Читаем Две книги о войне онлайн бесплатно
СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ Ленинградское отделение 1972
Две книги о войне
Как-то зимой 1942 года, в лютый мороз, приехав по «дороге жизни» со свирского участка фронта в осажденный Ленинград, я, по старой памяти, занес свои первые четыре военных рассказа в редакцию журнала «Звезда» и оставил секретарю, не совсем уверенный, что их смогут скоро прочесть. Время было тяжелое и все еще голодное, а в редакции работало всего два сотрудника.
Но рассказы прочли, на другой день меня нашли в городе и обрадовали вестью, что три из четырех рассказов будут напечатаны в одном из ближайших номеров журнала.
Рассказы эти действительно появились в январском номере «Звезды» за 1943 год, а через несколько месяцев мне на фронт прислали сотню экземпляров небольшой книжки под названием «Четыре рассказа», изданной Ленинградским отделением издательства «Художественная литература».
Так начиналась моя книга «Невыдуманные рассказы о войне».
Сознаюсь, среди своих книг я особенно неравнодушен к «Невыдуманным рассказам». Книга эта родилась из непосредственных впечатлений от фронтовой жизни. Уже само название сборника говорит о документальном характере рассказов. Особенно мне полюбился жанр рассказа-миниатюры. Правда, писать рассказы в полстраницы дело совсем не легкое.
«Маленькая повесть и большие рассказы» писалась в другое время и, как заметит читатель, в другой тональности и манере. Здесь присутствует повесть, да и рассказы стали большими, но они тоже создавались на документальной основе, невыдуманные.
Потому-то эти две книги о войне могут соседствовать
рядом, под одной обложкой. Писал я их в общей сложности около тридцати лет. Под ними можно поставить дату 1941—1971 гг.
Но и на этом, однако, не кончается моя работа над военной темой. Наряду с другими произведениями, я сейчас пишу третью книгу о годах войны. Она будет состоять из нескольких небольших повестей — в них прослеживаются судьбы людей, которых я знал на фронте. Будут в книге и новые рассказы.
Невыдуманные рассказы о войне
Ленинград в блокаде
Среди ночи мы стороной проехали станцию Паша и через час оказались в большой, но пустынной деревне.
Хорошо бы сейчас выпить горячего чайку! — мечтательно сказал шофер.
Да, хорошо бы, — согласился я, думая о чае как о чем-то несбыточном.
И вдруг в свете фар перед машиной показалась женщина в белой пуховой шали. Такие шали, помнится мне, я видел перед войной в Гори, где туристы покупали их за бесценок у местных вязальщиц.
Стой! — кричала женщина, подняв руку.
Шофер резко остановил машину.
Давай вон к тому дому! — прокричала женщина в белой шали.
Кто ты такая... чтобы приказывать? — толкнув дверцу кабины, взорвался шофер.
Человек! — ответила женщина и, поскрипывая валенками по снегу, пошла к дому.
Че-ло-век! — откинувшись, протянул шофер, ошеломленный ответом.
Так, — сказал я, вылезая из машины.
Мы вошли в жарко натопленную просторную избу, половину которой занимала русская печь. На столе стоял поющий самовар.
Раздевайтесь и располагайтесь как дома. — Хозяйка поставила на стол стаканы и солонку с крупной почерневшей солью, спросила, есть ли у нас, военных, что покушать, подошла к кровати, на которой, раскинув руки, спал мальчик лет восьми, поправила на нем одеяло и, бросив нам: — А вы чаевничайте! — ушла.
Мы ее и разглядеть-то не успели, нашу благодетельницу, не то что расспросить... Переглянувшись с шофером, мы скинули полушубки и принялись за чай. Распахнув ворот гимнастерки, блаженно улыбаясь, истекая потом, шофер держал блюдце на растопыренных пальцах и хрустел сахаром.
После пятого стакана, распаренные, словно после бани, мы пересели на лавку у заиндевелого окна и стали крутить цигарки.
