Читаем Два окна на Арбат онлайн бесплатно

Если вы думаете, что я артист, так вы ошибаетесь. Я не артист. Я — зубной врач. И только. Правда, мне доводилось в свое время на студенческих вечерах читать монолог Чацкого. И, говорят, неплохо получалось. Но это было давно. Нет, какой я артист? Даже смешно.

Но вот недавно мой коллега доктор Савкин заявил мне совершенно определенно:

— Михаил Борисович, да вы же артист!

Не знаю, не знаю. Может быть, у него были какие-то основания.

Первым в тот день в наш зубной кабинет вошел мужчина средних лет, обросший рыжей щетиной. Сначала я его не узнал. Но когда он сел в мое кресло и открыл рот, мне стало ясно, что передо мной слесарь из нашего ЖЭКа. Я безошибочно определяю его по запаху, едва он откроет рот. Он у меня последнее время кран на кухне меняет.

Я взял пинцет. Но, сам не знаю почему, полез не в рот к больному, а в свой затылок и начал пинцетом отчаянно там скрести.

— Те-те-те, — странным голосом заговорил я, — ет чего ж с ним такое приключилось-то, а?

— Болит, — жалобно сказал слесарь.

— Дак ить ет я и сам вижу, что болить, мил человек… М-да… А вот отчего он болить — вот в чем закавыка…

— Доктор, — утробным голосом молвил слесарь, — помогите… Ночами не сплю… Не дает, проклятый… То и дело вскакиваю… Уж чего я с ним не делал — и шалфеем полоскал, и водкой.

— Вы бы его еще тряпочкой заткнули, — сострил я.

— Пробовал, — покорно отозвался слесарь, — не помогает.

— Эх, хе-хе-хе, — скреб я в затылке, — и чего с вами делать, ума не приложу… Тут, конечно, хорошо бы пломбу поставить…

— Поставьте, доктор!

— Поставьте… Легко сказать. А пломбы игде? То-то и оно, голова — два уха, что нету. Промышленность не вырабатывает, чтоб ей пусто было!..

Слесарь полез в карман, пошуршал там бумажками и достал мятый рубль. Неуклюже сунул в мою руку.

Я не спеша разгладил рубль, зачем-то поглядел его на свет, поцокал, — дескать, маловато, конечно, — и положил в карман слесаря.

— Ладно уж, — сказал я, — для вас исделаю. Так и быть, ребят попрошу, достанут пломбу.

Я положил на зуб слесаря ватку и выпроводил его из кабинета.

— Денька через два загляни, мил человек…

После слесаря в кресло ко мне плюхнулась молоденькая продавщица из галантереи. Я иногда пытаюсь у нее покупать кое-что для любимой женщины.

— Доктор, скорей, пожалуйста, скорей! — затараторила она и раскрыла ярко накрашенный рот. Кстати, заметил я себе, той самой помадой, которую я никак не могу достать в этой галантерее.

— Что, на пожар, что ли? — спокойно сказал я. — Успеете.

— Но у меня же острая боль. Я отпросилась с работы.

— У всех острая боль, — так же спокойно отрезал я и повернулся к своему коллеге Савкину: — Знаете, вчера был у Потапа Иваныча, «козла» забивали. Не поверите, я сидел с двумя дуплями, а у него рыба вышла. Везет же человеку. Но зато потом…

— Доктор, — взорвалась моя пациентка, — это безобразие, наконец! Перед вами живой человек, больной к тому же, а вы о каких-то рыбах, о дуплях волынку разводите…

— Ага, — сказал я ядовито, — значит, вы живой человек, а доктор, значит, не живой. Доктору уж нельзя и на минутку по своим надобностям отлучиться?

И я как ни в чем не бывало продолжал рассказывать Савкину о том, как развивалась наша «козлиная» баталия дальше.

— Черт знает что! — не выдержала моя галантерейная пациентка. — Я буду на вас жаловаться, вы вылетите отсюда в трубу! — Она вскочила с кресла и побежала к выходу.

