Степану, и фельдшер отправил его в район. Из больницы он уже живым не вернулся. Похоронили Степана Кожемяку, почти вся деревня пришла, все кто помнил его молодым и здоровым, сокрушались, жалко мужика. Катя горько плакала, снова облачившись в черный платок, а Дуня произнесла: - Ну вот, отмаялся, Степан-Кожемяка. Пусть земля ему будет пухом. Дети, притихшие, держались друг за дружку, слезы тихонько утирали. Только подумали, папка к ним вернулся, и жить будут замечательно, а и он на небо ушел, оставил их… *** Наступила зима, замело все тропинки, разрисовал мороз замысловатыми узорами оконные стекла. Катя сидела на лавке, вязала. Дети за столом расположились, уроки учили. - Мама, а папка на небе? – спросил Афоня. - Да. - А учитель сказал, никого там нет. На небе только облака, солнце, звезды и луна. И бога нет. Катя растерялась. Оспаривать авторитет учителя было строго воспрещено, на родительском собрании так сказали. - Ну, он учитель, ему виднее. Только мне мой тятя, так рассказывал, про небо, про бога. Но это ведь когда было, еще до революции. Наверно, поменялось там все… на небе-то. В дверь постучали, и на порог ввалилась почтальонка Степанида, вся в снегу. - Здорово, Слободцевы! Ох и метет на улице-то, а я вот пришла, письмо вам тащу, из Сибирска. От родни, что ли? - Здравствуйте, Степанида Матвеевна. Кто же еще нам напишет? Родня, брат. Давайте письмо. Степанида, порывшись в сумке, извлекла письмо, вручила хозяйке. Дети оживились, какое событие! Письмо! Бросили свои домашние задания и мать окружили. Почтальонка поспешила дальше. - Ну что там, мама? Катя осторожно надорвала конверт, извлекла письмо и фотокарточку. - Смотрите, это ваш дядя Рома. Красивый какой, солдат – залюбовалась Катя на изображение своего младшего брата. Афоня его совсем не помнил, маленьким был, когда он уехал с Кузьмой неведомо куда. А Христя помнила. - Что же не приедет он к нам в гости? – спросила Христя. - Так далеко же, и в армии он. Села читать письмо, по слогам. Христя предложила: - Давай я прочитаю. - Читай… Брат сообщал, что в армии он отслужил, а сейчас на завод устроился. «В городе-то жизнь совсем другая, не то, что в деревне. Тут и кино, и магазины, по улицам машины ездят. Я в общаге поселился, работаю, в заводской столовой питаюсь. А после смены – делай что хочешь! Мне нравится. Кузьма в пригородном поселке живет и в лесничестве работает конюхом, Аглая тоже там техничкой, жизнью довольны. А племяшка наша Нюра выросла, невеста, замуж собралась, жених у ней дюже грамотный, училище закончил, культурный такой. Правда, Кузьме он не шибко глянется, но говорит, куда деваться, такого жениха Бог послал… А как вы там поживаете? Как у мамы здоровье, как Дуня и Сава, все ли живы, здоровы? Детям твоим Христе и Афоне привет. Приезжайте к нам, у нас тут хорошо…» - Мама, а поехали в Сибирск – предложил Афоня – там хорошо! - Там хорошо, где нас нет – ответила Катя. - Как это? - Так это, уроки учите – приказала она детям, а сама письмо взяла и фотокарточку рассматривала. «Братка-то вырос, двадцать четыре года уже. Время как бежит, давно ли на загорбке его катала маленького, а он уж вон какой мужик. И Нюрка замуж собралась… Вот бы увидеть их. А лучше уехать в город тот и жить, как люди. Как Катерина-первая рассказывала, ты, говорила она, Катька жизни-то и не видела настоящей в деревне своей в грязи да в навозе» Подумала так Катя, да и загрустила. «Куда поедешь? Как? Без документов. Все бумаги в конторе, в железном ящике хранятся. Фома Фомич ни за что из колхоза не выпустит. Кто работать-то будет?.. Надо письмо маме с Дуней почитать и фотку показать, вот удивятся, какой Ромка стал» Дуня и Матрена долго портрет разглядывали. Потом Катя сказала: - Надо было и мне с Кузьмой тогда ехать, сейчас может, жили бы как люди… А сейчас из колхоза не выбраться. На что Дуня фыркнула: - Чо это не выбраться-то? Было бы желание, а возможность найдется! Тебе ли, Катька, горевать? - Это ты о чем? Какая возможность? - Да взять того же Платона Дубровского. Пойди к нему, скажи, хочу в МТС работать. Он тебе это мигом устроит. - Не поняла. МТС тут при чем? - Вот балда! Фома Фомич Платону отказать не посмеет, документы твои отдаст. Устроишься в МТС, это же государственная контора, поработаешь немного, да и уволишься, а там езжай куда хочешь! Катя призадумалась. «Как все просто у Дуни выходит» - Нет, к Дубровскому не пойду, еще чего… Там в МТСе своих работников полно, все сосновские туда рвутся – произнесла Катя – я-то им зачем? - А затем, что Платону ты глянешься. Он тебе не откажет. Там и зарплата хорошая, не наши палко-трудо-дни. Ты подумай, я тебе дело советую. Поговори с Дубровским, чай, не переломишься. - Да ну… нет, не пойду я к нему! Еще чего не хватало! И так народ про меня болтает всякое, да и Степан меня ревновал к Дубровскому… Нет. - Ну а чего тебе терять-то? Ты уже два раза вдова. Болтают и пусть завидуют. Дубровский в МТС большой начальник. Ну, конечно, замуж он тебя не возьмет. Кто он, и кто ты? А на работу, думаю, примет… А там уволишься, уедешь, и поминай как звали – рассуждала Дуня. - Ты так говоришь, словно избавиться от меня хочешь. Мешаю тебе что ли? - Дура ты, Катька… Не хочешь Дубровскому кланяться, дело твое, сиди тут в «Красном дубе», паши, как лошадь, а тебя же еще и попрекать будут, что зэчка ты… Вон Степанида Хребтова устроилась на почту, и в ус не дует, госслужащая, зарплату получает деньгами, а не палочками. А все потому, что ее родственник в районной почте пост какой-то занимает, вот и пристроил Степаниду… А у нас таких сродственников нету, никто не поможет. Катерина вздохнула: да никто не поможет, не подскажет, как правильно. Раньше Кузьма командовал, а сейчас своим умом надо думать, что делать, как быть? Совет Дуни из головы не выходил, и она эту мысль прокручивала и так и этак, но пойти к Платону с такой просьбой ей было стыдно. А Дуня, между тем, новостью поделилась: - А ко мне Клим Красавин посватался, воот… - Это, который Фроськин старший брат, вдовец? – удивилась Катя – и ты пойдешь за него? - А что? Пойду, конечно, дай Бог не