В это время у крыльца раздался шум машины, послышались голоса. Дверь в избу широко распахнулась, и в комнату вошли измученные, продрогшие люди в невообразимых одеяниях, волоча за собой помятые чемоданы, узлы и свертки. Среди них был древний старик и трое детей.
Вслед вошла и хозяйка дома. Она энергично размотала пуховую шаль с головы, сбросила шубенку. Это была краснощекая чернобровая женщина лет тридцати пяти, совсем не красавица, с тугой косой, перекинутой на могучую грудь. Рассадив эвакуированных ленинградцев за столом, она принесла гору тарелок, большую миску капусты и чугунок горячей картошки. Перед детьми хозяйка поставила по кружке молока и по куску черного хлеба.
За столом, как стон, раздалось:
Подумать только — квашеная капуста!
Что может сравниться с картошкой в мундире!..
Вы слышите, как поет самовар?
А вы чувствуете запах хлеба?.. Это
Пока за столом шел «Лукуллов пир», хозяйка внесла в комнату большие соломенные матрацы и разложила их вдоль стены. Потом подсела к нам на лавку, скрестив свои большие руки на груди.
Шофер, застегнув ворот гимнастерки, осторожно спросил у нее:
От кого, хозяйка, держишь этот пункт?
От себя... Колхоз наш эвакуировался еще в августе... Какой еще такой «пункт»? — вдруг сердито посмотрела она на него. — Изба как изба...
Так и торчишь всю ночь на дороге? — смутившись, решив сказать ей что-то очень приятное, спросил шофер.
-— Не торчу, а дежурю на дороге! — строго поправила она его. — Ночью — я, днем — Валерик. На таком морозе не поторчишь! Селезенки померзнут!
А в деревне есть еще кто-нибудь? — вмешался я в разговор, чтобы выручить совсем уже обескураженного шофера.
В том-то и дело, что никого, а то бы горя не было! Мы уж как-нибудь дежурили бы по очереди. — Она тяжело вздохнула, опустив глаза. — Я оставалась с фермой, потом сдала коров уполномоченному от фронта и так никуда не собралась уехать. Все мужа ждала!.. Он у меня воюет где-то тут рядом — не то на Ладоге, не то ца Свири, а где точно, не знаю...
Шофер попытался заплатить ей за чай, но она так грозно посмотрела на него из-за плеча, что он готов был провалиться сквозь землю.
Когда мы собрались уходить, хозяйка оделась, закуталась в свою пуховую шаль и проводила нас до нашего грузовика.
Мы уехали в сторону Ладожского озера, она осталась встречать проходящие машины — в осажденный Ленинград и из Ленинграда.
Долго виднелась в предрассветной мгле среди сугробов ее одинокая фигура.
Едем тихим, заснеженным лесом. Ель, ель на всем пути. Свет от фар напоминает собак, бегущих впереди охотника. Два луча точно обнюхивают дорогу и чего-то ищут...
— Вот так американцы охотятся на зайцев, — говорит шофер. — Это называется охота с фарами. Заяц, попавший в луч, никогда уж не уйдет от охотника.
Скрипит снег под шинами, мимо мелькают деревья — голубая пустыня и тишина, — и так клонит ко сну.
Вот фары нащупывают среди деревьев что-то ярко- красное. Ограда. Красная ограда. Братская могила.
Красный, цвета крови, памятник. Красные бумажные цветы по углам. И на всем этом легкий покров снега.
Машина вырывается из лесного плена. Едем глухим пустырем, лощиной, местами недавних боев в районе Войбокало.
Небольшая мертвая деревушка. Занесенные почерневшим снегом полуразрушенные избы. Зияющие провалы вместо окон и дверей. Нетронутые русские печи на пепелище. Перевернутый немецкий танк на дороге. Автобус без колес. И дальше — часовенка. Она почти вся занесена снегом. Только сияет крест. Крест на снегу. И рядом, будто собираясь обнять его, серебристая ель, наклоненная к кресту.
