Читаем Дом «У пяти колокольчиков» онлайн бесплатно

В феврале 1980 года исполнилось 150 лет со дня рождения выдающейся чешской писательницы Каролины Светлой (1830—1899). Она принадлежит к славной плеяде писателей XIX века, творчество которых способствовало формированию демократического облика новой чешской литературы в духе передовых национальных традиций и заложило основы реалистического искусства.

Каролина Светлая (Иоганна Ротт) родилась в 1830 году в Праге в зажиточной купеческой семье. Дом Роттов стоял в нижней части Поштовской улицы, почти на самом берегу Влтавы (теперь это улица Каролины Светлой). Вокруг теснились такие же каменные домики с высокими крышами и зубчатыми фронтонами, в которых жили торговцы рыбой и дровами, ремесленники, перевозчики — словом, все те, кто кормился рекой. Поштовская улица не принадлежала к числу фешенебельных улиц, ее облик напоминал скорее одну из улочек Замоскворечья. Как и в среде замоскворецких купцов, каждая семья жила своим особым мирком, день был наполнен трудами и заботами, и все помыслы и желания обывателей были направлены к тому, чтобы сколотить капиталец и жить не хуже других. Были там свои непререкаемые авторитеты и судьи, выносившие суровый приговор тому, кто отклонялся от принятых мерок, были и свои чудаки и блаженные, были и самодуры, державшие в страхе семью, а заодно и округу. Ничто не ускользало от пытливого взгляда маленькой Иоганны, чтобы потом ожить и заиграть сочными, яркими красками в произведениях любимой народом писательницы Каролины Светлой.

Отношения в семье Роттов строились также на патриархальных устоях, почитании старших и строгом соблюдении традиций. Однако все это сочеталось с любовью и вниманием к детям, их духовному развитию, что не так уж часто можно было встретить в той среде.

Жизнь под родным кровом текла безмятежно и радостно до тех пор, пока Иоганне не пришло время учиться. Было ей всего пять лет, когда в один прекрасный летний день мама привела ее к мрачному высокому дому посреди узкой мрачной улицы — частному заведению двух француженок, дававшим чешским девочкам немецкое воспитание. Первое же слово, обращенное к Иоганне, прозвучало на чужом, непонятном ей языке и отозвалось в ее маленьком сердце неутешным горем. «Во всем цивилизованном мире не было тогда существа более несчастного, чем бедное чешское дитя, осужденное ходить в немецкую школу», — напишет она через много лет в своих «Воспоминаниях». Попадая туда, ребенок не понимал ни слова и чувствовал себя как в пустыне.

Отныне девочке, выросшей в чешской семье, запрещалось говорить и даже думать по-чешски. Потрясение, вызванное этой жестокой переменой, было настолько сильным, что совершенно изменило весь физический и духовный облик ребенка. Не осталось и следа от резвой, веселой певуньи, уже запомнившей довольно много народных песен, частушек, колядок, всяческих историй и преданий. После того как по совету учительницы с ней и дома перестали говорить по-чешски, она, потеряв веру в доброту и сочувствие окружающих, стала вздорной, угрюмой и скрытной, но тем сильнее разгоралась ее фантазия, когда она забиралась в какой-нибудь укромный уголок и, уединившись от всего враждебного мира, предавалась своим мечтам.

Ее страстью стали книги. Очень рано нашла она в своем родном доме (и этим он выгодно отличался от всех окружающих) книги Байрона и Вальтера Скотта, Гете и Шиллера. Примером жизненного подвига стала для юной читательницы Орлеанская дева — ее монологи она знала наизусть, смотрела на мир ее глазами, чувствовала ее чувствами. Появилось желание изобразить любимую героиню на сцене. Однако вместо «Реймс» хотелось произнести «Прага», а вместо «Франция»… Что следовало сказать здесь? Вот тут-то и возник впервые вопрос о своей родине. Если это Чехия, то почему в Чехии надо говорить и думать по-немецки, а если Германия, то почему земля, по которой она ступает, называется чешской землей? За такие слова она, одна из первых учениц школы (в ту пору было ей уже тринадцать лет), понесла позорное наказание. Однако вопрос продолжал терзать ее душу, постоянные раздумья не давали покоя. Она увидела, что родной народ неразвит и всеми презираем, родной язык забыт и исковеркан, говорить на нем почитается невежеством, а родина… По словам учителя выходило, что через двадцать лет Чехия будет полностью германизирована и о ней не останется даже воспоминания. Эти слова больно задевали и ранили душу. Вопрос был решен — судьба отверженного, страдающего и униженного народа стала и ее судьбой, а звуки родной чешской речи зазвучали сладчайшей музыкой. «Иногда мне кажется, — признается она позднее, — что никто в целой Чехии не может так пламенно любить свой родной язык, как я!» К шестнадцати годам она фактически забыла его и даже с прислугой не могла объясниться, однако вспыхнувшее с неукротимой силой, патриотическое чувство, подавлявшееся и искоренявшееся в течение десяти с лишним школьных лет, совершило чудо. Приобщась к сокровищнице родного языка уже в сознательном возрасте, Иоганна Ротт стала величайшим его знатоком и ценителем, хранителем и приумножателем его богатства!

