Читаем Ё-моё! онлайн бесплатно
Гарри Бардин
Ё-моё!
Начинаю издалека
Я родился 11 сентября 1941 года в городе Оренбурге. В эвакуации. С детства меня преследовали болезни и постоянное чувство голода. Отсутствие еды и высокие температуры при частых ангинах и гриппах рождали во мне самые разные фантазии и мечты. Не только материальные. Я не только и не столько мечтал о еде. Я просто фантазировал. А сейчас пытаюсь разобраться в самом себе.
Когда моего отца, морского офицера, перевели на службу в Лиепаю, в Латвию, где я, наконец, наелся, казалось бы, фантазии должны были кончиться. Ан нет.
Моя мама очень огорчалась, когда знакомые спрашивали ее: «А чего он у вас такой бледненький? Вы его не кормите?» Мама меня не только кормила. Она мне много читала, пела. А пела мама очень хорошо. Именно ей я обязан первым походом в кинотеатр.
Помню свои первые впечатления от этого похода. В фойе небольшой оркестр играл популярную музыку, потом он стихал, и зрители переходили в большой зал с огромным белым экраном.
Я испытал потрясение от первого сеанса. Кстати, это был фильм Уолта Диснея «Бэмби». Для меня довольно символично. От переизбытка чувств у меня дома повысилась температура. Это повторялось в детстве каждый раз после посещений кинотеатров. Есть волшебная сила искусства, а я испытал на себе неволшебную.
Как формировался мой вкус? Тогда наряду с советскими фильмами демонстрировались и «трофейные».
Я отдавал предпочтение «трофейным». Все названия не вспомню, но вот некоторые из них: «Королевские пираты», «Остров страданий», «Три мушкетера», «Девушка моей мечты» и другие.
И хотя я смотрел и «Молодую гвардию», и «Трактористов», и «Кубанских казаков», и «Цирк», но мне ближе были романтические герои из «трофейных» фильмов.
Я представлял себя сильным и смелым, доказывающим свою правоту не только словами, но и шпагой. При этом я не связывал свое будущее с кинематографом. Хотел быть актером, несмотря на активное сопротивление родителей. Поступал в разные технические вузы. Не добирал баллов, проваливался. И вот, в очередной раз провалившись при поступлении в Рижский политехнический институт, я приехал к родителям в Киев, куда переехала моя семья.
Я стал киевлянином в 1960 году. Начал искать работу. Меня никуда не брали, хотя я был слесарь-инструментальщик третьего разряда. Что делать?
Жили мы на Чоколовском массиве, застроенном хрущевскими пятиэтажками. Именно там проходили съемки фильма «А если это любовь?». Режиссером-постановщиком был Юлий Яковлевич Райзман, известный мне по фильмам «Машенька» и «Коммунист». Я из любопытства пришел на место съемки. Как обыватель. Я знал кино как зритель, но мне было интересно, как рождается это чудо, его кухня.
Ассистенты обратили на меня внимание и предложили поучаствовать в массовке. За три рубля в день. Я согласился. Через несколько дней меня повысили в звании и решили задействовать в групповке, то есть ближе к камере. Уже за четыре рубля.
Я вблизи увидел процесс съемок. Райзман распоряжался на площадке негромко, но жестко. На площадке работала Жанна Прохоренко, легендарная героиня фильма любимого мною Григория Чухрая «Баллада о солдате», Игорь Пушкарев и студент Щукинского училища Андрей Миронов.
В паузах между съемками мы во дворе играли с ними в футбол.
А я подружился с двумя осветителями. Оба Саши. Один — высокий, сутулый с буйной шевелюрой. Он был похож на академика Ландау. А второй — красавец. Красавец Саша собирался стать режиссером и был ярым поклонником итальянского неореализма.
После съемок я с двумя Сашами, получив четыре рубля, отправлялся на Днепровские кручи. Стоял теплый сентябрь. На склонах Днепра гулял народ, и мы гуляли. Почему-то на каждом шагу стояли медицинские весы и торговали чешским пивом «Старопрамен». До вхождения наших танков в Прагу оставалось восемь лет.
