Читаем Дура онлайн бесплатно
Дебилы разошлись. Шум утих.
Я приоткрыл окно, впуская в класс морозный мартовский воздух, глубоко вдохнул его запах — запах подтаявшего снега, легкого морозца, весеннего солнца. Мешаясь с застоявшимся воздухом класса, в котором парили ароматы казенного помещения, книг, духов (эти шестнадцатилетние телки выливают на себя мегалитры всякой вони), морозный мартовский воздух смешивался в совершенно своеобразный дразнящий ноздри коктейль.
Я встал и подошел вплотную к окну, наслаждаясь.
Да, вот она — весна, на подходе. Минует март, пройдет апрель и — наступит благодатный, мой самый любимый, май. А там… А там — каникулы: тишина в школе, запахи ремонта, пустые классы, и конечно же — отпуск.
Отпуск… А что мне с ним делать? Я ведь один теперь. Полмесяца назад все завершилось — окончательно и бесповоротно. Развод, суд, нервотрепка, обиды, дележ… Фу, какая гадость.
Где–то через два или три года жизни с Настькой я впервые ощутил неприязнь к ней. Пора глупой влюбленности прошла, розовые очки сползли с носа, взгляд протрезвел. И я начал понимать, что за человек живет рядом со мной. Ну не очень хороший человек. Нет, наверное не так. Все мы в чем–то нехорошие, сам–то я тоже не лучше. Нет, не «не хороший», а просто — не мой. У всех есть недостатки. Некоторые недостатки человека, с которым ты живешь, тебе нравятся, некоторые — не очень, какие–то ты терпеть не можешь, а от каких–то испытываешь эмоциональное и физическое удовольствие. Так вот у моей Настьки было не так уж много недостатков, но был один такой, который терпеть получалось лишь скрипя сердцем и сжимая зубы. Понятно, что в период влюбленности я его не замечал (не хотел замечать?). Тем сильнее было разочарование, тем меньше было желания мириться с этим недостатком, когда страсти и гормоны отбушевали…
Гормоны…
Вот больше всего сейчас жалели о разводе именно они, мои гормоны. Наша с Настькой супружеская жизнь сошла на нет задолго до официального развода, так что месяцев пять или шесть уже эти дурацкие гормоны–гармони бесновались во мне, наигрывая жуткую музыку, похожую на призывное мяуканье мартовского кота.
Мартовский кот… Март… Весна… Пора любви, бля…
А как мы трахались с Настькой! Вот что она умела, так это заводить меня на полную катушку и доводить до полного опустошения. Уже через полчаса наших любовных игрищ я из чихающего мотора старого запорожца превращался в движок новейшей гоночной «Феррари». Но Настьке этого было мало. И только еще через полчаса, когда я уже ревел ракетным двигателем и готов был взмыть на орбиту, испуская из моего члена, как из сопла, огненные вихри, только тогда, до того момента казалось бы спокойная, Настька вдруг сама превращалась в львицу и допускала меня к финалу — рыча, царапаясь, раздирая мне задницу ногтями, поглащая меня всего…
От воспоминаний и голода все в штанах давно уже напряглось. Мой мумрик выпрягался из трусов, яйца налились свинцовой тяжестью. Способствовало этому, как я понял, и то, что стоя у окна, вдыхая мартовский воздух, предаваясь воспоминаниям, я оказался вплотную к теплой батарее и все это время прижимался к ней причиндалами, а руки мои, в карманах брюк, подсознательно потирали лобок и яйца…
«Нет, брат, так нельзя, — подумал я, обращаясь к самому себе. — Пора бы что–нибудь уже придумать. Ну не можешь ты найти себе бабу нормальную, понимаю… Но что–то же делать надо!»
Да, я никогда особо не пользовался успехом у слабой половины человечества. Я не красавец, не атлет, не мистер Бим и не Фенимор Купер… Короче, не могу я привлечь бабу ни красотой накачанного торса, ни юмором, ни говорливостью — ничем. Я — обычный среднестатистический мужик, преподаватель истории в средней школе уездного городка. И те три десятка баб, с которыми я работаю, — это либо уже пожилые одуванчики, либо измотанные жизнью матроны.
