Читаем Досточтимая гостья (ЛП) онлайн бесплатно

Хотя в жизни я знавала лишь нескольких недобрых людей, одной из них была моя бабка. Когда моя матушка скончалась, Омама заявила отцу, что будет помогать ему и нам с братом, только если он откажется от их с мамой друзей, от ее семьи и от работы в их мастерской, и станет снова трудиться у Омамы.

Вообще-то, ей это было ни к чему. На нее и без того уже работали остальные сыновья и родственники. Раньше, правда, одним больше, но мой дядя Яркосвет наложил на себя руки как раз накануне Праздника Урожая. Так что, может, она хотела за счет папы восполнить потерю. Мне он об этом не сказал ни слова. А когда я спросила, отчего мы не можем навестить мою бабушку-ткачиху и другую родню, только вздохнул:

— Омама так и не научилась делиться.

— Зачем бы ей, она ведь богачка.

— Богатство — это не болезнь, Фениксвет, — строго сказал отец. — В один прекрасный день ты и сама можешь разбогатеть, так что помни об этом.

Может, он был и прав, только богатство, по-моему, порождает себялюбие. Это что-то вроде простуды: чтобы избавиться от нее, приходится кутаться с головы до пят. Так что к богатству я не стремилась, а вот прославиться мне, наверное, хотелось бы. Думаю, умения мне не занимать, раз уж я с пяти лет играю на кейчине, и даже мой брат Радослав, который ни в чем не даст себя обойти, знает, что я играю лучше. Мне нравится упражняться. Когда я опускаюсь на колени перед инструментом и мои пальцы льнут и танцуют по струнам, мне кажется, будто я знаю нечто, никому не ведомое. Это не просто мелодия — это дверь в иной мир. Многие виртуозы кейчина годами играли в одиночестве, прежде чем кому-то еще было дозволено их услышать, но я вовсе не против играть для других. Мне по душе их восхищение, но еще больше мне нравится думать, что моя музыка меняет их так же, как и меня.

Я знаю, хорошо воспитанной девушке известность не подобает. Даже моя бабушка-ткачиха ее не одобряла, обрывая все разговоры об этом. «Достойная девушка не позволит говорить о себе», — заявляла она. Так что, может, при жизни я и не прославлюсь. Когда ты умираешь, все меняется — тогда люди могут говорить о тебе сколько угодно. В «Хрониках предков», которые мы читаем с учителем, говорится о поэтессе леди Весении, художнице Гедонии и каллиграфистке леди Водограйне — все они были не только благородны, но некоторые даже связаны родством, а леди Водограйна была наложницей самого принца.

Омаме нравится слушать, как мы играем. Когда у нее бывают гости, нас с Радославом часто призывают в залу Феникса, чтобы мы услаждали их слух после трапезы, пока, расположившись на подушках у столиков розового дерева, они пьют чай и грызут сладости. Если нам не велят иначе, мы играем всем знакомые мелодии, ничего нового или необычного: «Мост вздохов», «Девичьи грезы» — всё в таком духе. Радослав непременно хочет всякий раз играть «Весенний сев», потому что устраивает целое представление, изображая жаворонка.

Сегодня, когда мы закончили, наша бабка заявила:

— Конечно же, в юности у меня был огромный талант.

Ей это как-то так удалось сказать, что было понятно: она играла куда лучше нас.

— Сам Желтый Гофер предлагал мне сыграть с ним дуэтом, когда выступал на пиру в честь именин моего отца. Что это был за вечер! Все там были. Леди Водограйна поцеловала меня в щеку, и сам наследный принц удостоил меня поклона. О да, это было нечто. Хотя, глядя на меня сейчас, этого не скажешь.

Она вытянула свои огромные руки с шишковатыми пальцами, унизанными перстнями, и, конечно, все гости тут же принялись уверять, что ее руки прекрасны, восхитительны, и она должна непременно сыграть им.

Все, кроме одной дамы. Рыжеволосая женщина в причудливого кроя штанах, сидевшая в конце стола, тихо сказала:

— Мудрость приходит с годами. Боль приходит с мудростью.