раздумает. Катерина плечами пожала, не нравился ей Клим, вредный мужик, неприятный. Недавно овдовел. - Дети у него уже выросли, мешать не будут. Так, что, считай, удача ко мне повернулась… «Ну-ну, удача. Скупердяй этот Клим. Но очень уж Дуняхе замуж охота, пусть идет» - подумала Катя. Глава 24. Паспорт Кабинет у Платона отдельный, в нем он сидит за большим дубовым столом. У него даже есть телефонный аппарат. На стене, как полагается портрет Сталина. Платон работает – пишет отчет о проделанной работе. Тракторные бригады успешно начали посевную компанию. Под звуки торжественных маршей техника, украшенная кумачами, двигалась по широкой сельской улице, как на параде. Естественно, был митинг, выступления, поздравления. Все это нужно было отразить в отчете. А потом Первомайская демонстрация, в селе этот праздник широко отмечался, соответственно, крупное предприятие, коим являлась Машинно-тракторная станция принимало активное участие, все работники, не занятые в полях, присутствовали на параде, 100% явка… Платон спешил, сегодня совещание в райкоме партии. Лошадь, запряженная в тарантас, наготове. Некстати заявилась в кабинет бесцеремонная Устинья. - Платон Иванович! У меня не хватает Карла Маркса! Дубровский посмотрел на нее недоуменно. - Ну, транспаранты после Первомая, к Вам в кабинет составили, а потом на склад принесли. Так вот, все портреты вождей на месте, а Маркса нет! – воскликнула Устинья. Платон хотел было сострить, ну загулял, значит, Карл, но нельзя такое говорить. - Посмотри за шкафом – проговорил Платон, продолжая свою писательскую деятельность. Устинья полезла за шкаф. - Вот он, портрет! Нашелся! Что же это Вы, Платон Иванович, Маркса за шкаф задвинули? – проворчала она. Платон посмотрел на нее строго. - Ты, Устинья говори да не заговаривайся. Задвигать основоположника марксизма-ленинизма не в моих правилах. - Извините, Платон Иванович – произнесла Устинья, вытирая пыль с портрета Карла Маркса. Он пригодится на ноябрьскую демонстрацию. В дверь робко постучали, и Платон поспешно ответил: - Да-да, входите… Ему хотелось, чтобы Устинья поскорее убралась из его кабинета, она его раздражала. На пороге возникла Екатерина. В глазах Дубровского промелькнуло радостное удивление. - Здравствуйте. - Здорово, уголовница, зачем пришла? – спросила Устинья. - Дело у меня к товарищу Дубровскому, а не к тебе, – Катя вздернула нос кверху, посмотрела на Устинью сердито. - Устинья Филипповна, забирайте портрет и идите на свое рабочее место – строго сказал Платон, сдвинув брови. Устинья еще раз смерила Катю презрительным взглядом, покинула помещение вместе с Марксом. - Здравствуй, Катя, проходи, присаживайся – строгий тон сменился на приветливый. Платон поднялся со стула, прошел к дверям, выглянул в коридор, убедившись, что любопытная Устинья ушла, снова обратился к Кате: - Вот это удача, я все думал к тебе наведаться, да повода найти не мог. А ты сама пришла. - Не надо ко мне наведываться. Я по делу пришла. Насчет работы. Вы ведь, Платон Иванович, начальник тут большой – она окинула взором кабинет, и даже на портрете Сталина задержалась. - Ну да, не маленький. Так ты, что же хочешь к нам в МТС устроиться? Кем интересно? Катя растерялась, кем? - Да я никакой работы не боюсь… - Скажи честно… надоело в колхозе за трудодни работать? Хочешь сбежать из «Красного дуба»? Катя голову опустила, ну вот, разгадал Дубровский ее хитроумный план. - Да я все понимаю, Катюша. И не осуждаю тебя, наоборот, ты все правильно решила. Здесь в Сосновке жизнь совсем другая, кипит. У тебя дети, что они в Дубравке видят? Ничего. А здесь у нас школа новая, семилетка. Дом культуры строится, к осени сдадут. Больница, магазин. Скоро тут как в городе будет, дай срок. Ну а МТС – учреждение серьезное… Она посмотрела на него с надеждой, вроде как не ругает за то, что из «Красного дуба» сбежать захотела. А то, что Сосновка живет гораздо лучше, чем отсталая Дубравка, про это все знают. - Я, конечно, не могу сразу тебе работу пообещать, но… я постараюсь, с директором надо переговорить опять же. - Так я понимаю, что не сразу – Катя головой мотнула. - Вот и хорошо, что понятливая – улыбнулся Платон – а у меня, Катюша, еще лучше идея есть, как тебя из колхоза забрать. - Как? - А выходи за меня замуж, переезжай в Сосновку, дом у меня большой. Места хватит и тебе и детям. Как ты на это смотришь? Катя вспыхнула, рассердилась. - Знаете, что, Платон Иванович. Я к Вам насчет работы пришла, а не замуж напрашиваться. И так всякое про меня говорят… Вы еще тут с шуточками. - Какие шутки, Катя… Пронзительно зазвенел телефон, Платон и Катя от неожиданности вздрогнули оба. Платон снял трубку, райком партии на проводе. - Слушаю, Дубровский… Катя поспешно удалилась из кабинета парторга, сердце усиленно колотилось. «Так и знала, что он что-то подобное ляпнет. Зачем пришла?». Долго думала, колебалась, но мысль покинуть колхоз и уехать в город к братьям Кузьме и Роману не оставляла ее. Они же устроились, работают. И она бы смогла, продала бы золотые безделушки, что хранила в укромном месте, на первое время хватило бы деньжат, а потом заработала бы на жизнь. Выйти замуж за Дубровского в планы не входило. «Хватит, два раза там была. Да чтобы парторг на простой колхознице женился, которая судимая была, вот уж глупость. А тут еще Устинья-злыдня встретилась, сейчас всем разболтает, что я к Платону приходила… Эх, семь бед – один ответ» Так думала Катя, топая по дороге, ведущей в Дубравку. Шагала быстро. Но кони двигаются быстрее, и через некоторое время тарантас Дубровского настиг ее. Платон резко затормозил, и лошадь остановилась. - Катерина, ты чего убежала? Не договорили ведь, садись, подвезу! - Спасибо, пешком постою – буркнула Катя и продолжила свой путь. - Кать, далеко ж идти, а мне все-равно по пути, в район еду, Садись, не глупи. Платон был настойчив в своем желании подвести ее до дома, и Катя сдалась, забралась в тарантас, все-таки ехать в повозке, гораздо легче, чем пешком по пыльной дороге топать. - Послушай, Кать, если тебе не понравилось мое предложение, извини, оставим пока эту