Мы с двумя Сашами логически соединили медицинские весы с торговлей пивом.
Сначала мы взвешивались, потом брали по кружке пива. Выпивали и снова взвешивались. Потом подходили к торговке пивом и требовали долива после отстоя пены на научной основе. Какие мы были счастливые молодые дураки! Впереди — вся жизнь, а перед нами — Днепр, пиво «Старопрамен» и медицинские весы.
Прошли годы. Я стал режиссером, потом известным режиссером. Однажды оказался в телецентре «Останкино». Какое-то интервью. Ставят свет. И вдруг чья-то рука ложится мне на плечо, а ее обладатель говорит: «Гарри Яковлевич! Вы помните “Старопрамен”»?
Я обернулся. За мной стоял Саша. Тот, который Ландау. Мы обнялись. Я его спросил о судьбе второго Саши. Он не знал. А этого Сашу я не раз встречал в телецентре.
С Андреем Мироновым мы потом не раз пересекались. Он был феноменальный артист и потрясающий труженик. Он сделал сам себя. И сделал блистательно. До сих пор замены ему нет.
С Юлием Яковлевичем Райзманом судьба меня сводила в Доме творчества «Болшево». У Райзмана был постоянный номер, куда он периодически приезжал. Он отличался от других постояльцев тем, что оберегал тишину и покой Дома творчества. Врагами его были дети творцов, которые приезжали туда в свои каникулы, про творчество знали понаслышке и устраивали во дворе шумные игры.
Когда в разгар игр проносилось: «Райзман приехал! Райзман приехал!», дети стремительно, как тараканы, разбегались по своим номерам. У детей даже не возникало вопроса: «А если это любовь?»…
Мой выбор
Я окончил Школу-студию имени Немировича-Данченко при МХАТ СССР имени Горького. По образованию я актер. Мечтал об этом, и мечта моя сбылась. Стал артистом одного из московских театров. Название театра и фамилия главного режиссера не достойны упоминания. Я должен был по советским законам отработать в театре пять лет. Отработал и ушел. Иллюзии рассеялись. И спасибо этому театру и этому главному режиссеру за то, что мои иллюзии рассеялись, иначе бы я сейчас не писал эти строки.
Друзья-приятели убеждали меня, что я должен поискать себя в чем-то другом. Но в чем? На этот вопрос у них ответа не было. Определиться с выбором помог случай.
Однажды меня пригласили на озвучивание мультфильма. Впервые подойдя к микрофону, я должен был спеть лихую песню персонажа по имени Алкоголь. С алкоголем я уже был знаком, но не настолько. Тем не менее, запись удалась.
Круг мультипликации довольно узок, и вскоре меня стали приглашать на озвучивание самых разных мультфильмов. Кого я только не озвучивал! С кем только не встречался в темноте тонателье «Союзмультфильма»! Рядом со мной хулиганили, а иначе не назовешь, такие корифеи! Народные артисты превращались в детей и, как говорят сейчас, отрывались по полной!
Что же их привлекло в этом замечательном виде искусства? Свобода. Возможность рискнуть и почувствовать себя любым придуманным персонажем! Воспарить над бытом и рутиной, стать Карлсоном, Малышом или Винни-Пухом! Удивить себя, а впоследствии и зрителя.
Я настолько проникся мультипликацией, что написал сценарий «Радуга», по которому Владимир Попов снял фильм. В сценарии «Радуги» уже можно проследить будущую направленность моих фильмов. Идея проста: два мальчика живут по разные стороны радуги, ставшей как мост между берегами. И вот они сходятся на середине и начинают ловить рыбу. Дружба между берегами и разными народами. Это было первое мое социальное высказывание. Через много лет я вернусь к нему. Но пока та идея была упакована в фильм для детей.