Ее чужеземный выговор звучал, как музыка. Даже сидя, она казалась очень высокой. Я видела, как она незаметно выпрямила под столом длинные ноги, устраиваясь поудобнее.

Омама зыркнула в ее сторону.

— В какой книге вы прочли это, досточтимая мисс?

— В очень старой, — отвечала та. — Как вам известно, я собираю древности.

— Древности? — переспросил дядюшка Зеленчай. — Тогда вы, вероятно, прибыли, чтобы полюбоваться нашей прославленной хрустальной черепахой?

Но Омама шикнула на него.

— Прошу вас, продолжайте, досточтимая гостья.

— Сегодня мир представляется нам бесконечным продвижением к совершенству. И мы презираем тех, кто пришел до нас, полагая их невежественными глупцами. Однако сокровища, которыми я торгую, научили меня, что почтенный возраст нередко являет великую мудрость.

— Быть может, ваша варварская родня и пренебрегает прошлым, — грубо заявила Омама. — Но в этом доме чтят своих предков.

— А боль? — Юный поэт, с которым бабке нравилось флиртовать, наклонился вперед, бросая вызов чужеземке. — Может ли мудрость ваших древних манускриптов постичь боль и ее исцеление?

Прежде чем ответить, рыжеволосая женщина неторопливо отпила чаю.

— Истинная мудрость превозмогает боль.

Она не поднимала глаз, как будто ее густые ресницы скрывали какую-то тайну. Но я успела заметить, что глаза у нее ярко-зеленые, цвета речных водорослей, цвета лесного мха — всех цветов, присущих природе, но несвойственных лицу человека. Ее волосы были, как лисий мех, только мягче, и переплетены драгоценными камнями. Нос у нее был длинный и острый, а пальцы гибкие и тонкие, как у музыканта. Было странно, что она собирает древности. Интересно, что она здесь делает? Наверное, хочет что-то нам продать. Ведь Омама желает иметь все самое редкостное и лучшее.

Чужестранка обратила взгляд своих чудных глаз на поэта.

— Коль скоро боль — это не недуг, — сказала она, — нет и лекарства от страдания, которое она причиняет. Каждую боль врачует особое снадобье.

Дядюшка Зеленчай расплылся в любезной улыбке.

— Подобно тому, как от зубной боли помогает ивовая кора и маковый сироп?

(«Идиот», — проворчала Омама).

— Именно, досточтимый господин, — невозмутимо ответила гостья. — Но они не смогут облегчить боль роженице.

— А любовную боль? — с вызовом спросил поэт.

— О, — проговорила она, как-то ухитрившись взглянуть на него из-под ресниц снизу вверх, хоть и была выше его ростом. — Эту боль исцеляет взаимность.

Хотя она говорила на нашем языке медленно, тщательно подбирая слова, ее голос звучал, как музыка. Поэт покраснел. Когтистая, унизанная перстнями рука Омамы легла ему на запястье.

— Еще чаю? — она говорила с утонченной вежливостью, но слова казались вороньим карканьем.

Но незнакомка будто приворожила поэта. Он так близко наклонился к ней через руку Омамы, что, казалось, стол опрокинется.

— А где же лежит дорога к взаимности? — выдохнул он. — Как отыскать ее?

Она улыбнулась с нарочитой скромностью:

— Где же еще, как не в музыке? — И ее взгляд скользнул ко мне, без слов указывая на мой кейчин. — Разве не музыка раскрывает сердце более любых слов, благородный господин?

— Ох! — вырвалось у поэта, потому что когти Омамы на сей раз и вправду вонзились ему в руку. Радослав едва не захихикал, и мне пришлось пнуть его под низким столиком, на котором лежали наши кейчины. От неожиданности он начал играть, и я вслед за ним, чтобы все решили, будто так и надо. И хотя мы снова играли «Весенний сев», я надеялась, что эта веселая мелодия ублаготворит не только самых сварливых из гостей, но и еще более сварливую хозяйку.