тему. Катя промолчала, Платон посмотрел на нее через плечо, подумал: «Не стоит форсировать события». Лошадь ускорила свой бег, с пригорка виднелась уже деревенька. Ехали молча, каждый думал о своем. Катя размышляла: «Зачем я понадобилась Платону? И что мне теперь с этим делать?». Дубровский думал: «Наверно, это выглядит глупо, но именно Катюшка мне и нужна. Столько лет искал похожую на нее, но видно, не там искал» Возле Катиного дома тарантас остановился, и Катя поблагодарила извозчика. - Спасибо, Платон Иванович. - Не за что, Катюша, обращайся. Чем смогу помогу. Тарантас уехал дальше, а Катя вошла в дом, устало опустилась на лавку. Дети еще не вернулись из школы, нужно было что-то приготовить на обед. «А в Сосновской школе детей бесплатными обедами кормят» - подумала Катя, так говорила Дуня. Недавно Евдокия стала работать в колхозной столовой, во время полевых работ выезжала на телеге кормить работников. Сейчас она была замужней женщиной, ее муж Клим оставил свой дом младшему сыну и перешел в пятистенок к Дуне. Катя очнулась от своих раздумий, потому что в доме появилась Евдокия, не удержалась заехала по пути в поле, к сестре. - Катька, ну что, говорила с Дубровским? - Говорила – ответила Катя неохотно. - Ну и? Что сказал-то? - Замуж позвал. - Ух ты!!! Согласилась? - Нет. Какой замуж? У меня дети. А он… на что ему это, посмеялся надо мной только. - Ну ты даешь, Катька! Платон не молод, а ни жены, ни детей, почему? Мужик при должности, любая бы пошла за него, а он тебя зовет… Выходи! Глядишь, еще и ребеночка ему родишь. - Да ну тебя, Дуняха. Рожай сама, а с меня хватит. - Рано ты отказываешься, мама тебя в тридцать родила, а Ромку в тридцать пять. Какие наши годы! Я и то собираюсь – Евдокия хитро усмехнулась и живот погладила. Катя глаза округлила. - Да ты что, Дуняха! Беременна? - Ага… Ну ладно, некогда болтать, там трактористы ждут, жрать хотят – спохватилась повариха и побежала на улицу. Кляча стояла, привязанная к забору, ждала. Дуня отвязала ее и погнала в поле… *** Шли дни, заканчивался учебный год. Дети мечтали о каникулах. Ничего не происходило в жизни Кати, она подумала, что зря ходила к Дубровскому, ничего он для нее делать не будет. Правда, Дарья Дубровская была с Катей очень приветлива, даже сказала однажды: - Ты бы, Катя, в гости к нам заглянула. Посидели бы, почаевничали… «С чего бы это? Какие мы подруги!» - подумала Катя и ответила: - Да я бы с радостью, да дел по дому много, ну ничего не успеваю. - Ну так уж ничего. У тебя дочь – помощница выросла. - Да, дочь у меня хорошая, помогает. Из школы приходит, козу пасет, а вечером уроки учить надо. Я-то им не помощница с уроками, малограмотная же… Христе двенадцатый год пошел, она уже ростом маму догоняла, глядя на нее, Катя думала: «Нет, не в нашу она породу, на Богатиковых похожа, на золовку бывшую Аксинью, та красавица была» Неожиданно ее председатель колхоза вызвал. Разволновалась Катерина, чего бы это ему нужно? Фома Фомич выглядел напряженным. - Что же ты, Екатерина Григорьевна, даже не предупредила, что в жизни твоей такие изменения намечаются. Я, конечно, догадывался, слухи-то давно ходят… Катя не совсем понимала, о чем он, о каких изменениях, поэтому молчала. - Но, как я могу помешать тебе личную жизнь устраивать, двое деток подрастают, им отец нужен. А товарищ Дубровский может им пример достойный показать… Короче, вот твои документы, забирай. Жалко мне такую работницу, но препятствовать МТС не буду. Денежный расчет в бухгалтерии получишь. А в натуре попозже тебе доставим. Катя, ушам своим не веря, приняла документы. - Спасибо, Фома Фомич. - Удачи, Екатерина, привет Платону Ивановичу. Вот так, свободна, Екатерина Григорьевна. Она держала в руках свой паспорт и глазам своим не верила. Она человек с паспортом, да еще и деньги получила приличные. Теперь поезжай куда хочешь, пусть дети учебный год закончат и можно ехать, решила она. «Интересно, что Платон наговорил про меня Фомичу?» Глава 25. Поездка в город Утром Катя, как обычно рано встала, и с удивлением сообразила, что на дойку бежать не надо. Дети крепко спали, еще бы им не спать, вечером набегались, а в школу не нужно, потому как воскресенье. Катя занялась делами домашними, козу Дерезу подоила, вышла из сарая с молоком, а возле ворот тарантас остановился, Платон приехал. - Доброе утро, Катерина! Молоком угостишь? - Здравствуйте, Платон Иванович, а я Вас не ждала. - Не ждала, а я приехал. В дом-то пустишь? - Дети спят. Разбудите. - Ну ладно, поговорим здесь – сказал он и уселся на высокое, чисто вымытое крыльцо. - Из колхоза ты уволилась. Милости просим завтра к нам, в МТС, я договорился. Уборщицей в гаражи. Извини, должности замдиректора предложить не можем. Но пока так. А дальше посмотрим. - Завтра? - Ну да, в понедельник тебя кадровик ждет… Катя растерялась. - Ты, что же, Катерина, недовольна? Сама же просилась к нам на работу, а тут что-то сникла – заметил Платон, ухмыляясь. - Да, нет, довольна я. Спасибо Вам, Платон Иванович. - Пожалуйста. Так что молока я не получу? Хоть каплю. - Сейчас в кружку налью. Подождите – сказала Катя и мимо него в дом прошмыгнула. - Мама, а кто к нам пришел? И почему, ты не на работе? – спросила Христя, потягиваясь. Катя процедила молоко, в кружку налила. - Я же говорила вчера, что уволилась, чем ты слушала? Садись, поешь… Услышав волшебное слово «поешь», проснулся и Афоня, бегом к столу. Катя на крыльцо с кружкой вышла. Платон все также на ступеньке сидел, ждал. - Вот, пожалуйста, угощайтесь. Дубровский попробовал молоко, глаза закатил от удовольствия. - Вкусное молоко. Спасибо, Катя. - А то, наша коза Дереза хорошее молоко дает – похвалилась Катерина. - А что, детишки твои проснулись? Сегодня воскресенье, хочу вас в город позвать. Качели-карусели. Поедем? - Некогда мне каруселиться. Что Вы придумываете такое? – буркнула Катя. - Я хочу на карусели! – раздался голос Афони, подслушать успел. - Вот видишь, Катя, молодой человек желает развлечься – заметил Платон – Здорово, Афанасий! Платон протянул мальчику свою ладонь, тот пожал его руку своей ладошкой. - Зачем ты