Читаем Да здравствуют медведи! онлайн бесплатно

В Рижском рыбном порту моря почти не видно. Но оно все время перед глазами. Между буксирами, нефтеналивными судами и траулерами с трудом протискиваются маленькие рыбацкие боты — РБ, каждое утро выходящие в Рижский залив. На мачтах полощутся черные флаги тралов, тут же по пирсу — «Па́зуд! Па́зуд!» — «Посторонись!» — в открытых тележках катят на фабрику их дневную добычу — сверкающую зеленоспинную салаку.

Корпус к корпусу, тесно прижавшись обшарпанными бортами, швартуются СРТ — средние рыболовные траулеры. На СРТ двадцать пять человек уходят на три-четыре месяца в океан. Борта у них низкие — отсюда ставят трал, выбирают сети. Сюда же хлещет волна.

С пирса хорошо видна жизнь на палубе. На ближнем траулере два матроса в грязных робах закатывают в трюм бочку с солью.

Краснолицый свирепого вида парень в майке перетаскивает в кладовую туши баранины.

Другой — на голове чулок, завязанный помпоном, — заметив приятеля, соскакивает на берег. Поздоровавшись, сообщает, что судовая роль[1] уже заполнена. Придется тому идти на другом судне…

Я подымаю глаза и вижу на мачте синий квадрат на белом поле — знак отплытия. Траулер должен выйти в море в течение суток.

Совсем по-другому смотришь на суда, когда в кармане лежит записка:

— Сдали документы? Тогда располагайтесь… Это ваша койка. Отдыхайте — рабочий день окончен…

Соседи уже лежат. На одном очки в металлической оправе, ковбойка с распахнутым воротом. Читает Пруса «Фараон».

Другой, на верхней койке, натянул на грудь простыню, покуривает. На обнаженной руке лениво перекатываются мышцы.

Оба — матросы-добытчики.

— Будем знакомы!

— Будем!

— А где белье получить?

— На форпике, — роняет нижний. Он не отрывает глаза от книги, но, мне кажется, внимательно следит за мной Приходится напрячь сообразительность «Фор» — по-английски где-то впереди «Пик» — что-то острое. На форпике — должно быть, на носу.

— Да, я видел, как боцман пошел на нос.

Верхний словно ждал этой фразы.

— Я покажу, — откликается он, спуская с койки волосатые ноги. — Прямо по коридору, потом вверх по трапу.

Матросов, которых именуют добытчиками, на судне двенадцать человек. Это траловая команда.

Машинисты, кочегары, мотористы работают в грохоте и духоте машинного отделения. Но их работа заметна только если у них что-нибудь не ладится, — здоровый человек не замечает, как расширяется его грудная клетка, как сокращаются мышцы при ходьбе.

Рыбообработчики трудятся во чреве корабля, в крови и вони. Работа у них не казовая — выпотрошить, заморозить, упаковать и погрузить в трюм уже выловленную рыбу.

Расчеты, размышления, догадки и промахи штурманов, навигаторов, акустиков ограждены от мира заповедной тишиной штурманской и рулевой рубок.

Зато добытчики всегда на виду Их работа завершает усилия всей команды. Их неудача сводит на нет любой успех других родов рыбацкого оружия. И на подъем трала собираются все свободные от вахт.

А слово-то какое — добытчики! Напоминает о чем-то древнем — не то о пиратской добыче, не то о крестьянском добытчике-кормильце..

Готов поручиться, что раз уж вы пошли матросом, то обязательно просились в добытчики. Что ж, надевайте сапоги, робу, рукавицы и выходите на палубу. Уже восемь часов. Слышите, объявляют по спикеру:

— Добытчикам собраться на юте! Добытчикам собраться на юте!

Если вы представляете себе матросов эдакими морскими волками с необыкновенными традициями, изъясняющимися на шикарном морском жаргоне, то вы ошибаетесь. Это ребята, каких вы встречаете каждый день. Большинство пришло на судно прямо со школьной скамьи, здесь начинается для них самостоятельная жизнь.