— Катись, телега! — лениво кинул я вдогонку.

В дверях оскорбленную продавщицу едва не сбил с ног наш заведующий. Увидев, что мое кресло свободно, он ринулся ко мне и молча ткнул пальцем в свою щеку. А что? У заведующих тоже иногда болят зубы, чтобы вы знали. Как у всех нормальных людей.

Заведующий сидел в кресле, а я, повернувшись к нему спиной, писал в толстой книге приема пациентов стихи. Иногда на меня находит. Потом проверил старую облигацию вещевой лотереи по обрывку газеты, которая лежала в книге приема.

— У-у… — позвал меня заведующий.

Но я, понятно, не обратил на его нечленораздельное восклицание никакого внимания, перевернул газету и стал читать.

Тогда заведующий дернул меня за халат.

— Вы ко мне, товарищ? — сухо спросил я, повернув голову.

Заведующий еще раз красноречиво ткнул себя в щеку, открыл рот и пальцем показывал мне на свой гнилой зуб.

— У меня на сегодня прием закончился, — сказал я. — И вообще вы напишите вашу просьбу в письменном виде и передайте моему секретарю.

И я опять углубился в газету.

Заведующий вскочил и дернул меня за плечо.

— Вы еще не ушли? — удивился я. — Я же сказал вам все русским языком. До свидания.

С недоуменным воем заведующий покинул наш кабинет.

Вот, по-моему, как раз в этот момент, когда в зубном кабинете наступила тишина, коллега Савкин и высказал мне свой странный комплимент. В том смысле, что я артист.

Не знаю, не знаю. Может быть.

Только на другой день в приказе по поликлинике мне был объявлен выговор. И когда я прочитал об этом, я сказал коллеге Савкину:

— Вот как у нас ценят самодеятельные таланты.

Зато к концу приема пришел слесарь с перекошенным и еще более обросшим лицом и украдкой пытался сунуть мне четвертинку и два малосольных огурца, завернутых в газету.

Я отверг его взятку и поставил ему пломбу. Я же зубной врач. Я вас сразу об этом предупредил.

1969

Семнадцатого февраля минувшего года в семь часов тридцать две минуты поутру произошло выдающееся в истории отечественной литературы событие. Мефодий Кириллович Свинобузов, именующий себя из скромности просто «автор», закончил работу над многоплановым басенно-историческим романом в стихах «Мой жребий». В четырех частях. С прологом, но без эпилога.

Автор перепечатал свой труд на машинке в трех экземплярах, законвертовал и направил его прямехонько в Комитет по государственным премиям. На имя председателя комитета. В собственные руки.

Этим самым он как бы давал понять, что согласен на медаль лауреата. Так уж и быть.

Какое же было удивление автора, пишет т. Свинобузов, когда он вместо положенной ему медали получил посылку с его же романом. Хотя автор указал четко и ясно адрес комитета: Москва К-61, Неглинная, 15.

Автор считает, что все дело ему подпортили свои же, местные лиходеи. Вот уже двадцать лет они упорно не пускают автора ни в газеты, ни в журналы, не издают отдельными книгами, да еще и других, иногородних издателей от этого отговаривают. По их наущению «Мой жребий» не был принят и на конкурс.

И автор посвящает своим притеснителям такие суровые аллегорические строки:

Вот теперь пусть-ка лиходеи сами разбираются, кто Осел с большими ушами, кто Кукушка, а кто настоящий Соловей.

У гражданина Базарова А. Н. претензии к правлению колхоза «Авангард» сугубо прозаического свойства. Базаров требует восстановить попранную справедливость на трудовом фронте. И сделать это, оказывается, очень просто: восстановить на работе в должности водителя его, А. Н. Базарова. Это раз. Восстановить на работе в должности кассира его родную сестру Л. Н. Базарову. Это два. И все. И только.