подслушивал, Афоня? – строго спросила Катя. - Я не подслушивал. Просто вышел посмотреть, кто пришел – пробормотал Афоня, пригладив непослушные вихры. - А я не пришел, я на тарантасе приехал. Ты же хочешь прокатиться? - Хочу!!! – обрадовался Афоня – мама, поедем в город, пожалуйста! Катя недовольно губы поджала. «Вот хитрый жук, Дубровский! А с другой стороны, что дети видят? Козу пасти, да по лужам бегать – вот и все развлечения». Она вспомнила, как в детстве отец возил их с Савой на ярмарку в соседнее село, купил игрушки, вкуснятины всякой. Там тоже были карусели, а еще кукольный театр. Эти воспоминания были самыми яркими пятнами прошлого. - Соглашайся, Катя, порадуй детей. Катя посмотрела в голубые просящие глаза Афанасия, потом на Платона. - Ладно. Согласна. - Ура!!! - Тогда одевайтесь, и поедем. А я вас здесь подожду – сказал Платон. Пока Катерина и дети наряжались в одежду на выход, Платон сидел на крыльце и курил. «Никуда ты от меня, Катюша, не денешься. Главное, с детьми подружиться» - думал он. Резвый конь скакал по тракту ведущему в город. Афоня сидел рядом с Платоном, тот объяснял ему, как правильно управлять лошадью. А Христя прижималась к матери, и была грустна. - Ты что, не хочешь в город? – спросила Катя тихо. - А вы нас там не оставите? Катя на дочь удивленно посмотрела. - Нет. Вечером домой вернемся. - Правда? – прошептала дочь. - Ты чего, Христя. Чего испугалась-то, дуреха. Христина помнила события двухгодичной давности. Дядя Сава и тетя Дуня увезли их в город и у магазина оставили, сказали ждать, скоро их заберут. И Христя стояла на морозе прижимая к себе Аришку, а Афоня ныл, что он замерз и есть хочет. Потом пришли люди с повязками на руках и увели их в милицию, потом был спецприемник, и наконец, детдом, где их налысо побрили и разделили: Аришку в младшую группу определили, а их с Афоней - в среднюю… И сейчас их повезли в город, зачем? «А вдруг мама выйдет замуж за этого дядю Платона, а ему чужие дети не нужны и нас опять сдадут в детдом» - размышляла Христя… Парк культуры и отдыха встречал их бодрой музыкой, что издавала радио-тарелка. Вход в парк – арка. Христя с любопытством озиралась по сторонам и крепко держалась за материнскую руку. Афоня спешил за Платоном, который уверенно двигался среди праздно гуляющих по парку людей. Много детей бегали по дорожкам, вдоль которых стояли аккуратно подстриженные кусты. Платон купил детям сладкие леденцы на палочках и отвел к качелям. Качели представляли собой разноцветные лодочки на железных прутьях. Лодочки высоко над землей поднимались. Афоня потянул Христю за руку. - Пойдем качаться, Христя! Катя заволновалась. - Высоко не раскачивайся, Афоня. Я боюсь, упадете. Дети качались на красной лодочке, и даже робкая Христя развеселилась. А Катя и Платон на лавочку присели, квасу выпили. - Я вот, что думаю, Катя, работать в Сосновке, а жить в Дубравке неудобно тебе будет. Далеко ходить… Переезжай ко мне. - Платон Иванович, Вы опять за свое. Замуж я не собираюсь – заявила Катя. - Ну, так я не про замуж. Будем считать, я тебе комнату сдаю. У меня ведь дом большой, но пустой. Большую комнату тебе и детям предоставлю, а сам в маленькой. Да я и дома мало бываю, все на работе, или в райком вызывают, командировки опять же… А ты бы за домом присматривала. - А… поняла. Прислугу себе ищете – хмыкнула Катя. - Ну, понимай, как знаешь – пожал плечами Платон. - Я подумаю. «Уже кое-что» - промелькнула мысль у Платона, и он слегка ухмыльнулся. Дети прибежали, растрепались, разгорячились. - А там карусели! С лошадками! Можно?! – спросил Афоня. Катя пригладила лохматые волосы Христи. - А головы у вас не кружатся? - Нет, не кружатся! – отчитался Афоня. - Тогда идемте к каруселям, молодежь! – скомандовал Платон и их компания направилась в сторону каруселей с металлическими лошадьми, которые ездили по кругу. - Товарищ Дубровский! Какая встреча. А Вам идет роль главы семейства – раздался насмешливый голос и перед ними возникла Клара. Полосатая кофточка на шнуровке, прямая юбка чуть ниже колен, туфли на каблуке и белые носочки. Она уже не носила, как раньше красную косынку, зато в руках она держала красную папку. - Здравствуйте, товарищ Клара. Познакомьтесь, это моя Екатерина и дети Христина и Афанасий. - Очень приятно, познакомиться – сказала Клара, осмотрев Катю с ног до головы. Катя почувствовала себя такой примитивной, только лаптей не хватает. Тут такая дамочка в носочках белых, волосы подстрижены, и на Платона лукаво посматривает. - Мы вот отдохнуть приехали. А Вы, Клара, почему в одиночестве гуляете, без мужа? – поинтересовался Платон. - Я не гуляю, товарищ Дубровский, я здесь по делу. В кинотеатре доклад читать иду… А потом, кстати, фильм будет «Чапаев». Рекомендую. - Понятно. Ну привет передавайте Виктору. А нам на карусели нужно. До свидания. - До свидания. Приятного отдыха… Клара, постукивая каблуками, направилась дальше по дорожке. Катя смотрела ей вслед, впитывая образ холеной дамочки. «Интересно, где такие кофты продают?» А Платон, тем временем, купил билет, усадил детей по лошадкам. И карусель снова закрутилась под веселую музыку. - О чем задумалась, Катюша? - спросил он. - А кто эта Клара такая? - Она в райкоме партии работает. Важная птица. А что? - Да ничего… Где она одежду берет такую? - Ах это! Тоже хочешь прибарахлиться? Так это нам на «толкучку» нужно. Но сегодня не успеем. В другой раз съездим, если хочешь. - Ничего я не хочу – фыркнула Катя – если я так наряжусь, меня в деревне куры засмеют. - Тебя так волнует мнение куриц? – улыбнулся Платон. Дети вернулись с карусели, и Афоня сказал, что проголодался. Катя поглядела на сына осуждающе. - Значит, идем в «Чайную». Подкрепимся. За мной – сказал Платон и дети побежали за ним, Катя замыкала шествие. Расположившись за столом, накрытом клетчатой скатертью, они выпили по кружке сладкого чая с маковыми кренделями. Дети были довольны, Катя тоже чувствовала себя, как в сказку попала, правда волновалась, как там дома коза Дереза? - А мы пойдем кино смотреть? Та тетя сказала, что «Чапаева» будут показывать - сказал