Нет, где–то на втором или третьем месяце безсексья я набрался наглости и подплыл к нашей англичанке, к Верке — Вере Дмитриевне. Она была самой молодой в этом цветнике, хотя и старше меня на восемь лет. Не сильно еще потрепанная жизнью разведенка с двумя детьми, в огромных очках, с широкими бедрами, ядреными (но вялыми, как оказалось впоследствии) сиськами, немного сальными, но красивыми каштановыми волосами. В общем, мы провели новый год вместе, в душной унылой компании каких–то ее знакомых. Мы свалили часа в два ночи, посреди «бурного веселья» (читай — скукоты пьяных бесед). Я затащил ее к себе. Она не особо сопротивлялась, — то ли потому что хорошо набралась, то ли ей и самой хотелось. В общем, войдя в свою единственную комнату в общаге (да–да, наша однокомнатная квартирка разумеется отошла Настьке) и едва закрыв дверь, я сразу прижал Верку к стене, тут же, у входа, и немедленно полез ей под шубу из искуственного меха, целуя ее шею, ухо, щеку. Она тут же запыхтела и отдалась мне. Нет, ну физически она отдалась мне чуть позже. Просто она сразу вся обмякла, задышала тяжко, повисла на мне…
Уже минут через пятнадцать я оказался меж ее ног, тут же, в тесной общаговской прихожей–кухне, на полу. Я даже не дал ей времени раздеться. Она была в шубе, я только и сделал, что сбросил с себя куртку и шапку. Быстро задрав подол шубы, юбку, содрав с нее колготки и уже намокшие трусы, я поставил ее на четвереньки и как бешеный ворвался в нее сзади. Она всхлипнула, охнула, упала головой на руки, подавая ко мне сочный зад, вихляя им под моим напором. Я кончил буквально на третьей фрикции, даже не думая о том, что без презерватива, что она даже не была в ванной, что вытекая меж ее набухших срамных губ, моя сперма, смешанная с ее выделениями, капает на подол юбки, что она конечно же не только что кончить не успела, но и завестись–то еще как следует не завелась…
Потом был остаток ночи — скучный пресный секс с этой унылой коровой, которая не могла ничего, кроме как целовать мои соски, гладить сухой ладонью живот и с запоздавшим целомудрием отказываться от всего, что не укладывалось в рамки «правильного семейного секса времен застоя». В общем, после нее я только острее почувствовал, сколько я потерял в жизни вместе с Настькой…
Потом мы впервые встретились с Веркой уже после новогодних каникул. В учительской, когда все разошлись, она подошла ко мне, прижалась бюстом, зашептала «Я соскучилась по тебе…».
«А я по тебе — нет» — чуть не сказал я.
После уроков она пришла ко мне в класс.
Я не секс–монстр, я не готов бросаться на все живое после десятидневного воздержания. И мне совсем не хотелось Верку — ее вялой груди, ее такой мягкой, покорной, сопливой срамницы, ее влажного шепота, ее игры в юную кокетливую девочку. Меня всегда с души воротит, когда тридцатипятилетняя баба вдруг начинает вести себя как девочка на выданье — разговаривать тонким капризным голоском, играть глазками, шмыгать носом и по–детски кокетничать. А Верка оказалась в интимных отношениях именно такой.
В общем, мне было противно и чтобы побыстрее от нее отвязаться, я закрыл дверь на ключ, задернул шторы во всем классе, посадил ее на парту и быстренько отдербанил — лишь бы кончить, не заботясь о том, хорошо ли ей и успела ли она. Потом снял ее со своей шеи, на которой она повисла, тычась лицом мне в грудь и выпроводил — благо предлогов для выпроваживания была масса.
Потом она стала откровенно липнуть ко мне, вести себя уже как постоянная моя женщина. Но в постоянные мои женщины она не годилось совершенно, поэтому пришлось объяснить ей все довольно прямо и жестко. А с дамами такого типа иначе и нельзя.
