Читаем Джалалиддин Руми онлайн бесплатно

Эта книга о поэте, который оставил громадное поэтическое наследие. Его всемирно известная эпопея в шести книгах «Меснови» («Двустишия») насчитывает свыше тридцати одной тысячи стихотворных строк. Около сорока четырех тысяч строк — в старейших списках его собрания лирических стихотворений «Дивани Кабир» («Великий Диван»), содержащего две тысячи семьдесят три газели. И свыше четырех тысяч строк — в книге философских и лирических четверостиший, рубаи.

Но достоверно известны только восемнадцать строк, написанных его рукою. Все остальное — семьдесят девять тысяч строк — импровизации, записанные с его слов учениками, которых именовали «писарями тайн». Вот уже семь веков эти импровизации восхищают читателей и слушателей, поражают знатоков глубиной мысли, неистовством страсти, необычайной музыкальностью и совершенством поэтической формы.

Кроме стихотворных произведений, до нас дошли книга проповедей поэта, книга его бесед «Фихи ма-фихи» («В ней то, что в ней») и сто сорок писем к разным лицам.

Со страниц всех этих книг перед нами встает образ великого мудреца Востока, обобщившего создания диалектической мысли огромного географического региона от Греции на западе до Ирана и Индии на востоке.

Всей своей жизнью поэт и мыслитель отстаивал свободу человеческого духа против гнета религиозных догм. В эпоху крестовых походов и фанатизма проповедовал равенство людей независимо от цвета кожи, языка и религии, воспевал величие человеческого рода.

В стихах, речах и деяниях поэта нашел выражение и протест городских низов его времени против тирании феодалов, освященной казенной религиозной идеологией.

Но книга, предлагаемая вниманию читателей, не монография о философии поэта, не исследование его поэтического творчества, а биография.

Для эпохи, когда человеческая жизнь была дешева, судьба поэта сложилась сравнительно благополучно. Но история его исканий и судьба его наследия исполнены горького трагизма.

При жизни поэт подвергался нападкам и преследованиям, богословы причисляли его сочинения к «еретическим». Популярность спасла поэта от физической расправы, но не спасла от расправы его мысль.

«Средние века, — писал Ф. Энгельс, — присоединили к теологии и превратили в ее подразделения все прочие формы идеологии: философию, политику, юриспруденцию. Чувства масс были вскормлены исключительно религиозной пищей: поэтому… необходимо было собственные интересы этих масс представлять им в религиозных одеждах».

Использовав теологическую одежду взглядов поэта, реакционное духовенство принялось истолковывать гуманистический смысл его поэзии в ортодоксально-религиозном духе.

Поэт не верил ни в какие чудеса, кроме «чуда человеческого сердца». После его смерти сочинители житий поэта в богоугодном усердии стали изображать его «святым чудотворцем».

Всю жизнь поэт сражался с религиозной догматикой и обрядностью, сковывавшими живую мысль и чувство. После смерти поэта его привычки и обыкновения, его пляски и манера одеваться, самые его стихи были канонизированы, превращены в часть религиозного обряда.

Больше всего страшился поэт сектантства с его бесчеловечной нетерпимостью и убогой схоластикой. После смерти поэта его собственный сын основал дервишский орден, освященный именем поэта, орден, который, подавляя мысль и чувство, так же верно служил угнетателям, как все прочие религиозные секты, и благополучно просуществовал вплоть до XX века.

Все это привело к тому, что бунтарская суть его поэзии, его жизненный подвиг оказались погребенными под семивековым прахом богоугодных истолкований.

Настоящая книга представляет собой попытку воссоздать историю жизни поэта, его духовных исканий, опираясь на исторические факты и дошедшие до нас свидетельства.

Первое место среди этих свидетельств, естественно, занимает наследие самого поэта, которое, включая письма и беседы, было полностью опубликовано в Турции и в Иране лишь в последние десятилетия.

В последние же десятилетия были опубликованы извлечения из хранящихся в Турции рукописных, неизданных списков. Среди них беседы отца поэта Бахааддина Веледа, наставника поэта Бурханаддина Термези, друга поэта Шемседдина Тебризи, а также книги сына поэта Султана Веледа.

К особой группе источников относится житийная литература и в первую очередь «Жизнеописания познавших» А. Афляки, которая была составлена через пятьдесят лет после смерти поэта. Наряду с благочестивыми легендами и фантазиями в них содержатся подробности быта и событий того времени, словом, бесценный материал, который был подвергнут тщательному критическому анализу и переосмыслению.

Действующие в книге лица, будь то фигуры исторические или же известные лишь окружению поэта, подлинны: все они жили на свете. События, изображенные в книге, действительно имели место.