Афоня, уплетая за обе щеки. - Ну, это как мама скажет – ответил Платон. Кино дети видели один раз, в конторе колхозной, целая толпа собралась, и они из-за голов пытались разглядеть, как по экрану черно-белые фигуры движутся, а люди смеялись, зачитывая титры. - Согласна. Только потом сразу домой – сказала Катя, дети обрадовались. Летний кинотеатр был полон, но места для трех зрителей нашлись, а Афоня сидел на коленях то у матери, то у Платона. Фильм смотрели, затаив дыхание. В конце впечатлительная Христя плакала. - В следующий раз комедию смотреть будем – сказал Платон – там не заплачешь, смешно будет. Катя подумала: «Опять это, в следующий раз? Приручает…» Прикупив продуктов в городе, загрузились в тарантас, и поехали обратно в Дубравку. Дети устали, и прислонившись к матери, уснули, положив головы на ее плечи. Вернулись затемно, конь остановился у Катиного дома. Платон помог сонным детям выбраться из тарантаса, вручил Кате сумку с продуктами. - Я сегодня, у родственников переночую, а завтра с утра заеду за тобой, в Сосновку поедем. Спокойной ночи! Из сарая доносилось жалобное блеяние козы. Катя поспешила к ней, накормить, подоить. Соскучилась Дереза по хозяевам. - Мам, а дядя Платон нашим папкой будет? – спросил Афоня. - Папка у тебя – Степан, царство небесное. Похоже, Афоня готов уже признать Платона отцом. - А правда, мама, ты за него замуж выйдешь? – тихо произнесла Христя. Она, в отличие от Афони дяде Платону не доверяла. - Не знаю, дети, ох. Не знаю… Глава 26. Любопытная Варвара Платон – мужчина целеустремленный. С того дня, как Катя обратилась к нему по поводу устройства на работу, он активизировался. Понял, он хочет семью. И хотя вокруг много было женщин, готовых на все, его интересовала Катя, которая сказала, что к замужеству не стремится. «И чем это я плох? Все еще из-за религиозных убеждений? Брат Кузьма не велит? Но ничего, она может говорить все, что угодно. Да только в Дубравке и в Сосновке все в курсе, что парторг на Катерине Слободцевой женится. А против мнения общества никто не устоит» Он спросил разрешения у директора на реконструкцию своего казенного жилья. - Не иначе жениться решил, Платон! Дело хорошее. Не гоже партийному человеку в холостяках ходить. Семья – это же ячейка общества… Вспомнив свои строительные навыки, привез стройматериал, сделал из теплых сеней еще одну жилую комнату, пристроил застекленную веранду. «Рано или поздно, Катюшка с ребятишками переедет в этот дом, и заживем» - размышлял Платон. И она согласилась. Поняла, что трудно каждый день по девять километров туда-сюда наматывать. Платон приехал за ней на грузовике, чем порадовал Афанасия. Погрузили ее «богатства» в кузов. Христя держала козу на веревочке, а Афоня – кошку на руках. Так они и приехали в свой новый дом. Козу в сарай определили, кошку в дом запустили. Расставили нехитрое имущество в большой комнате, что отвел им Платон. - Вот здесь и располагайтесь… Я вам мешать не буду – заявил Платон, больше он не поднимал вопрос о женитьбе. Но кто поверит, что живут они, как соседи: в общей комнате они собирались вечерами, чтобы поговорить, обсудить новости. На кухне Катя и Христя еду готовили, а что? Он обеспечивает продуктами, они готовят, он предоставил им жилье, они следят за порядком. Все по-честному. Так думала Катя, но ведь людям не докажешь, да и зачем, пусть говорят, что хотят… На новой работе ее приняли хорошо. Только Устинья в первый же день навредить хотела: выдала со склада рабочий халат, в который Катя трижды могла бы завернуться и по длине до пола. - Устинья! Я территорию подолом мести должна что ли? - А у меня других размеров нету. Я не виновата, что ты недомерок – высказалась Устинья, поглядывая на Катю сверху вниз. - А я не виновата, что ты недоумок, Устинья! - Не с того начинаешь, Катерина, не успела устроиться, а уже скандалишь. Вылетишь отсюда, как пробка! И товарищ парторг не поможет! – пригрозила Устинья. - Что за шум, а драки нет? – появление директора прервало их разговор. Злобный оскал Устинья переменила на приветливую улыбку. - Доброе утро, Потап Ильич. Вот инвентарь для работы выдаю новенькой, и спецовку. Директор глянул на Катю, и расхохотался. - Во что это ты ее нарядила, Устинья?! Как она в таком прикиде работать будет? Спустя рукава? - Рукава и закатать можно – посоветовала Устинья. Директор, просмеявшись, сделался серьезным. - Отставить! Быстро найди спецодежду подходящего размера! Нечего тут цирк устраивать! Устинья недовольная метнулась в недра помещения. - Вот, нашла, из бэ ушного, хотела, как лучше, новое выдала, а она вон какая мелкая. Детских размеров не держим – оправдывалась Устинья. Катя, тем временем, скинула огромный халат, приняла другой поменьше, подхватила инвентарь. - Спасибо. - Удачно потрудиться, Екатерина Григорьевна – сказал директор. Катя покинула склад, а директор обратился к Устинье: - Что это ты, Устинья Филипповна, с невестой Дубровского поссориться решила? Ревность взыграла? - Какая ревность – обиделась Устинья. - А-то я не знаю, что ты парторга охомутать мечтала, да не вышло… В самом деле, Устинья не теряла надежды привлечь внимание Платона к себе, и даже потихоньку распускала слухи, что их отношения с парторгом выходят за рамки служебных. Ей казалось, что это придает ей дополнительный авторитет, но вот появилась Катька и все заговорили о невесте Платона. А она, Устинья – никто? Платон часто отсутствовал, разъезжал по колхозам и совхозам, ведь Сосновская МТС обслуживала весь район. Катя и дети вполне вольготно чувствовали себя в его доме. Село было большое, улицы широкие, дома и дворы чистые, аккуратные. Дети друзьями обзавелись. Однажды в выходной заявилась в гости Варвара, приехала на попутной телеге из Дубравки, чтобы в Сосновском магазине отовариться, вот и заглянула к подруге на чай. - Хорошо живешь, Катюшка. Дом большой. Мужик начальник. При таком муже можно и не работать – рассуждала Варвара – ну а в постели он как? - Любопытной Варваре, сама знаешь, нос на базаре оторвали – хмыкнула Катя и подумала: «Ну не говорить же, что ничего у нас не было». Честно говоря, ее