Добытчики стоят на палубе сбившись в кружок вокруг помощника тралмастера Игоря Доброхвалова, как баскетболисты вокруг тренера. Он распределяет работу на день.

Я присматриваюсь к соседям по кубрику. Тот, что читал Пруса, поджарый, белобрысый, похожий на норвежца, слушает серьезно, неулыбчиво. Он астраханец. Зовут его Николай Бичурин.

Алик Адамов, тот, что помог мне найти форпик, слушает с ленивой усмешкой, — сами, мол, все знаем. Он окончил рыбный техникум в Риге, получил специальность мастера по добыче. Но должности мастеров все оказались занятыми, пришлось пойти матросом. Впрочем, Бичурин тоже кончил техникум в Астрахани.

Еще две фигуры выделяются в группе добытчиков.

Одна — гигантским ростом и висящими вдоль тела огромными кулачищами. Это белорус Василь Тимошевич, медлительный, невозмутимый, отсутствующим взглядом следящий за радужными мазутными разводами за бортом, и маленький хваткий Геннадий Серов, то и дело вставляющий свои реплики и нетерпеливо подтягивающий сверкающие голенища резиновых полуболотников.

— Ну, гладиаторы, по местам!

Корма у судна что пирог, из которого вынули ломоть. Между кормовыми отсеками крутой, как горка для салазок, спуск к воде — слип, по нему втягивают на палубу трал. У слипа — мощные колонны с двумя парами грузовых стрел, приводимых в действие электролебедками.

На стрелах можно не только поднять многотонный груз, но и перемещать его по горизонтали в любое место на палубе. Для этого нужна согласованность лебедчиков — грузовые тросы обеих стрел управляют одним крюком — «гаком». Памятуя выражение «столько-то с гаком», не думайте, что гак — пустячок, в нем около двадцати килограммов, чтобы тросы были натянуты и без груза.

За лебедки становятся Серов и Бичурин. Помощник тралмастера Игорь Доброхвалов взбирается на трап, ведущий к первому этажу палубной надстройки. Поднимает руки над головой — «Вира!»

Груз показывается над левым бортом.

Мелко тряся запястьями, как индийская танцовщица, Игорь спускается по трапу — «Давай! Давай!». И вдруг рывком выкидывает прямые руки на уровне плеч — «Стоп!».

Лебедки умолкают не сразу — Серову показалось, что груз еще слишком низко.

Игорь поднимает крик… Потом становится в позу распятого Христа и, опуская левую руку к ноге, медленно поднимает правую — «Левая, трави! Правая, выбирай!».

Когда гак освобождают от строп, лебедчики опять переводят его за левый борт, опускают на пирс, и все начинается сначала.

Игорь взбегает на трап, трясет кистями, застывает как распятие, кричит: «Вира! Трави помалу! Выбирай! Чего рот разинул?! Майна!»

— Дирижер! — не то восхищенно, не то насмешливо роняет Серов.

К стенке подъезжает грузовик с промысловым оборудованием.

Игорь, свесившись за борт, матерится — на складе не дали капронового каната — и, прихватив с собой двух матросов, уносится «выбивать из хозяйственников капрон».

И тут происходит непонятное. Лебедки перестают надсаживаться. Груз, то и дело дергавшийся на тросах, начинает ходить, как завороженный — плавно подымается со стенки, быстро взлетает над бортом и, описав правильную дугу, не слишком пологую, чтобы не мешать работающим на палубе, и не слишком крутую, чтобы не «возить лишнего», аккуратно ложится на палубу.

При этом Серов, держась одной рукой за баранку лебедки, успевает глянуть за борт — что там осталось, что привезли и скоро ли застропят новую порцию.