«Ошибка, это была ошибка — игра гормонов, взрыв неожиданной страсти. Спасибо тебе, Верочка за все. Но ты сама подумай, мне двадцать восемь. Тебе… тридцать три?.. тридцать пять?.. Ну вот видишь, тебе тридцать шесть. У тебя двое детей… Зачем я тебе?.. Зачем ты мне?..»
Она готова была даже стать моей «приходящей дамой для здоровья», но она была совершенно, то есть абсолютно не в моем вкусе. Гормоны–гармони проклятые — не более того.
Да, через два месяца я опять дошел до ручки и снова готов был на все, даже на Верку. Но подъезжать к ней уже не стал. Да и она, вроде, связалась с каким–то таксистом. Он постоянно отвозил ее домой после уроков, на глазах у всей школы…
- Олег Сергеевич, можно?
Я вздрогнул и повернулся, приходя в себя, возвращаясь в реальный мир из мира воспоминаний и грез.
В мини–юбке и белой блузке с глубоким декольте, с полоской оголенного живота между краями блузки и юбки, на шпильках, с брюнетистым завивающимся локоном, спадающим вдоль правой щеки, мерно жуя жвачку, она шествовала через класс к моему столу. Ну это же школа, блин! Школа! Шко–ла… Какого хрена эти телки, от которых духами прет за версту, приходят в храм образования одетые, как последние шлюхи!
Когда она подошла ко мне и встала в полутара метрах, перенеся вес на одну ногу и чуть отставив другую, сложив ручки перед собой — ну чисто девка из телевизора, рассказывающая прогноз погоды, — я взял со стола ручку и бросил на пол.
Она недоуменно проводила ручку взглядом, воззрилась на меня.
- Подними, пожалуйста, — сказал я, снова засовывая руки в карманы и прислоняясь задом к подоконнику, критически глядя на нее.
Она мерно жевала жвачку. Ее довольно красивые, огромные, карие и такие тупые глаза открыто и не отрываясь смотрели мне в лицо. Потом взгляд обратился на лежащую возле ее ног ручку. Снова на меня.
- Зачем?
- Понимаешь, Шалеева, — усмехнулся я. — У меня радикулит. Уронил, вот, ручку, а наклониться поднять не могу. Подними, пожалуйста, помоги инвалиду.
Она все также жевала жвачку и смотрела на меня. Во взгляде лишь на секунду промелькнуло что–то вроде удивления.
Потом, решив наконец, она присела, потянулась, взяла ручку, поднялась, сделала шаг ко мне, положила ручку на стол.
Когда она, присев, потянулась к ручке, ее блузка в районе декольте отклонилась, и я увидел…
О Господи! Настька, Настька… Бабы! Я хочу вас! Всех! Ну дайте же мне кто–нибудь!
- Вот видишь, Шалеева, — сказал я вслух, торопливо выдергивая руки из карманов, чувствуя как мой жеребец снова забил копытом в своем стойле. — Ты тоже не можешь наклониться. Хотя радикулит тебя не мучает… Вывод?
Она жевала. Все–таки офигительно красивые у нее глаза. Но тупы–ы–ы–е–е–е! Впрочем, она дура. Обычная стандартная современная телка — троечница с кругозором «шмотки–мобильник–тусня–интернет–хочу–замуж–за–олигарха».
- Не знаю, — ответила она.
- А вывод прост, Шалеева, — продолжил я. — В школу нужно приходить в таком виде, чтобы потом не было мучительно больно за…
Я потерял мысль, которую думал, когда бросал ей ручку на пол. И теперь не мог вспомнить, за что именно ей будет мучительно больно, если она будет приходить в школу, одетая как шлюха.
- За свои знойные ляжки, — бухнул я, прежде чем успел сообразить, чт
Она бросила на меня непонимающий взгляд, дернула бровью. Но челюсти ее не остановились ни на секунду — она продолжала жевать. И даже надула быстрый небольшой пузырь.
Вот же, блин, тупая корова. Дура…
Но сиськи у этой дуры…
И ляжки — это да…
И вообще…
- Ну так что ты хотела, Шалеева? — спросил я деловито, пытаясь стряхнуть с себя наваждение увиденных в ее блузке небольших аккуратных сестренок–близняшек–сисечек.