это заботило. Попыток сближения Платон не предпринимал и тут у нее было два предположения: или она как женщина уже никому не интересна, только в роли прислуги годится; или Платон – по мужской части слаб. А что? Мужчине за сорок, а нет ни жены, ни детей. Это неправильно. Вот и привез «жену с готовыми детьми», вроде, как семейный сейчас, все в порядке… - Не хочешь говорить, не надо. Это я к тому, что еще и ребенка ему родишь, ему ведь своего наследника надо. Вон, даже Дуняха для Клима дитё вынашивает… - Ну ей надо, как совсем без ребеночка-то. А у меня двое, на ноги поднимать нужно… - А правда это, что Дуня сказала ты с Платоном потому, что из деревни в город собираешься уехать, к Кузьме? Только там, у Кузьмы ты кто будешь? Приживалка. А тут вроде как хозяйка в дому… - Здравствуй, Варвара Фадеевна! Гости у нас – раздался голос Платона, Катя испуганно обернулась: Платон улыбался, а глаза злые. «Слышал разговор» - промелькнула мысль. - Здрасти – буркнула Варя – я ненадолго, заглянула узнать, как тут родня наша на новом месте устроились. - Да, вроде, неплохо устроились. Катерина, чаю мне налей, устал с дороги. Катя торопливо наполнила кружку, поставила перед Платоном. В дом вбежал радостный Афоня, глаза блестят. - Мама! Дядя Платон лисапед привез, новый, красивый! - Лисапед? – удивилась Катя. - Правильно говорят велосипед – сказал Платон. - Здравствуй, тетя Варя! - Здорово, Афоня. Балует вас дядя Платон… Потом были восторги по поводу нового подросткового велосипеда, который Платон в городе купил. Сбежались мальчишки и девчонки со всей улицы. Варвара уехала с почтовой телегой домой. А Катя осталась наедине с Платоном. - Знаешь, что, Катерина. Мой дом – не тюрьма, а я не надзиратель. Хочешь уехать к Кузьме, поезжай, держать не стану – произнес Платон холодно… Глава 27. Велосипед Платон сидел, ссутулившись, опустив голову, в волосах блестела седина. Иллюзия семейного счастья рассыпалась: у Кати своя цель, а он лишь средство для ее достижения. Катерина посмотрела на него. «Обиделся. Выгоняет… Жалко его» - А ты как же? – спросила она тихо. - Я, как обычно, буду жить, работать. Тут… будет пусто без вас. Прикипел я к тебе, к детям. Но держать не стану. Не хочешь со мной жить, поезжай к брату. - Я раздумала… Если можно, я останусь с тобой? Он поднял голову, посмотрел внимательно. - Правда, хочешь остаться? Не уедешь? Она кивнула, он взял ее руку и поцеловал. - Что ты делаешь, Платон? - Целую руки моей любимой женщины. - Любимой? – удивилась Катя. - Я давно говорю, выходи за меня, а ты, как будто не понимаешь, Кать. - Я думала, это несерьезно. - Она думала! Катя, это серьезно! Скажи, что согласна. - Согласна. Он подхватил ее на руки и унес в свою комнату. Напрасно она полагала, что стала неинтересной, как женщина, потому что Платон целовал ее лицо, попутно освобождая от одежды. И намерения его были очень даже понятны. - Ты что, Платон, а если дети придут – испугалась Катя. - Не придут, у них велосипед… Но я дверь прикрою на всякий случай, не волнуйся. Он прикрыл дверь в комнату, а Катя наблюдала за ним, сидя на кровати. И видела, что напрасно сомневалась в его мужской силе, он был возбужден, поспешно разделся и вернулся к ней. В постели, слившись в единый организм, ласкали друг друга, целовали, и все происходило так, словно когда-то давно в другой жизни, они уже были вместе, но разлучились надолго, и вот встретились… - Катюша, сколько лет я этого ждал. С тех пор, как поцеловал тебя однажды, а ты меня палкой грозилась огреть – сказал он, после того как восстановил дыхание, откинувшись на подушку. - Так вот почему ты ко мне не приставал. Боялся, что чем-нибудь ударю? – хихикнула Катя. Он улыбнулся. - Боялся… тебя обидеть. Ждал, когда ты сама захочешь близости. С этого дня, спать будешь в моей комнате – заявил он. - Ага, счас. А что дети скажут? Нет, так нельзя. - Вот тебе и здрасте. Дети. Они же понимают, что муж и жена вместе спят. - Так то муж и жена… - Так мы в сельсовете распишемся, и все дела. Катя спохватилась: - А что это я лежу?! А обед? Ты детей своим лисапедом взбаламутил, они теперь до вечера будут по улице носиться. И сам голодный, из города приехал. Она проворно вскочила, принялась одеваться. Платон рассмеялся. - Хозяюшка ты у меня. - И ничего смешного, Платон. Иди детей позови, а я на стол накрывать буду. - Слушаюсь – сказал довольный Платон и, одевшись, пошел искать детей, они уже на соседней улице бегали. Афоня упал несколько раз с велосипеда, зато ездить научился, а остальная ребячья ватага сопровождала его. Катя накрыла на стол, в ожидании семейства. «Было нас трое… а теперь вот еще и муж» - подумала она, усмехнувшись. «И то правда, зачем мне к братьям ехать. Будет меня Кузьма жизни учить, воспитывать. Как Катерина-большая говорила: зануда он. Наверняка, Сава на меня уже настучал, что я с Дубровским живу, а Кузя его шибко не уважает». Дети пришли разгоряченные, взъерошенные. - Батюшки-святы! Афоня, что с коленками? Ободрал в кровь! - До свадьбы заживет – ухмыльнулся Платон. Катя принялась обмывать коленки ребенку, а он хвастался, как умеет гонять на велике. Христя произнесла обиженно: - Я тоже хочу научиться… Афоня не дает мне велика. - Еще чего не хватало! Тоже хочешь с ободранными коленками ходить? Или с разбитым носом? Ты же девочка – заявила Катя – руки мойте и за стол. Все послушно расселись по местам, а Платон сказал: - Девочки тоже на велосипедах катаются. Просто Афанасий – парень бесшабашный, бедовый, а Христина – осторожная, она аккуратно ездить будет. Так что Афоня – научился сам, научи сестру. Не будь жадиной, катайтесь по очереди. Договорились? Афоня шмыгнул носом, покосился на Христю, сказал: - Договорились. - Вот и хорошо. А велосипед – это просто, крути педали, и держи равновесие. Это, ребята, в жизни самое главное – равновесие удержать – произнес Платон глубокомысленно. - Вот так чудо – лисапед! Попа едет, ноги – нет! – брякнул Афоня, за что получил от матери легкий подзатыльник. - За столом не выражаться. Христя хихикнула, Платон слегка улыбнулся, а Афоня уткнулся в свою тарелку. - Когда