Читаем Дыши глубже онлайн бесплатно

Я люблю мужиков постарше – лет на десять минимум, крепких, здоровых, с жесткой щетиной, которая при отсосе царапает внутреннюю сторону бедра, если сжать ногами голову. Здоровых и крепких как из рекламы Олд Спайс, с запахом самца, от которого сносит башню. Люблю чувствовать, как эти мужики текут по мне, стоит мне сесть им на колени. Люблю ощущать их мышцы под пальцами, твердые и горячие, словно трогаешь мрамор. Люблю, когда жестко, со следами засосов по всему телу на утро, с отметинами чужого присутствия везде, где можно. Люблю потом, после всего, чувствовать себя сытым и затраханным. Но таких попадается мало – за минувший год один только встретился, который меня просто выебал без сопливых поцелуйчиков и «котиков-зайчиков». Почему-то большинство моих случайных любовников грешат этими нежностями. Возможно, виновата моя молодость и гладкая кожа, которую хочется целовать, а не впиваться в нее зубами. Возможно, они слишком взрослые для меня.

– Лурия, света добавь.

Мой учитель живописи, Николай, который приходит ко мне каждый вечер пятницы, повторяет эту фразу из работы в работу, потому что кисть сама будто выбирает из оттенка на палитре, что держу на коленях, самый мрачный. Между маренго и антрацитовым – антрацитовый, он плотнее; между ультрамариновым и сапфировым – сапфировый, он гуще, между мерло и винным – винный, как ни странно. В нем больше крови. Он живее.

В жизни я так же выбираю оттенки потемнее. В ней точно нет ничего наивно пудрово-розового, дерзкого лаймового, глубокого лазурного, если не вспоминать о цвете моей ориентации. Один сплошной антрацит – все серое. Кажется, что дотронься пальцем, и все рассыплется, но на самом деле не сдвинуть и частички. Все спаяно воедино.

Меня назвали Илаем – отец говорит, что в честь деда, а того, в свою очередь, в честь одного из главных воинов царя Давида. Отец знает весь Завет наизусть, а я, пропащее поколение, как он выражается, только Ветхий, потому что в детстве мне нанимали учителя еще и затем, чтоб он мне это все вдалбливал. От него я помню, что Бог в древности был другой, злопамятный и жестокий, который не просил подставлять правую щеку, если ударили по левой, а говорил, что "глаз за глаз и зуб за зуб". Отец всю жизнь живет именно по этим правилам и чтит традиции, поэтому я поступил на факультет финансов и банковского дела, поэтому я хожу на все встречи с его партнерами по бизнесу с семнадцати лет, уже два года стабильно, и на выставки искусства с матерью, которая тоже чтит традиции – ее бабушка была известной художницей. Она сама стала дизайнером, имеет свой бренд одежды, а меня с десяти лет учит Николай. Правда, ни один из родителей не знает, что Николай стал моим первым мужчиной, в прошлом году, но я жалею об этом. Не стоило связываться с тем, кто вхож в твой круг общения. Да и для первого раза можно было найти кого-то поинтереснее, озаботиться эстетической стороной дела хотя бы. С того дня я стал более избирателен и осторожен, поэтому, когда мне нужно, я звоню Марку, своему приятелю-хастлеру, и он берет меня на «выезд». Потому что те мужики, которые заказывают себе парней класса люкс, обычно любят, чтобы эти парни свой люкс отрабатывали. А я люблю, когда жестко.

– Сегодня в «Молл» на конференцию, – сообщает отец, когда я переступаю порог дома, вернувшись с занятий.

– Я пообещал с друзьями сходить в боулинг, у нас давно запланировано, – говорю, понимая уже, что отец меня не слушает, отвечая на звонок.

Он проинформировал меня, чтобы я успел собраться, только за этим, и не интересовался, могу ли я пойти. Ясно? Ему не важно, есть ли у меня свои дела или нет. Всегда так было. Потому я достаю из шкафа костюм, отсылаю Любу, нашу служанку, отпаривать рубашку, чтобы через час, вылизанным и запакованным в официоз по горло, сидеть за столом с толпой скучных мужиков из Торговой палаты и переписываться с Марком по вайберу. Марк упрямится – не хочет меня брать сегодня с собой:

«У нас заказ на одиннадцать в клубешник, мэны хотят приват. Но там серьезно все. Накосячишь – меня вышибут из агентства»

«Марк. Я не накосячу. Хоть раз я тебя подставил? Пожалуйста», – обещаю раз в третий точно, потому что чувствую – если сегодня не оторвусь, то в очередной раз меня переклинит и отец точно отправит меня в клинику. Он обещает это всегда, когда я начинаю показывать зубы, как он выражается. Потому что я, щенок, всем ему обязан. Хочется иной раз поправить, что не ему, а своему прадеду по матери, который создал зачатки капитала, очень удачно женившись первый раз на купчихе, правильно вложил ее приданое и увеличил доходы. Прадед по матери был торгаш и спекулянт, почти как вся отцовская родня, при бабках, но не из самой интеллигентной семьи, поэтому вторую жену, когда скончалась первая, он выбирал тоже с умом – мамину бабку, художницу. Она была не красавица, слепа на один глаз, бельмо отпугивало кавалеров, но не отпугнуло прадеда, который женился не на ней, а на ее фамилии – после свадьбы он сменил свою на ее. Поэтому сейчас я Лурия, а не Петрищев, как мог бы быть. Ведь история повторилось через поколение – отец, женившись на моей матери, взял ее фамилию, потому что она известная. Это был довольно хороший пиар-ход, поскольку с фамилией Лурия можно попасть куда угодно, на многие культурные мероприятия, например, нас приглашают заранее, по списку меценатов и городских деятелей. А отец никогда не упустит возможности завязать новое выгодное знакомство.