Я для себя открыл специфику мультфильма. Дело в том, что покадровая съемка и длительный процесс создания исключает принцип «утром в газете, вечером в куплете». Нужно в сценарии постараться выразить ту мысль, ту идею, которая будет востребована через год после окончания работы над фильмом.
Оглядываясь назад, просматривая список снятых мною фильмов, нескромно понимаю, что с этой задачей справился. Когда вижу в интернете, как молодежь постит мои фильмы, снятые тридцать, сорок лет назад, это становится подтверждением высказанной мною мысли.
Следующий мой сценарий назывался «Достать до неба». Тоже нескромная заявка на глобальность. Сюжет прост: дети поднимают на небо упавшую звезду. Наивно? Да. Настолько, что никто из режиссеров не решился снять мультфильм по моему сценарию. А сценарий лежал на балансе киностудии. Что делать? И директор киностудии Михаил Михайлович Вальков решил эту экономическую проблему. Он вызвал меня к себе. А я в то время был приглашен Сергеем Владимировичем Образцовым в Центральный театр кукол, где мне было предложено ставить с ним самим спектакль «Дон Жуан — 75». Это была пародия на мюзикл, которую мы написали с Василием Ливановым.
Образцов как-то разглядел во мне режиссерские возможности, которые во мне еще спали и не собирались просыпаться.
Работа с ним была в самом разгаре, когда я пришел по вызову к директору «Союзмультфильма» Михаилу Михайловичу Валькову.
— Мне доложили, что вы — режиссер.
— Да какой я режиссер? — отвечаю.
— Нет. Вы — режиссер в театре Образцова. Правильно?
— Правильно. Только я едва начал работать…
Вальков был напорист:
— Что у вас записано в трудовой книжке?
— Записано «режиссер-постановщик».
На этом меня Вальков и поймал.
— Вот именно! Поэтому вы и ставьте мультфильм по своему сценарию.
— Михал Михалыч! Да как же я буду ставить?! Я же в мультипликации ни уха, ни рыла!
— А что у вас записано в трудовой книжке? Режиссер-постановщик! Вот и ставьте. Я вас запускаю через два месяца, а пока походите в группу Ефима Гамбурга. Посмотрите, что да как.
Я вышел из кабинета директора. Что мне делать? Только начал осваивать технологии кукольного театра — и вдруг такая «загогулина», как говаривал Борис Ельцин.
Полная растерянность. Как поступить? Что сказать Сергею Владимировичу Образцову? Как сказать?
Пришел к Образцову. Сообщил о сложившейся ситуации. Сказал ему, что хочу попробовать себя в самостоятельном плавании. Узнать, чего я стою сам. Без Образцова. Сергей Владимирович стал выступать как искуситель. На дворе 1974 год.
— Гарри Яковлевич! Вы были в Париже?
— Нет, — ответил я.
Это была чистая правда.
— С театром будете! А Лондон видели?
— Нет.
— С театром увидите!
— Ходили по Нью-Йорку?
— Нет.
— А с театром походите!
И все-таки, преодолевая себя и свою любовь к Образцову, я решительно сказал: «НЕТ!» Он, конечно, обиделся. Еще бы! Я поступил как неблагодарный человек. Но спустя много лет понимаю, что поступил правильно. Я был молод и азартен.
Если бы я остался, то был бы при Образцове.
Короче говоря, я, как Колобок, от дедушки ушел. Впереди была полная неизвестность.
Стал ходить в группу Ефима Гамбурга, моего доброго знакомого и хорошего режиссера. Ефим сказал, что приходить я могу, но заниматься ему со мной некогда, так как он снимает очередной мультфильм и ему нужно уложиться в сроки. Я приходил к нему в группу, развлекал разными байками. Через два месяца такой «стажировки» я, пустой, как барабан, запустился с моим первым мультфильмом.
