Читаем Белый Доминик онлайн бесплатно
Густав Майринк
Белый Доминик
В С Т У П Л Е Н И Е
Что означает фраза: "Господин Х или господин Y написал роман"? Это очень просто: "Следуя собственной фантазии, он описал никогда не существовавших людей, наделил их фиктивными переживаниями и поступками и связал между собой их судьбы. "- Приблизительно так или почти так гласит расхожее мнение.
Всякий уверен, что он знает, что такое фантазия, но мало кто догадывается, какую чудесную силу таит в себе это чело- веческое свойство.
И что можно сказать, когда, например, рука, кажущаяся та- ким покорным инструментом мозга, вдруг напрочь отказывается выводить имя главного героя романа и вместо него упорно пишет другое?
Не следует ли в этом случае остановиться и спросить себя, я ли это творю на самом деле или воображение - это не более чем магический аппарат, подобной тому, что в технике называют антенной?
Случается, что ночью, во сне, люди встают и дописывают то, что не успели закончить в течение дня, утомленные дневны- ми заботами. Иногда именно ночью находится наилучшее решение проблемы, в состоянии бодрствования казавшейся неразрешимой.
Чаще всего, это объясняют тем, что здесь на помощь прихо- дит дремлющее обычно подсознание. Случись подобное в монасты- ре, сказали бы: "Богородица помогла".
Кто знает, может быть, подсознание и Богородица - это од- но и то же?
Нет, конечно же, Богородица - это не только подсознание, но подсознание со своей стороны - это действительно то, что порождает Бога.
В предлагаемом читателю романе роль главного героя играет некий Христофор Таубеншлаг.
Пока что мне не удалось выяснить, существовал ли он на самом деле, но я твердо убежден, что он не является только плодом моего воображения. Я должен заявить об этом сразу, не боясь того, что многие упрекнут меня в стремлении казаться оригинальным.
Нет необходимости подробно описывать, как создавалась эта книга: достаточно лишь нескольких слов.
Пусть меня извинят, за те несколько слов, которые я соби- раюсь сказать о себе самом, так как, к сожалению, мне не удастся этого избежать.
Сюжет романа в своих основных чертах сложился у меня в голове задолго до того, как я начал его записывать. И только позднее, перечитывая написанное, я внезапно заметил, что в текст, совершенно помимо моей воли, вкралось имя Таубеншлаг. Кроме того фразы, которые я намеревался нанести на бума- гу, под моим пером сами собой менялись, и получалось нечто совсем иное, нежели то, что я хотел сказать. Так началась вой- на между мной и невидимым Христофором Таубеншлагом, в которой он в конце концов одержал победу.
Я хотел описать один маленький городок, который живет в моей памяти, но получилась совсем иная картина - картина, ко- торая сегодня стоит перед моими глазами еще отчетливее, чем пережитое мною в действительности.
В конце концов, мне ничего не оставалось делать, как под- чиниться влиянию того, кто называл себя Христофор Таубеншлаг, отдаться его воле, одолжить ему, так сказать, для письма мою руку и вычеркнуть из книги все, что является плодом моих собственных замыслов.
Предположим, что этот Христофор Таубеншлаг - некая неви- димая сущность, способная каким-то таинственным образом вли- ять на людей, находящихся в полном сознании, и подчинять их своей воле. Однако возникает вопрос, почему для описания исто- рии своей жизни и пути своей духовной эволюции, он решил ис- пользовать именно меня?
Быть может, из тщеславия? Или чтобы из этого все же полу- чился роман? Пусть каждый ответит на это сам. Мое же собственное мнение я оставлю при себе. Быть может, мой случай не является исключением, и этот Христофор Таубеншлаг завтра завладеет еще чьей-то рукой... Что кажется сегодня необычным, завтра может стать повсед- невным. Возможно, мы приближаемся к очень древнему, но в то же время вечному знанию:
Все то, что происходит в мире - Веление веч- ного закона И нет тщеславней заблуждения, чем мнить себя творцом событий...