я ем, я глух и нем – провозгласила Катя и все притихли. Дети торопливо пообедали, и Катя отправила их пасти козу Дерезу. Они ушли с животным в ближайший лесок, где росла сочная трава. Велосипед, конечно, с собой взяли, и пока Дереза питалась витаминами, Христя обучалась езде на велике, под руководством брата. Платон сидел на крыльце и курил. Катя убрала со стола, пришла к Платону, присела рядом на ступеньку. - Зачем велосипед купил? Избалуешь мне детей, привыкнут. - Пусть привыкают к хорошему, плохое у них уже было – ответил Платон. - Тебе, Платон, деньги что ли девать некуда? Ребятишкам к школе одежду надо справить, дров к зиме заготовить… - Да это само собой, Катя. Не переживай. Дрова на днях привезут. И одежду купим, поедем на рынок в город, приоденем ребятишек. И тебе новое платье и туфли… Она заинтересовалась. - На каблуках? Он засмеялся, приобнял ее за плечи. - На каблуках. - И белые носочки? - И белые носочки – повторил он, а потом удивился – а почему белые? - Ну, как у той партийной дамочки, что нам в парке встретилась. Имя у нее еще такое забавное… - Ах вон оно что! Ты же говорила, куры будут смеяться. - Смеются не плачут – фыркнула Катя, положив голову на плечо Платона. Так они сидели, наслаждаясь минутами покоя и тихого счастья. Кошка Мурка присоединилась к ним, потерлась об ноги, помурлыкала и рядом разлеглась, свесив пушистый хвост со ступеньки… Глава 28. Регистрация Катерина была вполне довольна жизнью, и даже на работе мужики заметили: «А Катюшка-то прям не ходит, а летает» - Эй, Катерина, не улети на метле-то! – захохотали шофера, собравшиеся в кучку покурить. - Эх вы, вам бы только поржать! Не стыдно? Вот только попробуйте мне тут окурков накидать, урна же стоит, для кого? Нет, они все мимо норовят… - Ох и строгая ты, Катерина… На территорию въехал грузовик с закрытым кузовом, и Катя остановилась, замерев. И мужики перестали байки травить и хохотать. - Ух ты, милиция приехала… Сколько веревочке не виться, а конец… Два милиционера в форме шустро выпрыгнули из машины и поспешили в контору. - А чего это, за кем приехали-то? – спросила Катя шепотом у мужиков. - А ты прям не знаешь, за кем? – ответил ей один шофер. - Нет, не знаю. - Устинья проворовалась, материалы со склада продавала, а счетовод списывал. Счас хищение госимущества по сговору пришьют. Ох и полетят чьи-то головы… - Директор с завхозом и парторгом в район уехали, на вздрючку… - Пойдемте, мужики, по местам, от греха подальше. Шофера покидали окурки в урну и ушли в гараж. А Катя со своей метлой осталась и увидела, как из конторы вывели счетовода, он был маленький лысый мужичок в очках, а за ним шла Устинья Березкина, конвоир подгонял ее словами. - Давай покруче, не задерживай движение. Устинья бросила полный ненависти взгляд на Катю, которая так и стояла, опершись на метлу. Конвоир толкнул Устинью прикладом в спину, и она скрылась в металлической будке грузовика. Водитель завел машину и «автозак» покинул территорию МТС. Катя в задумчивости приступила к работе, вымела территорию двора, и присела на лавочку. Нехорошо было на душе. «Устинья – воровка. Вот и пришла ее очередь тюремную баланду хлебать. Это она с Фроськой меня с зерном поймали, на нары упекли». Вроде бы позлорадствовать нужно, а не получается. «Если они вдвоем со счетоводом дела проворачивали, могут и еще кого за собой потянуть, из начальства… А если на Платона покажет? У нас ведь засадить человека, раз плюнуть» - разволновалась Катерина, еле дождалась конца рабочего дня, и домой пошла. Платон из района не вернулся еще. «Помолиться бы, иконы нет, нельзя». Пришлось без иконы, села на сундук, представила, что в красном углу икона имеется и принялась молитву творить за Платона. Дети пришли на ужин. Отвлекли Катю своими спорами, чья очередь на велике кататься. Умылись, за стол уселись. - Мам, а где дядя Платон? – спросил Афоня. - В город уехал. - А что он нам привезет? – поинтересовалась Христя. - Он по работе уехал, ничего не привезет – ответила Катя недовольно. «Точно разбаловал, только и ждут подарков. Привыкнуть, к хорошему недолго, а судьба, она – тетка злая, как даст по голове, не очухаешься» Ночью дети уснули, а Катя сидела, не спала, прислушиваясь к звукам на улице, наконец, сон сморил ее, и она, не раздеваясь, прилегла на кровать… На пригорке, освещенном солнцем, стоял отец и держал за руку маленького Ромку. - Нянька, идем с нами! – позвал младший брат. - Катька, ты пошто за безбожника вышла? Кто разрешил? – строго вопрошал отец. - Тятя, да я… ведь одна с ребятишками осталась, а Платон помогает – начала оправдываться Катя. Солнце скрылось за тучей, потемнело враз. - Да, ладно, Катюха. Чего там, к нам приезжай, у нас хорошо – сказал Роман, вмиг превратившийся во взрослого парня, одетого в солдатскую форму. - И то правда, приезжай, Катюха, бери своих детей, на поезд садись, а мы тебя встретим – подтвердил отец, но теперь это был Кузьма. Катя подумала: «С чего это тятя привиделся? Его же нет в живых. Просто Кузьма очень на него похож, я и перепутала» - Кать, а Кать, ты чего постель не расправила, и сама в одежде – услышала она шепот и почувствовала прикосновение руки к ее плечу. Открыла глаза, удивленно взглянула на мужчину. - Платон, ты вернулся! – она прижалась к нему и тихонько заплакала. - Катя, да что с тобой? Конечно, вернулся. Чего ты плачешь? Что случилось? Она вытерла слезы. - Так ведь Устинью арестовали, и счетовода тоже… Я подумала, а вдруг и тебя… - Ну, Катюша, чего ты выдумала? Все нормально. Я здесь, никто меня не арестовал. Все хорошо. - А чего так долго? - Так разбирательство было, показания всякие… Ты что так переживала за меня, что спать не ложилась? – спросил Платон. - Ага… Катя быстро расправила кровать, разделась и наконец, со спокойным сердцем, улеглась рядом с Платоном и провалилась в глубокий безмятежный сон. На следующий день Катя месила тесто и смотрела в окно. Платон ловко орудовал колуном, колол дрова, движения размеренные, неторопливые, кажется, березовые чурки сами на полешки разлетаются. Мужское тело под рубахой мускулистое, поджарое, натренированное. Катя