Вернувшись домой после конференции, я с отвращением швыряю костюм в корзину для белья, пусть Люба отнесет в химчистку, переодеваюсь в джинсы и футболку, выбегаю из дома, пока мать не увидела и не начала ворчать по поводу ночных прогулок, и сажусь в машину. Надо было принять душ – запястья пахнут парфюмом, который обычному хастлеру точно не по карману, шея, скорее всего, тоже пахнет, но буду надеяться, что никто на это внимания не обратит.

Марк, разряженный, как на лучшие в своей жизни блядки – в кожаные штаны и розовую майку с портупеей, – ждет меня у входа в клуб с еще одним парнем, мелким и смазливым. Об их профессии догадаться не трудно, я на их фоне кажусь самым обычным. Наверное, стоило стринги натянуть, которые мне Марк подогнал в прошлый раз. Хоть какая-то была бы изюминка.

– Ты мне всю душу измотал, – ноет Марк, докуривая тонкую сигарету. – Расколют меня на том, что я неоформленных с собой таскаю.

– Так я деньги не беру, – напоминаю я.

Марк корчит мину. Ясное дело, было б ему это не выгодно, он бы меня давно послал. А так мало того, что я ему за это отдельные подгоны элитного пойла делаю, так он еще и положенные за меня бабки забирает. Чаевые, которые мне всегда оставляют, тоже.

– Короче, – говорит он. – Там дядьки серьезные, я предупредил. Будь паинькой. Делай, что попросят.

– На групповуху я не соглашусь, ты знаешь.

– Знаю. Поэтому предупредил, что в наши услуги это не входит. Хотя Даня это дело любит – можно халтурить и проебываться, пока гэнг-бэнг не с ним устраивают.

Парень с мелированными патлами, коллега Марка, кивает:

– В прошлый раз я бутеры с икрой все сожрал, пока Саню там на троих разложили. А до этого пара свингеров так увлеклась фистингом, что про меня забыли. Я хоть кинцо досмотрел про Безумного Макса. У них собачка еще такая смешная была, размером с кроссовок, страшная, как Марк с утра, все бегала рядом и тявкала, тявкала…

Я стараюсь не вслушиваться в их беседу, пока поднимаемся на второй этаж клуба, где нас ждут в отдельной комнате. Из открытой двери, мимо которой мы проходим, доносится задорный женский визг, и я, оглянувшись, замечаю, как стриптизершу, стоящую на столе, обливает чем-то пенящимся толстяк, голый по пояс. По запаху можно догадаться, что это пиво – не самое приятное, чем тут могут тебя облить, но это лучше, чем то, что иногда предлагают сделать за дополнительную плату.

В следующую комнату Марк заходит первым, потом Даня, потом я. В большом помещении, посреди которого установлен пилон, накурено, но кальян уже сдвинут в угол, за диван, на котором сидят два обычных мужика лет сорока. Ни о чем – типичные мэны с потными шеями в расстегнутых рубашках. Я успеваю немного разочароваться перед тем, как поворачиваюсь к креслу – а вот так гораздо лучше.

– Как тебя зовут? – улыбается моя ожившая сексуальная фантазия, когда я сажусь на его колени прежде, чем меня позовет кто-то из его друзей.

– Никита, – говорю, и он хмыкает:

– Сойдет.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать пять.

– Как тебя зовут?

– Дми… Дима.

Я трогаю пальцами твердый подбородок с трехдневной щетиной. Сначала упираюсь в нижнюю губу, которая чуть пухлее верхней, большим пальцем, надавливаю, оттягиваю вниз. Губы жестче на ощупь, чем на вид. Вблизи видно морщинки – между бровями и в уголках глаз, глаза темные, волосы тоже. Как у меня, почти черные. И кожа белая. Как у меня.

Он кладет руку мне колено, ползет вверх ладонью, останавливается у паха, поднимает глаза и смотрит тоже долго, изучая черты лица. Такой интересный, породистый. Как с выставки мейн-кунов.

– Хочешь чего-нибудь? – спрашивает, кивая на стол, заставленный стаканами. Посередине пепельница и снятые запонки.

Я мотаю головой и поглаживаю сквозь брюки его мгновенно вставший член – стоило только поерзать у него на коленях. Он закрывает глаза и утыкается лбом в мою шею, вдыхая медленно и глубоко. Мог бы учуять парфюм, но ему явно не до этого. Поднявшись, он легко подхватывает меня на руки, а я обнимаю его ногами за пояс, чтобы нести было проще.