Но надежда не оправдалась. Хотя мы взяли слишком быстрый темп и едва не сбились в конце, поэт принялся превозносить наше исполнение. Он особо расхваливал мою грацию и очарование, не сознавая, что тем самым на веки вечные отлучает себя от нашего дома. Омаме не нравится, когда хвалят кого-то кроме нее да собранных ею диковин, вся заслуга которых лишь в том, что она же их выбирала.

Хотя странная гостья была здесь впервые, ей хватило мудрости понять это.

— Чушь! — заявила она небрежно. — Любая девица будет выглядеть мило и грациозно подле такого превосходного и редкостного инструмента, тем паче, если на ней столь дивное платье. Такое одеяние даже деревянную колоду превратит в красавицу. Хотя я изъездила эти острова вдоль и поперек, но нигде не встречала материи такой работы.

Мое платье было сшито из ткани, сотканной бабушкой-ткачихой, но Омама предпочла умолчать об этом. Она жестом приказала служанке подать гостье еще сладостей.

— Никто не сравнится с нашими ткачами в мастерстве и ловкости. Их творения воплощают самый дух земли. Их узоры взращены традициями и передаются из поколения в поколение. Разумеется, у меня трудятся лучшие из лучших, и ткань для платья Фениксвет я выбирала самолично. Кожа у нее землистая, но удачно подобранные цвета могут творить чудеса. Встань, дитя, и повернись.

Я чувствовала, что вся горю, и едва могла дышать. Не знаю, было это от гнева или от смущения, или еще от чего-то. Может быть, я была больна. Я заставила себя медленно подняться на ноги. Я стояла на циновке в самом центре залы, возвышаясь над сидевшими за столиками гостями.

— Взгляните на нее! — прокудахтала Омама. — Неуклюжая, как корова. По ней и не скажешь, что она мне родня. Право, в мое время нас учили манерам и осанке. Люди всегда отмечали, с каким изяществом я двигаюсь. Однажды на прогулке в саду стихотворец Нимбус сравнил меня с пионом, скользящим по дорожке, покинув свой стебель…

— Вы позволите? — промурлыкала чужеземка. Одним пальцем она коснулась материи моего платья. Когда она дотронулась до него, я почувствовала, как во мне что-то завибрировало, будто она задела туго натянутую струну. — Говорят, ткачи в ваших краях вплетают в свои ткани колдовство, но отдать его должно только по доброй воле.

Омама фыркнула.

— Что до этого… Право, не знаю. Но лишь недюжинным чарам под силу наколдовать лебедя из этого нескладного гадкого утенка! Довольно, дитя, садись. Вас интересуют ткани, досточтимая гостья? У меня есть несравненное собрание материй. Та, из которой сшито платье Фениксвет, лишь ветошь в сравнении с ними.

— Ткани? — рассеянно отозвалась чужеземка, играя рубиновой серьгой. — О, нет. Меня более привлекают резные орнаменты и манускрипты. На островах у меня немало покупателей самых своеобычных вкусов. К чему бы им были ткани?

— Варвары, — пробормотала Омама себе под нос, так, чтобы все могли ее слышать.

Она махнула рукой нам с братом, будто прогоняла цыплят со двора. Мы поклонились, и, обернув свои инструменты особой тканью, удалились вместе с ними.

Выходя, я услышала, как чужеземка говорит:

— Любой кристалл, который выбрала досточтимая госпожа, несомненно, должен быть наилучшим.

Я была благодарна женщине с глазами зеленее лесного мха, что та пригладила взъерошенные перья Омамы, но отчего-то меня печалило, что она не удостоила меня похвалы.

*****

На следующее утро Омама послала за мной.

Она восседала на кушетке в окружении прекраснейшего убранства — драгоценных резных поделок из дерева и камня, изящных глазурованных ваз и даже урн из финифти, за спиной у нее ниспадали роскошные портьеры, а служанка закалывала последний локон в ее прическу и накладывала на лицо последние штрихи грима. Выглядела она так, будто ее саму превращали в произведение искусства.