Кажется, Серову и Бичурину куда утомительней механически выполнять команду, чем «чувствовать груз». Сейчас они прямо-таки слились с ним — даже телом продолжают его движение. И мгновенно, без слов понимают друг друга…

Алик давно примеривается к месту лебедчика. Да и я не прочь попробовать.

Когда Серов с Бичуриным уходят размяться, мы подменяем их.

— Вира!

Я слишком рано беру груз на себя, и бухта капронового каната едва не задевает фальшборт.

— Сто-оой!

Второй помощник тралмастера Иван Жито удивленно оглядывается.

Алик быстро поднимает груз, но теперь я опаздываю, и он проплывает высоко над палубой, почти у самых стрел.

Иван переводит взгляд с гака на меня. И становится а позу.

Командует он иначе, чем Игорь. Резким, как апперкот, взмахом показывает — «Вира!», потом крутит кулаками, словно скачет через веревочку, — «Давай! Давай!». А чтобы остановить лебедки, скрещивает руки на груди. При заминках он недоуменно оборачивается к замешкавшемуся лебедчику и повторяет команду.

Понемногу мы приноравливаемся. До элегантной плавности Серова с Бичуриным нам, конечно, еще далеко, — линия, которую описывает груз, выходит рваная, когда его нужно «передать» с одной лебедки на другую, наступают паузы. Но без команды мы не скоро добились бы и этого.

Когда на палубу является Игорь, дело снова разлаживается. Чем больше он кричит и возмущается, тем равнодушнее и медлительнее становится Алик.

Мы часто торопимся составить о человеке окончательное мнение — будто нет в нем залежей запасных сил, будто это машина со сложной, но заранее заданной программой — стоит нажать кнопку — и получишь нужный ответ, надо, мол, только найти верную кнопку..

Летом 1944 года пришлось мне допрашивать двадцатилетнего солдата 18-й горноегерской дивизии. Захвативший его разведчик вологодец Аниканов, человек медвежьей ловкости и силы, брезгливо доложил: «Отстреливался, гад, до последнего патрона. А потом задрал лапы». Видно, Аниканову стоило больших усилий не прикончить немца на месте — он казался ему трусливым, но опасным врагом.

Аниканов не знал немецкого устава, который разрешал солдату сдаться, только если у него кончились патроны. Это был всего лишь образцовый спусковой крючок.

Механический подход к людям и раньше приносил его приверженцам много неожиданностей. Но в наше время он угрожает уже самому существованию человека. Автоматика предвещает конец массе исполнителей, а ядерная энергия вручает одному человеку такие мощности, при которых от его способностей — интеллектуальных и нравственных — порой зависит судьба целых народов. Кнопочное управление машинами приходит в непримиримое противоречие с кнопочным управлением людьми.

Каждое поколение, вступая в жизнь, испытывало свои способности к самостоятельному мышлению и чувствованию в борьбе с механическим исполнительством. Это испытание всегда было не легким, подчас драматическим. Но никогда еще от того, как научатся думать и чувствовать двадцатилетние, не зависело так много.

Перед самым обедом из города является Эдик.

— Привет! Уродуетесь? Ну-ну…

На нем брюки-клеш, «капитанская» фуражка с лаковым козырьком надвинута на глаза. Эдик протягивает всем по очереди свою ладонь. Потом останавливается около Володи и небрежно сдвигает фуражку на затылок, выставляя для всеобщего обозрения заплывший глаз и запекшуюся корку крови на лбу.

— Неплохо тебя угостили, — усмехается Володя.

— Пуйки[2] здоровые попались, — довольный произведенным впечатлением, цедит Эдик. — А вы тоже хороши мариманы! Бросили кирного кореша и ухиляли на полусогнутых…

Он спешит осчастливить нас своими мемуарами о вчерашнем вечере. Если перевести его рассказ на нормальный русский язык и освободить от многоэтажных украшений, однообразных и назойливых, подобно колоннам эпохи архитектурных излишеств, то смысл его оказывается весьма прозаичным.