Но портреты героев, их чувства и характеры, а также ход и последовательность событий автору приходилось воссоздавать по крупицам, изредка домысливая невосполнимые пробелы, подобно реставратору, который, зная дух эпохи и стиль художника, по едва заметным штрихам и бликам с помощью достижений современной науки восстанавливает старинные фрески, осыпавшиеся от времени, затертые блюстителями благочиния.

Автор стремился не только передать результат мысли героя, но показать ее в развитии, сохранив и образность его речи. Это относится и к подлинным письмам поэта, к его стихам и внутренним монологам. Все они подтверждены произведениями самого поэта и свидетельствами современников. Сознавая, что всякий перевод стихов похож на оригинал не более, чем оборотная сторона ковра на лицевую, автор отнюдь не льстил себя надеждой передать в своих переводах стихов великого поэта поэтическое совершенство их формы, а старался по мере сил держаться как можно ближе к их смыслу. В тех случаях, когда автор пользовался уже имеющимися переводами, это указано в тексте.

Поскольку события, о которых рассказано в книге, происходили в разных национальных регионах, автор при написании имен стремился придерживаться того, как они произносились в той или иной языковой среде — тюркской, арабской или иранской. Случаются поэтому, что одни и те же по сути имена имеют разную транскрипцию.

Размышляя и работая над книгой около двадцати лет, автор сознает ее неполноту — фигура Джалалиддина Руми грандиозна, а знания и силы автора ограниченны. Но все его усилия были бы бесплодны, если бы не труд целого поколения востоковедов. Среди них необходимо назвать турецкого ученого Абдюлькадира Гюльпынарлы, (в частности, его пересчетом с мусульманского на европейское летосчисление пользовался автор этой книги), профессора Тегеранского университета Бадиуззамана Фурузанфарра, но прежде всего советских востоковедов Е. Э. Бертельса (особенно ценно для автора было запоздалое издание его трудов о суфийской литературе) и В. А. Гордлевского, одним из многочисленных учеников которых считает себя автор этой книги.

Автор благодарен И. С. Брагинскому, А. Е. Бертельсу и 3. Г. Османовой, взявшим на себя труд прочесть эту работу в рукописи и оказавшим автору помощь своими замечаниями и советами.

МАЛЬЧИК НА КРЫШЕ

Багровое зимнее солнце опускалось навстречу ветру, разгулявшемуся за городскими предместьями Балха в степях и пустынях Заката.

Засунув руки в широкие рукава длинной, до пят, ферадже [1]и обхватив локти ладонями, Джалалиддин стоял на плоской глинобитной крыше дома и неотрывно глядел на удивительный людской муравейник, который, если верить мудрецам, копошится здесь уже две тысячи лет. Не раз был снесен он завоевателями до основания и снова стоит, как стоял, разноязычный, шумный и благочестивый.

Эмирская цитадель Хиндуван возвышалась над скопищем глинобитных крыш, прорезанных четырьмя базарными улицами, над цепочками куполов, обозначавших бани, кельи медресе и дервишских обителей. Но еще выше вздымались вонзенные в небо минареты соборной мечети.

Медный тяжелый блеск каналов, несущих мутную воду Балхаба, пробивался сквозь темную листву садов, исчезал в подземных трубах, чтобы вновь заиграть за городской стеной во множестве арыков и канав, питающих красноватую землю окрестных деревень.

Две базарные улицы просматривались до самой городской стены. Лавки закрывались. Мухтасиб, следивший за тем, чтобы торговля велась по правилам, установленным пророком, обходил со стражниками ряды. Блекло пламя в горнах оружейников, затихал бесконечный перезвон металла в рядах медников и ювелиров, стук топоров в кварталах мастеров по арбам, колыбелям и сундукам, змеиный посвист веретен. По дальней пустынной улице глухо прогарцевал отряд тюркских воинов, сменявший караулы у всех семи городских ворот.

Мальчик на крыше поежился, повернулся спиной к ветру. Серые из необожженной глины башни восточных Наубахарских ворот в лучах заходящего солнца полыхали пожаром: они, эти ворота, первыми должны принять страшный удар, предсказанный сегодня в соборной мечети его отцом.

Все последние недели, пока продавался отчий дом, сады и виноградники, доставшиеся матери в приданое, в доме беспрестанно толклись люди. На женской половине под командой старой кормилицы отца Насибы-хатун, молча глотавшей слезы — отец запретил плакать, — увязывались ковры и циновки, одеяла, подушки для сидения, молитвенные коврики, упаковывались медные подносы, тазы, кувшины, плошки и мангалы. Ученики и мюриды отца торговались с купцами, рядились с караван-вожатыми. И среди всей этой суеты, как крыло заморской птицы, развевался конец зеленой чалмы, которую носили сеиды — потомки пророка. Сеид Бурханаддин, наместник отца, и впрямь похожий на хищную птицу, остролицый, длинный, сухой, что бы ни делал, всему предавался с истовой страстностью — читал ли священные тексты или молился, слушал поучения отца или наставлял его сыновей.