Школа преподнесла и еще один горький урок. Девочке, глубоко чувствовавшей всякую несправедливость, хотелось выразить свои сомнения, неудовлетворенность, протест против бедственного положения народа, но оказалось, что чувства эти противозаконны. Отец, по внушению учителя, строго-настрого запретил ей и думать об этом. Однако Иоганну неудержимо влекло к перу и бумаге. Ей хотелось облечь свои мысли и чувства в плоть и кровь, придать им ясную литературную форму. Из-под ее пера легко выливались стихи, повести, драмы, и занятия эти доставляли ей невыразимую отраду. Однако учитель, в руки которого случайно попали ее «сочинения» и который, несомненно, оценил ее литературное дарование, был возмущен и не на шутку встревожен. Добро бы это был мальчик — тогда другое дело, но девочке умственные занятия вовсе не к лицу, а тем более сочинительство. По его настоянию Иоганну взяли из школы. Теперь ей надлежало заниматься только тем, что прилично всякой девице, — рукоделие, хозяйство, немного французского языка, немного игры на фортепиано — и только. Книги были вовсе изъяты из ее обихода. Душа ее трепетала от негодования, но из уважения к родителям и нежелания причинить им горе она не высказала своих бунтарских настроений и чувств. «Однако в сердце моем в эту темную для меня пору родилось недоверие и неприязнь ко всему, что установлено людьми, родилась революция». Да, именно здесь следует искать корни ее удивительной прозорливости и критического чутья, с которыми она подходила к изображению современного ей общества, ее непримиримости к предрассудкам и условностям светской жизни, ее постоянных выступлений против уродливого и однобокого воспитания женщины.

Огромное влияние на дальнейшее формирование взглядов и убеждений будущей писательницы оказал революционный 1848 год, бурные события которого она воспринимала со всем жаром юного сердца.

После того как Иоганну взяли из школы, к ней и ее младшей сестре Софье (в будущем тоже писательнице — С. Подлипской) был приглашен учитель музыки Петр Мужак. Он не только учил девочек музыке, но и знакомил их с современной общественной жизнью, рассказывал о патриотических сходках, читал чешские стихи, приносил книги, страницы которых говорили о славной истории чешского народа. От него они впервые услышали песню Й. К. Тыла «Где родина моя?», которая в будущем стала национальным гимном чехов. Каждое слово учителя западало в душу. В дневнике Иоганны за 1847 год строки первых признаний в любви к своему учителю, будущему ее супругу, завершаются знаменательным аккордом: «Родина и народ — вот что будет моим лозунгом, моей святыней!»

Весной 1848 года, когда казалось, что еще немного — и народ сбросит с себя оковы рабства, а простой человек обретет свободу, Иоганна, как и все чешские патриоты, переживала величайший нравственный подъем. По интенсивности чувства, новизне впечатлений, глубине познания и прозрения каждый день равнялся году обычной жизни.

Уже на склоне лет в воспоминаниях, посвященных этим дням, она назвала себя «наследницей заветов 1848 года». Идеалы этой великой эпохи — демократизм и народность — стали краеугольным камнем ее убеждений. Оглядываясь на пройденный путь, К. Светлая писала в 1892 году: «Обладая пылким нравом и живым умом, я была последовательницей всех современных идей, с которыми мне удавалось познакомиться. В соответствии со своими убеждениями я всегда занимала крайне левые позиции».

Радикально-демократические убеждения К. Светлой проявлялись в ее постоянных выступлениях против социального неравенства, в резкой критике буржуазной морали, в антицерковной и антирелигиозной направленности всего ее творчества.