Быть может, фигура Христофора Таубеншлага - это только вестник, только символ, только скрывающая себя под личиной человеческого существа маска бесформенной силы?
Для тех, кто слишком высоко ценит разум, утверждение, что человек - это всего лишь марионетка, конечно, покажется отв- ратительной.
Когда однажды, в процессе работы над текстом, меня охва- тило подобное ощущение, в голову пришла мысль: может, Христо- фор Таубеншлаг - это некое отдельное от меня "Я"? Или мимо- летный, задуманный и созданный моим воображением фантастический образ обрел самостоятельное существование, и эта невидимая галлюцинация стала настолько реальной, что вступила со мной в диалог?
Тут невидимка, словно читая мои мысли, прервал ход по- вествования, и воспользовавшись моей рукой, написал, как бы между прочим, такой странный ответ:
"Вы (то, что он обратился ко мне на "Вы", а не на "ты", прозвучало как насмешка)- Вы, может быть, как и все Ш1у
С тех пор я часто и подолгу размышлял над смыслом этой удивительной фразы, стремясь найти в ней ключ к загадке, ко- торую представляет для меня существование Христофора Таубенш- лага.
Однажды в процессе размышления мне показалось, что свет почти пролился на эту тайну, но тут меня сбил с толку другой "оклик":
"Каждый человек - это "Таубеншлаг", "голубятня", но не каждый "Христофор", "носитель Христа". Большинство христиан только мнят себя носителями Христа. У настоящего же христиа- нина белые голуби влетают и вылетают, как в голубятне".
С тех пор я расстался с надеждой напасть на след этой тайны и бросил даже думать об этом. В конце концов, я и сам, по древней теории о том, что человек воплощается на земле не один раз, мог быть этим самым Христофором Таубеншлагом в од- ной их прошлых жизней.
Больше всего мне нравилась мысль: это нечто, водившее мо- ей рукой, есть вечная, свободная, покоящаяся в себе самой и свободная от всякого образа и всякой формы сила... Но однажды утром, когда я проснулся после тяжелого сна без сновидений, сквозь полуприкрытые веки как живой образ этой ночи я увидел фигуру старого, седого, безбородого человека, очень высокого, но по-юношески стройного, и меня охватило чувство, кото- рое не покидало меня весь день: "Должно быть, это и был сам Христофор Таубеншлаг. "
Подчас мне приходила в голову странная мысль: он живет вне времени и пространства и надзирает над наследием нашей жизни, когда смерть простирает к нам свою руку.
Но к чему все эти соображения - они совершенно не касают- ся посторонних!
А теперь я представлю послания Христофора Таубеншлага в том порядке, в котором я их получил (иногда в отрывочной фор- ме), ничего не добавляя от себя и ни о чем не умалчивая.
I
ПЕРВОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ ХРИСТОФОРА ТАУБЕНШЛАГА
С тех пор, как я себя помню, люди в городе называли меня Таубеншлаг.
Когда я маленьким мальчиком с длинной палкой, на конце которой горел фитиль, в сумерках бегал от дома к дому и зажи- гал фонари, передо мной вдоль улицы маршировали дети, хлопали в ладоши в такт и пели:
"Таубеншлаг, Таубеншлаг, тра-ра-ра, Таубеншлаг, Голубятня, голубятня, тра-ра-ра, голубятня! " Я не сердился на них за это, хотя никогда им и не подпевал. Позже взрослые подхватили это имя и обращались ко мне именно так, когда чего-то от меня хотели.
Совсем иная судьба постигла имя "Христофор". Оно было в записке, прикрепленной мне на шею в то самое утро, когда ме- ня, грудным ребенком, без пеленок, нашли у дверей церкви Пресвятой Богородицы.
Записку, видимо, написала моя мать перед тем, как меня там оставить.