И снова машина въезжает в лес.
Фары нащупывают впереди что-то темное... Навстречу, согнувшись в три погибели, идет старуха. Она тащит саночки с грузом.
Шофер останавливает машину, спрашивает:
Куда держишь путь, бабушка?
На Урал, сыночек, — отвечает старуха, с трудом выпрямляя спину, — на Урал!..
Эвакуированная?..
Да, сыночек, из Ленинграда.
Из Ленинграда да на Урал?.. Ведь это очень далеко, бабушка.
Знаю, сыночек, да что поделать. Везу старику инструмент. Сам уехал с заводом, а инструмент оставил. Личный он у него, всю жизнь собирал, сейчас и понадобился... Вот доползу до станции Бабаево, а там — железная дорога, там уж будет полегче. ..
Шофер выпрыгивает из кабины, открывает инструментальный ящик, привязанный к саночкам, любовно перебирает на свету инструменты, говорит:
Да, знатный инструмент. Может быть, бабушка, повернуть машину и малость тебя подвезти?
Вы мне не попутные, — отвечает старуха, берясь за лямки. — Езжайте себе с богом...
И мы едем с богом. Снова два луча рыскают по дороге. И снова ель, ель, ель на всем пути...
Ночь темная и ледяная. Справа, в километре от нас, проходит передний край. Над лесом кровавится зарево. Это на том берегу Свири враг жжет дома, освещая реку. То и дело в небо взвиваются ракеты — белые, зеленые, красные, иногда трех цветов одновременно, как во время фейерверка.
Сумасшедшая ночь!—говорит шофер.
Далеко впереди что-то маячит на дороге, и шофер вскоре останавливает машину.
Поперек шоссе стоит крытый брезентом грузовик, суетятся какие-то люди. Фары грузовика светят в заснеженный лес. Меж сосен виднеется человек в клетчатой курточке. Рядом с ним на снег брошена шуба. Человек бьет топором по мерзлой земле, а другой, в меховых рукавицах, выгребает куски земли из неглубокой ямы и отбрасывает в сторону.
Откуда вы? Куда? .. — спрашиваю я, выходя из кабины.
Ко мне подходит старик с накинутым на плечи цветастым ковром.
Мы из Ленинграда, совсем запутались в этих местах, — говорит он. — Когда переезжали через Ладогу, внучек наш замерз на коленях матери. Он был тихий ребенок, мы не заметили, когда это случилось...
Откуда-то из мрака появляется старуха, закутанная одеялом.
Это сын мой, — говорит она, кивая на человека в клетчатой курточке. А тот, задыхаясь, все рубит каменистую землю. — Мы его всё упрашиваем добраться до какой-нибудь деревушки, там похоронить Юрика... Но он... вы видите... — Она беспомощно разводит руками и доверительно шепчет: — Он очень любит лес... Если вам приходилось бывать на выставках ленинградских художников, вы должны были заметить его зимние пейзажи, их нельзя не заметить...
Хотя я в своей жизни редко бывал на выставках, но среди сотен полотен художника очень четко представил себе самую удивительную из них — этот ночной, молчаливый и занесенный снегом лес, в котором он, художник, в мерзлой каменистой земле вырубает могилу для сына...
Хотя о моей поездке в Ленинград почти никто не знал, однако с утра ко мне началось паломничество ленинградцев из ближайших частей. Они робко спрашивали, не возьму ли я для передачи письмо, и когда я соглашался, добавляли:
И небольшую посылочку!..
Насчет посылок я посоветовался с шофером. Тот наотрез отказался.
И я стал брать только письма. Я подумал: «Если и не удастся разнести по адресам, я опущу их в почтовый ящик. Почта-то, наверное, там работает!» Взял я и две крохотные посылки. В одной было три плитки шоколада, в другой — лекарство.
Вечером, за несколько часов до отъезда, я лег отдохнуть.
Вскоре ко мне постучались.