Сам отец разбирал книги: своды хадисов — преданий об изречениях и деяниях пророка, труды достославных знатоков мусульманского права — шариата. Тома поэтических диванов Мутаннаби, Санайи, Аттара, начертанные тяжеловесным почерком насх, сочинения благомудрых богословов Газали, аль-Хорезми. Книги, переписанные каллиграфами здесь, в Балхе — матери городов Хорасана, в Герате, в Хорезме и в Самарканде, в Нишапуре и Тебризе, Дамаске, Неджефе и Басре, во всех частях просвещенного мусульманского мира. Мудрость прошедших веков, заключенная в кожаные и деревянные, сафьяновые и парчовые переплеты, накопленная древним родом балхских проповедников и богословов, передававшаяся из поколения в поколение, текла через его широкие коричневые ладони.

Сеид Бурханаддин почтительно брал отложенные книги, относил их во дворик с водоемом и бережно опускал на расстеленные кошмы.

Под сенью плакучих ив у восьмиугольного водоема стопы книг обертывали поверх кошм сыромятными шкурами, дабы ни вода горных потоков, буде придется переходить их вброд, ни палящий зной пустынь не могли повредить страниц. Таких тюков, квадратных, словно кипы хлопка, но раза в три тяжелее, уже хватило бы на поклажу десяти верблюдам, а отец все отбирал и отбирал.

Подойдя вслед за Сеидом к порогу библиотеки, Джалалиддин с братом увидели, что отец стоит на коленях перед раскрытым на подставке томом, точно перед ним священные письмена Корана, перелистывает страницы, словно ласкает их пальцами, и медленно шевелит губами, чуть заметно покачиваясь, а взгляд его устремлен в стену.

Сеид Бурханаддин понимал учителя без слов, ибо давно были сказаны все слова и не один год хранился в его келье иджаза — свиток с печаткой, удостоверявший, что владелец сего постиг все ведомое учителю и может отныне сам толковать другим слово Истины. Издали по удивительному совершенству почерка насх, по ровным строкам смоляной туши с красными пятнышками киновари, коими обозначались слова, требовавшие уважения к их высокому смыслу, узнал он и книгу. То был толкователь сокровенного значения коранических сур, которое открылось озаренному светом прозрения Ахмаду ибн Омару Абу-л-Джанибу Наджмаддину Кубра, прозванному «Шейхи Валитараш», что означает: «Шейх, изготовляющий святых».

В давние годы величавый несгибаемый старик, что стоял сейчас на коленях перед пюпитром, посетил обитель Наджмаддина Кубры в Хорезме, стал его мюридом и вскоре получил от него точно такой же свиток с печаткой, какой сам потом вручил Сеиду. И сейчас, отдаленный от своего учителя расстоянием в сотню фарсахов, стоя на коленях перед его словом, он прощался с шейхом, словно просил у него прощения, ибо чувствовал, что Наджмаддин Кубра не покинул бы родной город, как теперь готовился сделать это он, его мюрид.

И сердце Сеида дрогнуло от жалости к учителю своему старому Бахааддину Веледу.

Но даже вид коленопреклоненного отца, ни перед кем не склонявшего коленей, кроме аллаха, не смутил сердце Джалалиддина, все последнее время пребывавшего в тревожно-радостном возбуждении от предвкушения дальней дороги, сулившей зрелище невиданных стран, городов и царств.

Двенадцатилетнему мальчику еще была неведома горечь разлуки.

Только теперь, стоя в последний раз на крыше отчего дома и глядя на охваченный закатным пожаром город, он ощутил непривычную сосущую тоску. И вновь услышал яростный голос отца, гремевший под сводами соборной мечети:

— Эй, кадий Вахша, и вы, еретики, вслед за Фахраддином Рази сбившиеся с истинного пути! Эй, хорезмшах Мухаммад! Да будет ведомо вам, что ослеплены вы ничтожной тьмой бренного мира. Дух себялюбия влечет вас к бездействию и небрежению. А небрежение ведет к злым делам. Вот откуда тьма, смятение умов, пустые призраки, мерзостные привязанности и заблуждения. Разум чужд вам, и потому безудержен дух себялюбия в царстве своем. Но сказано: «Царство, где властвует дух себялюбия, — от дьявола!»