Тем не менее лиходеи из правления колхоза заупрямились, не желают восстанавливать попранную справедливость. Хотя человек вовсе даже и не медали требует. Даже не премии в размере трехмесячного оклада. Он согласен крутить баранку. А сестра — выдавать деньги по ведомости.

В чем же дело?

— А в том, — поясняет начальник районного управления сельского хозяйства т. Теслюк, — что Л. Н. Базарова, выдавая по ведомостям деньги, допустила недостачу по кассе в сумме 248 рублей 21 копейку. Это раз. А сам Базаров, управляя автомашиной в нетрезвом состоянии, допустил грубые нарушения правил движения, за что ГАИ лишила его водительских прав. Это два.

Как сказал бы басенный историк-романист Свинобузов, «нам вся история теперь ясна».

В забавную историю попал и пассажир гражданской авиации Г. Бантиков. 6 ноября он должен был вылететь из Ташкента в Ош рейсом № Ж-140, да не вылетел. Общеизвестно, что самолеты провожают совсем не так, как поезда. На поезд ты можешь примчаться за одну-две минуты до отхода и успеешь сесть. Иные ухитряются догнать последний вагон и вскочить на подножку, когда состав уже набирает скорость.

Самолет — другое дело. Догонять «ИЛ-14» — занятие малоперспективное. А именно на это рассчитывал пассажир Бантиков. Он явился в аэропорт в тот момент, когда от самолета отогнали трап и летчики уже завели моторы.

— Опоздали — полетите следующим рейсом, — сказали Бантикову и поставили на билете время его прибытия в аэропорт. — Доплатите два пятьдесят.

Бантиков взял ручку и исправил отметку в билете.

— Платить не желаю. Я не виноват. Виноваты бюрократы.

Бантикову терпеливо объяснили, что исправлять запись в билете нехорошо, а он в амбицию:

— Отдайте мои два пятьдесят, а то хуже будет.

Тут бы в самую пору сказать Бантикову словами все того же исторического басенника Свинобузова: «Пройдемте, господа».

Потому что Г. Бантиков за свои кровные два с полтиной уже написал полдюжины жалоб и дал работу нескольким комиссиям.

Ни денег, ни должностей, ни тем более премий — ничего этого не требует Иван Афанасьевич.

— Дайте свободу Моторыкину! — требует Иван Афанасьевич.

Приговором Вязниковского горнарсуда гр. Моторыкин осужден по части второй статьи 206 Уголовного кодекса на пять лет лишения свободы с содержанием в местах заключения особого режима.

Гр. Моторыкин, гласит приговор, признан опасным рецидивистом.

— Засудили безвинного, — жалуется Иван Афанасьевич и настаивает на своем: — Свободу Моторыкину!

Поясним специально для юридически малограмотных товарищей. Статья 206 Уголовного кодекса РСФСР имеет в виду граждан, причастных к такому явлению, как хулиганство. Часть вторая статьи посвящена особо отличившимся представителям этой категории лиц.

Что же произошло белым днем 25 мая? Какие катаклизмы потрясли поселок Ново-Вязники в этот светлый майский день?

А произошло здесь вот что. Вышеупомянутый гр. Моторыкин, находясь, естественно, в нетрезвом состоянии, возжаждал встречи с любимой женщиной, которую впоследствии сухой милицейский протокол поименовал таким неблагозвучным словом, как «сожительница».

Моторыкин поднялся на заветное крыльцо и легонько толкнул входную дверь. Дверь почему-то не поддалась. Он толкнул посильнее, затем поднажал могутным своим плечом, дверь-то и откройся. Так же сравнительно легко преодолел он и другую дверь — из сеней во внутренние покои.

Любимая женщина, оказывается, была не очень рада этой встрече.

— Приперся, — сказала она, — только тебя здесь не хватало.

Моторыкин вынул из кармана поллитровку, поднял ее над головой и пошел к любимой женщине, чтобы доказать, что она неправа. Что его, Моторыкина, именно и не хватает здесь для приятной беседы.