им залюбовалась. Афоня собирал поленья и носил их в другой угол двора, где Христя укладывала аккуратную ровную поленницу. Кошка Мурка наблюдала за действиями хозяев. «Как хорошо, когда все дома, и все заняты делом» - подумала Катерина и улыбнулась. Завернула пирог с картошкой и капустой и поставила в печь. Сама прибрала в доме. Когда пирог был готов, вышла на крыльцо позвать семью в дом. Дети быстро ополоснули лица и руки водой из бочки и побежали домой, а Платону она полотенце принесла, пока он мылся. - Устал? Такую гору наколол. - Ничего, нормально. Ополоснувшись, брызнул водой на Катю, она тут же полотенцем на него замахнулась. - Ага, опять дерешься! Катюшка, не бей меня! - Сам первый начал, пойдем в дом, пирог стынет. Обтерев лицо и руки полотенцем, Платон отправился в след за Катей, подумал, что все-таки семья – это здорово. Сидели за столом, уплетая пирог. Катя и Платон переглядывались, про Устинью и ее дела молчали. Следствие по ее делу шло, за счетоводом и Устиньей в связке пошел и завхоз. Три новых человека пришли на работу в МТС, взамен трех арестованных, и работа продолжалась в обычном режиме. Со станции прибыли комбайны только с завода, строился новый гараж для техники, МТС готовилась к уборочной… - А когда мы в город поедем? – спросил Афоня, когда ужин был окончен. - В воскресенье, на рынке вам одежду к школе покупать – сказал Платон. - У-у, школа… одежда – протянул Афоня недовольно, ему хотелось развлечений, а выбирать и мерять одежду – скучно, и в школу неохота. Лучше на велике гонять, или с мальчишками в войнушку играть. Зато Христина оживилась. - Я платье хочу синее, с белым воротником – проговорила она скромно. - Значит, будет синее, найдем. На рынке они побывали. Афоне приобрели серый костюм из добротного сукна, а Христе – платье, какое ей понравилось, и туфли. Христина мечтала прийти в школу красивая и хорошо одетая. А Катерина выбрала себе симпатичное светлое приталенное платье, с расширенным книзу подолом, а также туфли на каблуках, чтоб повыше казаться. В новом наряде она явилась в сельский совет регистрировать брак с Платоном. Получив на руки брачное свидетельство, они пришли на работу. - Поздравляю, молодожены! – сказал директор – Совет да любовь! А потом работники МТС отмечали их бракосочетание в столовой. Катя и Платон сидели во главе стола. А немногочисленная женская часть коллектива с интересом разглядывала наряд невесты. Уж если жена парторга одета в такое платье, значит, это модно, а уж белые носочки, вообще, писк. Веселились с гармошкой. Домой вернулись «молодые» с мешком вкусностей для детей. - Вот мы и законные супруги – проговорил Платон, обнимая Катерину… Скоро сентябрь наступил, и дети в школу пошли, это было новое здание, совсем не то, что в Дубравке, там было тесно и парты старые. А в Сосновской школе кабинеты просторные, парты новые, учитель строгий Иван Данилович. Осенью было торжественное открытие Дома Культуры. В честь открытия был концерт, а потом показывали фильм «Веселые ребята». Платон, естественно, билеты заранее купил для всей семьи. Катя, нарядно приодевшись, под руку с Платоном пришла на мероприятие. Платон, как положено, речь там толкнул. На просмотре фильма все хохотали от души. Христина в тот день решила быть похожей на Любовь Орлову… Возле нового Дома Культуры на субботнике посадили деревья, которые будут украшать парк культуры и отдыха. Жизнь в селе Сосновка продолжалась. Эпилог В следующем году, летом приехал в гости младший брат Роман, в отпуск. Мать повидать, сестер и брата, племянников. Привез гостинцы и фотографии показывал. Общее фото было родне подарено. Кузьма, вылитый отец, с женой своей Аглаей и Роман сидят, а на втором плане, дочка Кузина – Нюра и ее муж Иннокентий, про которого Роман сказал: дюже культурный. Потому как он техникум Культуры заканчивал, а Нюра на заводе работала, и жили они в заводской общаге, им комнату выделили. Катя и дети с интересом рассказы Романа слушали, вопросы задавали. А Платон внимательно за Катей следил, вдруг да наслушается о веселой городской жизни, и рванет к братьям, как мечтала. А этого допустить никак нельзя, без Катерины он жизни своей не мыслил. Евдокия родила сыночка от мужа своего Клима. Жили они в доме, что Кате от Степана Слободцева остался. Варя на этот счет смеялась, обычно, младшие сестры за старшими все донашивают, а Дуняха хорошо пристроилась: Катькиными домами пользуется. Старенькая Матрена доживала свой век в семье Евдокии, помогала водиться с маленьким внучонком. Увидев своего младшенького Ромку, расплакалась, а на фото старшего сына долго любовалась, говорила, как на Гришу-то похож. С Варварой Катя нормально общалась, а вот с братом Савой отношения натянутые были, никак детдом простить не могла. Роман погостил у всех родственников по очереди. Девушки села Сосновки и деревни Дубравки перед ним красовались, мечтали завлечь городского завидного жениха, да не удалось. Уехал Роман обратно. Платон с Катей увезли его на станцию, помахала Катя рукой младшему братишке, и поезд увез его в далекий город Сибирск. - Не жалеешь, что к братьям не уехала? – спросил Платон. - Нет. Не жалею. Мне с тобой хорошо. - А мне с тобой – улыбнулся Платон, обнимая жену за плечи. Два года назад Екатерина, похоронив второго мужа, хотела уехать к братьям, не столько потому, что трудно в деревне, к сельской работе она привыкшая, сколько из желания вернуться в прошлое. А брат Кузьма, и внешне и повадками похожий на отца, олицетворял для нее эту прошлую жизнь. Старший мужчина в семье решал все вопросы, вся ответственность на нем, все остальные слушают и делают, как он скажет. Но теперь она понимала назад дороги нет. Ушли те времена, когда детей рожали в бане и называли не так как сама хочешь, а как в книге написано. А книгу ту прочесть может только главный мужчина… Теперь у Екатерины есть Платон, крепкое мужское плечо, и дети, продолжающие род Слободцевых. И совсем другая жизнь, новая. Недаром Отец народов сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселее», а он, как известно, слов на ветер не бросает. Конец