- Ну–у–у… — озадаченно протянула она. — Вы же сами говорили… ну, типа, чтобы я пришла после уроков. Ну, типа, с зачетом там что–то…
Я вспомнил. Да, действительно, эта дура напрочь провалила зачет по истории. Хотя зачет был элементарный — практически все вопросы за восьмой–девятый классы. А эта дура — в десятом. И через два месяца ей прозвенит звонок. Я сказал ей, чтобы пересдала… Да, совсем забыл про эту идиотку.
- А, — кивнул я. — Да–да, вспомнил, типа… Типа, у тебя всего один правильный ответ, Шалеева. Ты как собираешься сдавать, — ну, это, типа, — экзамен?
Она совершенно не уловила иронии.
- Ну–у–у… — снова протянула она. — Не знаю… А чо?
- «А чо»?.. Да ничо, Шалеева, все зашибись, все просто замечательно…
Я сделал шаг к ней, положил руки на ее плечи, качнул ее, по–отечески глядя ей в глаза.
- Все просто обалденно, Шалеева. Потому что экзамен ты провалишь. С треском.
Руки, лежащие у нее на плечах вдруг совершенно отчетливо сказали мне: «А бретелек–то не чувствуется. Чувиха–то без лифчика…»
Они произнесли это голосом дрожащим, ломающимся от волнения, сладострастным и пошлым. Я немедленно отдернул их — наверное, слишком поспешно, потому что чувиха недоуменно уставилась на меня своими коровьими карими и медленными глазами…
И вот тут меня вдруг захватило…
Мой мумрик резко зашевелился в штанах. Я не видел ничего, кроме ее глаз — огромных, карих, коровьих глаз, — ее стройной шеи без единой морщинки, ее черного (ах как же я люблю жгучих брюнеток!) локона, свисающего вдоль правой щеки, ее небольших сисечек под белой блузкой с глубоким декольте, ее небрежно отставленной очень правильной формы ножки в лакированных босоножках на шпильке…
А интересно, девочка ли она?.. Хотя… Какая, к черту, девочка. Она уже долбится, наверное, во все дыры, как швейная машинка…
А может быть, воспользоваться служебным положением?.. Предложить ей нормальную оценку за зачет…
«Э–э–э, ты что, блядь! Куда тебя, нахрен, понесло!», — прошипел внутренний голос.
«А что… — ответил я ему, — стопудово она уже не девочка давно.»
«Ну–ну, — ответил тот. — Ты еще спроси у нее».
- Шалеева, а ты девочка?
Клянусь, я этого не говорил! Нет, это не я! Это кто–то другой.
Она дернула бровью, тряхнула головой.
- В смысле?..
«Ну ты, братец, дура–а–а–к!» — насмешливо протянул внутренний голос. И добавил: «если она кому–нибудь расскажет об этом разговоре…»
Но мне уже было по барабану.
Такое бывает. С каждым, наверное. Ну или, по крайней мере, — с каждым мужиком. Когда прешь вперед, как танк, к черту на рога. Понимаешь, что обратной дороги не будет, что будет куча проблем, что за все придется ответить, и все равно — прешь.
Она стояла в полуметре от меня. Жевала. Взгляд ее бегал по моему лицу.
Стоп… А ведь она понимает мое состояние… Да по–любому — понимает. Ей семнадцать лет; она дура, конечно, но прежде всего она — баба, баба до мозга костей. Она не могла не понять, не почувствовать, мое состояние. Да от меня возбужденным самцом прет, наверное, на весь класс. И мой все больше напрягающийся инструмент уже, наверное, заметно оттопыривает брюки…
Конечно, она все поняла. Вон как она вглядывается в мое лицо — внимательно, чисто по–женски. Даже жевать стала медленно и почти незаметно…
- В смысле… В смысле… — повторял я, уже забыв, к чему это относилось. В мозгах наступила полная кутерьма. Мне хотелось одного из двух: либо немедленно выпроводить ее из класса, либо…