Женщина не стала дожидаться, когда бутылка опустится на ее голову, и выбежала из дома. Моторыкин, естественно, за ней. Женщина — к соседям. Моторыкин — туда же. И нагнал-таки он ее там, и ударил, чтобы доказать, сколь крепко он ее уважает.

Одним словом, на помощь женщине пришли соседские мужчины, которые вывели Моторыкина из дома. Тогда Моторыкин перенес всю боль и горечь по поводу несостоявшегося свидания на этих непрошеных защитников. Одного из них он ударил в лицо, а другого сбил с ног и наносил побои не только руками, а и ногами. Сопровождал все это площадной бранью.

Подвернулся Моторыкину под горячую руку соседский мальчик Андрейка — он и Андрейку избил. Просто так, за компанию.

Как выразился бы по этому поводу все тот же романист — басенник Свинобузов, в Ново-Вязниках «был жаркий день тогда».

— С кем не бывает, — поясняет нам теперь Иван Афанасьевич. — Выпил человек. В первый раз с Моторыкиным такое приключилось…

Ох, кабы в первый!

Первый случай с Моторыкиным произошел еще пятнадцать лет назад. Статья-то тоже хулиганская. И часть вторая: не простое хулиганство, а злостное, дерзкое. Два года схлопотал тогда Моторыкин. Отсидел.

Вернулся из заключения в апреле, а в мае того же года снова сел. И все за то же — за хулиганство.

Пять раз Вязниковский суд приговаривал отпетого хулигана Моторыкина к различным срокам наказания. Из тридцати девяти лет этот негодяй восемнадцать провел то в обычном режиме, то в строгом.

И вот тот же суд осудил его в шестой раз.

Заместитель прокурора области старший советник юстиции тов. С. Вольнов свидетельствует:

«Вина Моторыкина в совершении хулиганства установлена показаниями потерпевших и свидетелей: Михайлова, Борисова Б., Борисова А., Слабковой, Соколовой, Хоревой, заключениями судебно-медицинской экспертизы и другими материалами дела.

Квалификация действий Моторыкина по ч. 2 ст. 206 УК РСФСР правильная. Мера наказания осужденному определена с учетом опасности совершенного преступления и личности».

А Иван Афанасьевич продолжает бомбить все инстанции своими письмами:

«Засудили неповинного. Свободу Моторыкину!»

Я думаю, что сейчас самое время разъяснить читателю, что Иван Афанасьевич, автор этих горячих требований свободы Моторыкину, и Моторыкин, лишенный свободы, — одно и то же лицо.

Нет, не видать И. А. Моторыкину свободы еще целых пять лет. Так же, как не видать медали М. К. Свинобузову. Не могу я удовлетворить их решительных и столь категоричных требований. Единственно, что я смог сделать для М. К. Свинобузова, — я несколько раз в этом фельетоне цитировал его выдающееся многоплановое произведение «Мой жребий».

Пусть довольствуется этим.

1972

В нашей литературе уже описан один этакий словоохотливый мемуарист.

— Как сейчас помню, — привычно начинает он, когда видит, что около собралось больше двух слушателей. — В одна тысяча девятьсот первом году был я проездом на острове Капри. Ну как, думаю, не заглянуть к Алексею Максимовичу! Зашел на квартиру. Родные и близкие сказали мне, что великого пролетарского писателя нету дома…

Затем рассказчик набирает полную грудь воздуха и с пафосом продолжает:

— Эта незабываемая встреча явилась для меня путеводной звездой на всю мою последующую жизнь!

В ходе дальнейшей беседы выясняется, что именно во время этой незабываемой встречи великий «поручил» и даже «завещал» своему собеседнику сделать то-то и то-то… И самое главное — не забыть поведать всем, кому только можно, об их встречах и беседах на самые различные темы.

Когда такой «живой свидетель» беседует с двумя-тремя слушателями, особой опасности это еще не представляет. Как правило же, мемуаристы подобного рода не в силах сдержать в себе то, что им было «поручено» и «завещано». Их так и распирает от желания поделиться этим богатством с широкими массами.