Войдите! — крикнул я.
В облаке пара в землянку вошел невысокого роста боец с опушенным инеем лицом. Он долго переступал с ноги на ногу, не зная, с чего начать разговор...
Вы ко мне по делу? — спросил я, вставая с койки.
Да я хотел просить вас взять письмо и небольшую посылочку... У меня в Ленинграде мать-старуха и братик Вася...
Солдат вытащил из карманов закопченного полушубка две бутылки и поставил их на мой шаткий стол.
Я взял бутылки, посмотрел их на свет.
Цыплята?
Вы почти угадали, — грустно ответил боец. — Вороны!
Каким же образом вам удалось вогнать их в бутылки?
О, это мой секрет!.. Заметьте, вороны общипанные, потрошеные, но совсем целые. И бутылки совсем целые! Секрет я открою, когда вы вернетесь.
Я снова посмотрел бутылки на свет.
Вы никогда не ели вороньего мяса? — спросил боец. — Тогда не отличите от куриного! Привезите только малокалиберное ружье из Ленинграда. Там оно
Невыдуманные рассказы о войне
ничего не стоит, а здесь за него просят большие тысячи.
Но где вы тут на фронте находите ворон?
Так я же разведчик! — Боец широко улыбнулся, и на этот раз его лицо показалось мне и юным и озорным. — После удачного поиска наш лейтенант всегда разрешает на денек съездить в тыл, пострелять ворон... У него тоже в Ленинграде семья...
Посылка была столь необычная, что я взял бутылки и спрятал их в вещевой мешок.
Пожелав мне счастливого пути, солдат ушел в ледяную ночь. Было тридцать три градуса ниже нуля. Идти ему к себе в часть надо было больше двадцати километров. /•
Спать я уже не мог... Даже в напряженном переезде через Ладожское озеро, где в снегах чернели разбитые вражескими авиабомбами грузовики, виднелись раскиданные ящики и мешки с продуктами, а порой и замерзшие люди, я все думал о бойце и его диковинной посылке...
Приехав в осажденный Ленинград, я к концу дня пошел на Советскую улицу, где жили родные моего разведчика.
Но указанный в адресе дом, как и два соседних с ним, были разворочены прямым попаданием фугаски. Перед развалинами стояла простоволосая старуха в расстегнутом пальто и кричала:
Вася!
Увидев меня, старуха сказала:
Покричите его, я устала...
Я крикнул:
Ва-а-а-ся!
Сошедшая с ума старуха хихикнула в кулак:
Вы громче, мы живем на пятом этаже...
Я попытался сунуть ей в руку бутылку с вороной, но она швырнула ее в снег и скрылась среди развалин.
Тогда я подобрал бутылку и побрел по пустынной улице...
На третий день нашего пребывания в Ленинграде шофер разбил бутылки с воронами и приготовил жаркое. Разведчик был прав: трудно было бы в голодном городе отличить воронье мясо от куриного.
Всю жизнь теперь буду есть ворон! — сказал
шофер после обеда. — Знать бы только секрет консервирования!
Но секрет этот навсегда остался нераскрытым. Через восемь дней мы возвращались к себе на Свирь. По пути заехали в часть, в которой служил наш разведчик. Здесь нам сказали, что он и трое его боевых друзей не вернулись из последнего трудного поиска..,
Наша машина останавливается у ворот обледенелого пятиэтажного дома на улице Декабристов. Выгружается майор, которого мы подобрали в пути еще по ту сторону Ладожского озера. У него мешок с продуктами и шесть поленьев березовых дров.
Майор старательно складывает дрова у ворот и то и дело с надеждой смотрит на окна третьего этажа.
К машине, играя тростью, подходит какой-то типчик. Он точно сошел с плаката двадцатых годов: с брюшком, невысокого роста, в добротной шубе.
Типчик фланирует около машины и, глядя куда-то в сторону, негромко говорит:
Есть тентели-ментели. Кому тентели-ментели?