Это единственное, что мне от нее досталось. Поэтому из- давна имя Христофор я переживал как нечто священное. Оно вош- ло в мою плоть и кровь, и я пронес его через всю мою жизнь как символ Крещения, выданный в царстве Вечности, как свиде- тельство, которое невозможно похитить. Это имя постоянно рас- тет и растет, как семя из мрака, пока не станет таким, каким оно было в предвечном мире. пока оно не сплавится со мной и не введет меня в мир нетленного. Как написано в Священном Пи- сании: "Посеяно быть тленным, а воскреснет нетленным".
Иисус принял Крещение взрослым человеком, полностью осоз- навая происходящее: его "Я", которое и было его именем, сни- зошло с небес... Сегодняшних детей крестят в младенчестве. Как могут они понять, что с ними происходит? Они бредут сквозь жизнь к могиле, как дымки, гонимые дуновением ветра в болото. Их тела бесследно сгнивают, и в своем имени, которое и есть то единственное, что воскресает, они не имеют доли...
Однако я знаю твердо ( в той степени, в какой человек во- обще может утверждать, что он что-то знает), что мое имя - Христофор.
В городе существует легенда, что один доминиканский монах - Раймунд де Пеннафорте - построил церковь Пресвятой Богоро- дицы на дары, посланные ему со всех концов земли неизвестными благодетелями.
Там, над алтарем, есть надпись "Flos florum" - я откроюсь через 300 лет". Там же, повыше, прибита разрисованная доска, которая периодически падает. Каждый год в один и тот же день - в праздник Пресвятой Богородицы.
Говорят, иногда ночами в новолуние, когда царит такая темь, что не видно даже собственной ладони, поднесенной к глазам, церковь отбрасываеит белую тень на черную рыночную площадь. Это образ Белого Доминиканца Пеннафорте.
Когда нам, детям, воспитанникам сиротского дома, исполни- лось двенадцать лет, мы впервые должны были идти на исповедь.
- Почему ты вчера не был на исповеди? - набросился на меня капеллан на следующее утро.
- Я исповедывался, ваше преосвященство!
- Ты лжешь!
И я рассказал, что со мной произошло: "Я стоял в церкви и ждал, когда меня позовут. Вдруг чья-то рука подала мне знак, и когда я вошел в исповедальню, передо мной сидел белый мо- нах, который трижды спросил меня, как мое имя. В первый раз я этого не знал; во второй раз я знал, но забыл прежде, чем смог его выговорить, в третий раз у меня выступил холодный пот на лбу, а язык онемел. Я не мог произнести ни слова, хотя все в моей груди кричало:
"Х Р И С Т О Ф О Р! "
Видимо, белый монах это услышал, потому что он записал имя в книгу, указал на нее и произнес: "Я отпуская тебе все твои грехи, прошлые и будущие. "
При моих последних словах, произнесенных совсем тихо, чтобы не услышали мои товарищи, капеллан в диком ужасе отпря- нул назад и перекрестился.
В ту же самую ночь со мной случилось нечто странное: я каким-то непостижимым образом покинул приют и затем так же необъяснимо вернулся назад.
С вечера я лег раздетым, а утром проснулся в кровати пол- ностью одетым и в пыльных сапогах. В сумке у меня оказались цветы, которые я, должно быть, собрал где-то высоко в горах.
Позже это стало случаться все чаще и чаще, пока не вмеша- лись надзиратели сиротского приюта и не начали меня бить, по- тому что я не мог объяснить, где бываю по ночам.
Однажды меня вызвали в монастырь к капеллану. Он стоял посреди комнаты рядом со старым господином, который позднее усыновил меня, и я понял, что они говорили о моих ночных про- гулках.
- Твое тело еще не созрело. Оно не должно ходить вместе с тобой. Я буду тебя связывать, - произнес старый господин, взял меня за руку и как-то по-особенному глотнул воздух. Мы направились к его дому.