— Дитя. — Присесть она мне не предложила, и я осталась стоять. — Я приняла решение. Ты проводишь слишком много времени в одиночестве или с братом. Отныне утренние часы ты будешь проводить со мной. Ты станешь читать мне вслух и вышивать, ибо твои умения достойны сожаления. Если у меня не будет гостей, ты будешь со мной обедать, а после, когда я немного отдохну, будешь смотреть, как я веду дела. Пришло тебе время узнать, как семья зарабатывает свои деньги. Ты ведь понятия не имеешь ни о торговле, ни о займах, ни о деловых связях. Ты ничего не знаешь об этом мире. Настала пора начинать.

Голова у меня кружилась, рот сам собой открылся, хотя я не издала ни звука, что было и к лучшему, потому что ее планы не оставляли мне времени для занятий музыкой, разве что когда она спит. А что до коммерции…

— Закрой рот, дитя, ты похожа на фаршированную форель. И скажи: «Спасибо, Омама». Не каждой девочке выпадает такая удача.

— Спасибо, Омама, — как попугай повторила я, хотя сердце билось у меня в груди, будто пойманная в силки птица. — А отец? Уж верно он мог бы сам учить меня вести дела.

— Ох… — Взглянув в зеркало, она гневно тряхнула головой и прикрикнула на державшую его служанку. — Не глицинию, идиотка!

Та вспыхнула, но Омама этого даже не заметила, будто только она одна могла что-то чувствовать.

— Твой отец нынче очень занят. Теперь, когда он выполняет важную работу, едва ли он сможет тратить на тебя время.

— Но папа всегда учил меня!

Я зашла слишком далеко. С Омамой нельзя спорить.

— Учил чему? — гневно воскликнула она. — Учил тебя неуважению? Учил попусту тратить время? Или размениваться на бесплодное легкомыслие, на дрянное мещанское ремесло, как никчемное семейство твоей матери? — Она брызгала слюной и шипела как змея. — Только посмотри на себя — уродливая как смертный грех, стоишь здесь и хватаешь ртом воздух, как брошенная на берег рыба. Посмотрите на нее! — приказала она служанкам. — Дети должны быть благословением, но мои — это ходячее проклятие, вроде этой! Чего ждать от той, что родилась среди отбросов? Вишь ты, дочь торговца была недостаточно хороша для него! Ему надо было пойти против моей воли и жениться на отребье, чтобы дать жизнь такому же отребью.

— Вы попусту тратите время, — раздался в дверях мелодичный голос.

Это была вчерашняя чужестранка — высокая женщина, собиравшая редкости. Как она оказалась здесь, если за ней не посылали?

— Простите меня… я рано, не так ли? Но мне так хотелось увидеть хрустальную черепаху. А вместо того я вижу, как вам досаждает неблагодарная родня.

Омама горько рассмеялась.

— Я — и попусту трачу время?

— Боюсь, что так. — Женщина проскользнула в комнату, будто приглушенный напев. Сегодня она была одета, как принято у нас: миткалевое серое платье, в ткань которого были вплетены изумрудные нити, поблескивающие при каждом движении, подвязанное кушаком с узором из морских раковин. Ее пышные волосы были аккуратно зачесаны и заколоты двумя длинными шпильками, увенчанными такими же раковинами. Казалось, она принесла в комнату дуновение прохладного ветра, и я почувствовала, что снова могу дышать. Хотя она продолжала оскорблять меня: — Дети рождаются, чтобы разбивать сердца своих родителей. Я именно так и поступила. Мудрость для них не более заразна, чем простуда для камня.

Омама рассмеялась, и все в комнате перевели дух.

— Здесь вы правы. У этой девчонки вместо мозгов и есть камни.

Женщина пожала плечами.

— А чего вы хотите? Девочки, пока они молоды — это бич божий. — Она произнесла это так, будто сама была такой же старой, как Омама, хотя это было далеко не так. — К счастью, мисс Фениксвет само изящество, а это дорогого стоит.