– Дим, ты чего, и не посидишь с нами? – хрюкает от смеха его пьяный в очко товарищ, которого обхаживает Даня. Марк рядом, сидит, закинув ногу на ногу, тянет коктейль через трубочку и воркует с другим мэном. Видно, что ему пофиг на сам рассказ, он его даже не слушает, но видимость прелюдии все же соблюдает. Клиент, которому уделили достаточно внимания – хороший клиент.

Дима, подхватив меня поудобнее, отказывается:

– Я уже выпил, сколько собирался. Дальше без меня.

Открывает дверь ногой и заносит меня в соседнее помещение, поменьше, тут нет пилона, но тоже угловой диван, кожаный, блестящий пошлым черным лаком на подлокотниках. Цвета смолы. Дима опускается на него, усаживая меня сверху, гладит шею, а затем так же, как я, обводит губы пальцами. У него красивые глаза, глубокие, ресницы густые, как у восточных мужчин. Встречал одного – ничего правда, кроме глаз, не запомнил.

– Только с резинкой, – говорю, чувствуя тяжесть в груди и яйцах. – И я не целуюсь.

Я знаю, зачем я здесь, и каждый раз чувствую одно и то же – азарт и предвкушение, как перед прыжком в воду. Или с высоты.

Дима ухмыляется:

– Как в «Красотке»?

– Я не знаю, с кем ты трахался до этого. Многие болезни передаются через слюну, – вспоминаю, что не я его снял, а он меня, потому приходится добавить: – Это и в целях твоей безопасности тоже. Поэтому никаких минетов, даже в презике.

– А ты не много ли о себе думаешь для шлюхи?

Я приподнимаюсь, чтобы сесть совсем плотно, животом к животу, стаскиваю футболку и откидываюсь назад, упираясь руками в его раздвинутые колени. Прямо перед ним черные шарики штанги по обе стороны соска. Обоих сосков. Дима, не раздумывая, берет в рот правый, жадно втягивая, посасывая, как женскую грудь, шарики стучат о зубы, язык приподнимает штангу, вызывая приятный зуд под кожей, и я начинаю постанывать вместе с каждым круговым движением языка. Когда соски горят и становятся твердыми до болезненности, Дима спихивает меня с коленей и раздевается, бросая вещи на стол. На этот стол я тоже обращаю внимание, пока раздеваюсь сам, но решаю остаться на диване, он достаточно твердый, чтобы мне было удобно. Перед тем, как Дима попросит меня развернуться и перегнуться через широкий подлокотник, я успеваю рассмотреть его крепкое, тренированное тело, крупный член, короткие темные волоски на лобке. А потом, устроившись животом на подлокотнике, я чувствую, как головка этого члена, затянутая в презик, скользкая от смазки, проталкивается в меня. Выдыхаю, расслабляясь, и он входит до конца.

– Ты такой… – говорит Дима с таким удивлением, что становится смешно – ну да, секса у меня давно не было. Там все туго, как у девственника, повезло тебе, кайфуй.

Я насаживаюсь на него, двигаясь в темпе, какой необходим, чтобы он не думал дальше. Не сейчас, потом пусть соображает что к чему, я не поболтать пришел. Раз, другой, третий шлепаю ягодицами по его бедрам, зажмурившись, а затем он сам меня вжимает в диван, который пахнет сигаретами. Стоны Марка, которого слышно даже здесь, заводят еще больше, он вообще специалист по этой части, это его фишка такая – чтоб клиент кончал от них. А трахаться он не любит на самом деле, и если есть вариант побыстрее свалить, то он очень постарается сделать это. Но его охрипший от страсти – специально, конечно же – голос просто что-то с чем-то, когда он намеренно доводит кого-либо до нужной кондиции: когда хочешь кончить и хочешь не кончать как можно дольше. Многие клиенты, по его словам, привыкли к скромному супружескому траху с детской спальней за стенкой и тещей за другой стеной, и потому тащатся от громкой ебли, которую Марк, как я уже отметил, не любит.

А вот я трахаться люблю. Я это понял сразу после первого раза с Николаем, который, как я потом догадался, был не самым опытным любовником. Но он все равно сделал так, что я кончил, а потом я заметил, что секс мне помогает стать спокойнее. Что после этого я могу относиться к придиркам матери и контролю отца с пофигизмом, потому что знаю: есть та часть жизни, где они не могут мне запретить что-то. Где я кончаю под незнакомым мужиком и забываю о том, кто я и что обязан делать. Где их полномочия силы не имеют.

Отец мне даже невесту выбрал – мне показывали ее фотки. Выпускница балетного, выступает в танцевальной труппе, дочка чиновника, который тоже не прочь пристроить ее в хорошую семью. Отец чтит традиции, поэтому я не должен жениться на провинциалке или девке с улицы.

И мне придется жениться через пару лет. А пока…

– Ты меня, нахуй, ебешь или на карусельках катаешь? – произношу громко, и Дима, сгребая меня за волосы, вжимает лицом в нагретую телом кожу дивана.