Сердце у меня замирало от страха, потому что я не понял, что он имеет в виду.
Над железной, украшенной крупными гвоздями парадной дверью дома старого господина была выбита надпись: "Бартоломе- ус Фрайхер фон Йохер, почетный фонарщик".
Я никак не мог понять, каким образом аристократ стал фо- нарщиком. Когда я прочел эту надпись, я почувствовал, что все скудные знания, полученнные в школе, высыпаются из меня, как бумажная шелуха, и я засомневался, способен ли я вообще здра- во мыслить.
Позднее я узнал, что первый представитель рода барона, был простым фонарщиком, которому даровали дворянский титул за кикие-то заслуги. С тех пор на гербе фон Йохеров рядом с дру- гими эмблемами изображались масляная лампа, рука и палка, и бароны из поколения в поколение ежегодно получали от города маленькую ренту, независимо от того, продолжали ли они зажи- гать городские фонари или нет.
Уже на следующий день я должен был по настоянию барона приступить к работе.
- Сейчас твои руки должны научиться тому, что позднее предстоит совершить твоему Духу, - сказал он. - Как бы незна- чительна ни была профессия, она станет самой благородной, ес- ли твой Дух сумеет овладеть ею. Работа, не направленная на покорение души, не достойна того, чтобы тело принимало в ней участие.
Я смотрел на старого господина и молчал, потому что тогда я еще не совсем понимал то, что он имеет в виду.
- Или ты хочешь стать торговцем? - добавил он с дружеской усмешкой.
- А завтра я снова должен гасить фонари? - спросил я роб- ко. Барон потрепал меня по щеке: - Конечно, ведь когда встает солнце, людям больше уже не нужен никакой другой свет.
Барон имел странную привычку иногда во время нашего раз- говора как-то по-особенному смотреть на меня; в его глазах тогда светился немой вопрос: "Понимаешь ли ты, наконец? " или "Я очень беспокоюсь, сможешь ли ты это разгадать? "
В таких случаях я часто ощущал горячее пламя в груди, а голос, который тогда, на исповеди белому монаху, кричал имя "Христофор", давал мне неслышимый ответ.
Лицо барона с левой стороны было изуродовано ужасающим зобом, так что ворот его сюртука имел глубокий вырез до само- го плеча, чтобы не стеснять движений шеи.
Ночью, когда сюртук, как обезглавленный труп, покоился на спинке кресла, меня охватывал неописуемый страх, и я мог от него освободиться, лишь представляя, какую доброту и благоже- лательность излучает барон обыкновенно. Вопреки его недугу и почти гротескной внешности - его седая борода, топорщившаяся из-под зоба, походила на метлу, - было в моем приемном отце что-то необычайно утонченное и нежное, что-то беспомощ- но-детское, что-то совершенно безобидное, что проявлялось еще ярче, когда он сердился и строго смотрел сквозь сильные опти- ческие стекла своего старомодного пенсне.
В такие моменты он казался мне огромной сорокой, которая наскакивает на вас, побуждая к драке, тогда как ее зоркие глаза едва могут скрыть страх: "Но ведь ты не осмелишься на- чать ловить меня, не так ли? "
Дом фон Йохера, в котором мне предстояло жить много лет, был одним из самых старых в городе. В нем было множество эта- жей, на которых раньше жили предки барона - каждое новое по- коление всегда на этаж выше предыдущего, как будто бы его стремление быть ближе к небу становилось все сильнее.
Я не могу припомнить, чтобы барон когда-нибудь входил в эти старые залы, с мутными и серыми окнами, выходящими на улицу. Мы жили с ним в двух простых. окрашенный в белый цвет комнатах под плоской крышей.
По другую сторону улицы высились деревья, под которыми гуляли люди. Рядом с домом в заржавленной железной бочке без дна, ранее служившей водосточной трубой, через которую на мостовую сыпались сгнившая листва и мусор, росла акация с бе- лыми пахучими корзиночками цветов.