Мои университеты
В группу мне предоставили лучшего ассистента режиссера — Софью Павловну Ковалевскую. О ней нужно рассказать особо. Всю технологию производства я постигал через нее. Дорогую Софью Павловну. Она редко улыбалась. Была очень строга, невзирая на лица. Прошла войну. Была медсестрой. Выносила раненых с поля боя. Сама была ранена. Хромала, припадая на левую ногу. Терпеливо объясняла мне азы мультипликации. По ходу дела поверила в меня. Стала воспринимать как режиссера. Иногда я удостаивался улыбки.
Не терпела халтуры. Сейчас трудно представить себе, но аниматоры, а тогда они назывались мультипликаторы, рисовали фазы движения на бумаге, а не на компьютере.
Законченную сцену снимали на черно-белую пленку и результат смотрели на экране. Аниматоры работали по сдельной системе: если я принимал сцену, то подписывал ту отчетную бумажку, которую аниматор относил в бухгалтерию и получал деньги.
И вот мы сидим в темном зале. Аниматор волнуется: подпишет или не подпишет. А я волнуюсь: получилось то, что я давал в задании, или не получилось. Волнуемся, но по разным поводам.
Я вижу ошибку в движении персонажа. Аниматор пытается успокоить меня:
— Гарри Яковлевич, да это никто не заметит!
И тут взрывается Софья Павловна:
— Как не заметит?! Если я это вижу!
Аниматор скисает и идет переделывать сцену.
Крик Софьи Павловны «Если я это вижу!» преследует меня всю жизнь. Поэтому сегодня, когда порой журналисты в интервью задают вопрос: «А вам не хочется что-то переснять?», я отвечаю: «Все, что нужно, я переснял». Спасибо за урок, Софья Павловна.
На киностудии существовало неписаное правило: сотрудник поднимался вверх от фазовщика, прорисовщика, мультипликатора до режиссера медленно и постепенно. Режиссура была Олимпом, которого удостаивались немногие. Естественно, ко мне в коллективе отнеслись как к выскочке, чужому, пришедшему практически с улицы.
Вспомнилась старая советская песня о взаимоотношениях новичка и коллектива:
Никто мне руку дружбы не торопился подать, и поэтому я самостоятельно сделал то же, что в песне: «И в забой отправился парень молодой».
Начнем с того, что я никак не мог найти художника-постановщика для своей картины. Все отказывались. В конце концов согласилась работать со мной Света Гвиниашвили, которая до этого была только ассистентом художника, а художником-постановщиком — никогда. Спасибо, Света.
Пришло время записывать актеров. В фильме у меня говорили дети, и я решился на отчаянный шаг — пригласить на озвучивание не проверенных временем актрис-травести, а настоящих детей.
Для этого я отслушал и отобрал троих: двух мальчиков и девочку. Назначили смену для озвучивания. Начали писать. И тут в тонателье тихо вошел мой коллега Андрей Хржановский.
— Гаррик! Можно я посижу, послушаю.
— Конечно, сиди.
Я долго мучился с детьми, добиваясь от них нужной мне интонации. Записал. Хржановский сидел до конца смены. Он в это время доделал мультфильм «День чудесный» по рисункам детей. О Пушкине. И должен был через месяц завершить свою картину. Дело было в июне, а я должен был сдать свою картину в октябре.
Через несколько дней я прохожу по коридору рядом с тонателье и вдруг слышу знакомые мне детские голоса, но говорящие совершенно другие тексты.
— Что это? — спрашиваю я у редактора Хржановского Раисы Фричинской.
— А это Андрей озвучивает свою картину.
— Но это же мои дети! Его картина выйдет в июле, а моя — только в октябре!
— Как тебе не стыдно! Люди в войну последним делились!
Вторая война давно закончилась, а новая еще не началась. И почему мне должно быть стыдно, а не Хржановскому?
И его фильм, где в титрах были мои дети, вышел в июле, а я в октябре в титрах упомянул их же. Получилось, что сплагиатничал я, а не Андрей. Ладно, не буду о грустном…