Впервые это имя — Каролина Светлая — появилось в 1858 году на страницах альманаха «Май». Знаменательным было и рождение альманаха, и рождение нового имени, а соединение этих двух событий было знаменательно вдвойне: они открывали новую эпоху и истории чешской литературы. Альманах был предвестником бурного взлета чешской литературы в 60-е годы XIX века, одного из самых ярких явлений в истории чешского народа и чешской культуры. Каролина Светлая стала наиболее выдающимся прозаиком этого времени.

После поражения революции 1848 года и тяжелой депрессии 50-х годов, периода «заживо погребенных», наступила «весна народов», дружная, бурная, неукротимая. Как будто раскрылись окна после суровой, леденящей зимы, сковавшей все живое, и хлынули потоки свежего воздуха и целительного солнца. Альманах «Май» был первой ласточкой, поднявшейся над застойной гладью незаметного литературного существования с редкими всплесками смелой мысли, тут же подавляемой жестокой цензурой и полицейскими репрессиями. Что было в литературной жизни 50-х годов? В немногих сохранившихся в условиях реакции журналах появлялись бесцветные, неспособные никого взволновать стихотворения и поэмы, редкие рассказы, тема которых была так же далека от волнений сегодняшнего дня, как лунные кратеры от земных бурь. Чаще печатались переводы классиков — к ним можно было обращаться безбоязненно, хотя среди них попадались порой такие свободолюбивые бунтарские произведения, как «Мцыри» Лермонтова. Пристальное внимание к русской литературе выдавало затаенный протест против немецкого засилья и желание найти опору в литературе братского народа, почерпнуть из нее новые мысли и идеи. В 50-е годы чешская литература теряет одного за другим лучших своих борцов. В 1852 году умирает Я. Коллар, а вслед за ним Ф. Л. Челаковский, здоровье которого было, подорвано отставкой с поста редактора «Ческой Вчелы» и высылкой из Праги за смелое обвинение в адрес русского царизма, преследовавшего поляков. В 1856 году гибнет в провинции, терзаемый нищетой и болезнями, самый горячий чешский патриот, создатель чешской драмы, режиссер и глава чешского театра, любимец народа Й. К. Тыл; сражен чахоткой, заработанной в тирольской ссылке, грозный и беспощадный Гавличек, от бичующего стиха которого не могли укрыться ни влиятельный министр, ни всемогущий кардинал, ни самодовольный и ограниченный обыватель. Й. В. Фрич, участник баррикадных боев 1848 года, после возвращения из крепости вынужден был молчать. К. Я. Эрбену было позволено печатать лишь сказки и заниматься древней литературой, но он сумел заглянуть в душу своего народа и показать ее сокровища читателям своих баллад, своего бессмертного «Букета» И жила рядом, озаряя души светом своего доброго слова, создательница несравненной «Бабушки» Божена Немцова, всегда поддерживавшая самые смелые мечты молодых. Для Иоганны Мужаковой и ее сестры Б. Немцова была старшей подругой, близким человеком, которому поверялось самое сокровенное.

Надо всеми этими именами сияло недостижимым блеском имя рано умершего Карела Гинека Махи, поэта, опередившего свое время. В литературу и жизнь он вдохнул свой бунтарский протест против окружающей действительности, провозглашая свободу творческой личности главным ее достоянием. Неудовлетворенность и боль его души выливались в великолепных, страстных стихах, разбудивших новое поколение. Ян Неруда, Витезслав Галек, Адольф Гейдук, Рудольф Майер, Йозеф Барак, Богумил Янда подхватили его призыв к свободе и борьбе. Свой альманах они назвали «Май» — в честь бессмертной поэмы К. Г. Махи. Они не желали мириться с застоем и бездеятельностью в окружающей жизни, их не удовлетворял удел Золушки, пришедшийся на долю чешской литературы. Едва вступив в жизнь — большинство из них только что покинуло стены учебных заведений, — они бросились в бой за новую литературу. Их первые шаги были сурово встречены литературными обывателями и почившими на лаврах маститыми старцами, но молодежь упорно шла к своей цели. Они действительно подняли чешскую литературу на новую ступень, обогатив ее в идейно-тематическом и художественном отношении, освоив для нее новые жанры, введя нового героя — простого чешского человека.