Изрядно подвыпив, Эдик присоединился к Василию, Алику и Володе и отправился с ними на танцы в Дом культуры рыбаков «Зимельблазма» («Северное сияние»). Уповая на приятелей и, в особенности, на чугунные кулаки Василия Тимошевича, он подставил во время танцев ножку кому-то из колхозных рыбаков-латышей и сказал пакость его девушке. Эдика культурно попросили выйти «для переговоров». Когда же он стал упираться, вынесли под руки на улицу. Остальное написано на его физиономии.

— Еще хорошие пуйки попались, — мечтательно говорит Володя. — А то приполз бы на карачках.

Эдик пытается выстроить очередную многоэтажную колонну, но тут на палубу выходит старпом.

Пуговицы на его кителе блестят, щеки надраены бритвой до синевы. Он брезгливо оглядывает перекошенное лицо Эдика, его грязную тельняшку, торчащую из-под распахнутого ворота.

Эдик отводит глаза и говорит примирительно:

— Ну, задержали фараоны! Ясно, старпом?

— Ясно. Документы получите в отделе кадров. Там же — повестка из военкомата.

Старпом поворачивается к нему спиной и уходит по направлению к столовой. Эдик пожимает плечами, подмигивает Тимошевичу и вразвалку отправляется вслед за старпомом. Свои права он знает хорошо: обедом-то его, во всяком случае, должны накормить.

«Бич-коммер» или попросту «бич» — так на английском морском жаргоне называют спившихся с круга, списанных с корабля безработных матросов, которыми кишат зарубежные порты. На первых порах они со стыдом принимают помощь товарищей. Но быстро теряют надежду, опускаются. Начинают заниматься мелкой контрабандой, за небольшую мзду «рекомендуют» новичков на суда. Превращаются в беззастенчивых эксплуататоров широкой морской души.

В Риге уже сорок лет не знают безработицы. Но в рыбацком порту до недавнего времени «бичи» водились в изобилии. В отличие от портового начальства, они встречали каждый траулер, независимо от его производственных показателей. Первыми взбирались на борт, чтобы поздравить с благополучным прибытием, отметить большой улов или утешить в случае неудачи. Оказывали мелкие услуги, бегали за водкой, подменяли на разгрузке матросов, спешивших на берег после многомесячной отлучки.

«Бичи» не получали ежемесячного оклада за культурно-массовую работу. Они, так сказать, «сидели на сдельщине», взимали процент с каждой души. И поэтому с профессиональным интересом взирали на лица. Особым вниманием «бичей» пользовались новички, так называемые «салажата», над которыми они издевались с особой изобретательностью, если те, в нарушение всех традиций, не желали пить и «веселиться» вместе с ними.

Татуированные, в тельняшках и обязательных «капитанках», эти профессиональные бездельники специализировались на спекуляции морскими традициями. Если иные руководители Управления экспедиционного лова интересовались только «планом», то «бичи» понимали, что человеку, в особенности молодому, не прожить без поэзии. И коли он сам не умел найти поэзии настоящей, ловко подсовывали ему свой заплесневелый суррогат «морской романтики».

Когда я только еще знакомился с портом, инспектор отдела флота пригласил меня пообедать в «Корее». «Что ж, — подумал я, — неплохое название для портового ресторана». Но это был не ресторан, а скромная номерная столовая самообслуживания, с белыми скатертями и цветами на столиках.

Однако не так давно столовая эта славилась не шницелями и кефиром, а баснословным перевыполнением плана продажи водки и грандиозными побоищами между рыбаками-колхозниками и рыбаками Госморлова, рыбаками русскими и латышскими, между портовиками и плавсоставом, моряками и простыми смертными. В память об этих культурно-массовых мероприятиях «бичей», которые достигли наибольшего размаха во время войны в Корее, портовая столовая и получила свое неофициальное, но общеупотребительное название.