Читаем Дохлый таксидермист онлайн бесплатно

02.07.1942.

Москва, сарай где-то в частном секторе.

Имя: данные изъяты.

Мы хватаем товарища Ульянова на конспиративной квартире. У него их много, две или три — привычка из старого мира. Оглушаем, везем в мой старый деревянный сарай, раздеваем, привязываем к железному столу с канавками для стока крови, ставим капельницу с хлороформом.

В сарае сыро и неуютно. Провода свешиваются с потолка, лампочка висит криво, стену украшает плакат с надписью на красном фоне «ГОЭЛРО: План электрификации всей страны». Я его вешал, когда свет проводил — план выполнен, так сказать. Хорошо, что выбрал плакат без Ленина с указующим перстом, а то два вождя мирового пролетариата в одном сарае это чересчур.

Мне и перед одним неловко, если честно.

— Второй раз умирать не страшно, Владимир Ильич, — бубнит из-под маски мой наниматель.

Мы с ним сошлись с полгода назад на почве интереса к таксидермии. Потом оказалось, что он очень любит аккуратно шантажировать новых знакомых их маленькими грешками. Скрывая при этом свое настоящее имя и род занятий.

А еще он обожает предлагать оригинальную подработку.

«Ты никогда не пробовал потрошить кого-нибудь заживо?».

Нет. Никогда.

«Только тебе нужно будет закрыть лицо. Придумал! Наденешь на голову картофельный мешок с прорезями для глаз. И не смотри на меня такими глазами, это не шутка».

Надел. Вот, пожалуйста: мясницкий фартук поверх халата и дырявый картофельный мешок на голове.

И вид у меня, наверно, как у маньяка, потому что в глазах у привязанного к столу Ленина плещется тщательно скрываемый страх. Но разговаривать с нами, просить пощады товарищ Ульянов, видимо, считает ниже своего достоинства.

А, может, он просто понимает в этой истории больше, чем я?

— Не беспокойтесь, товарищ вождь, мы того, аккуратно, — смущенно отворачиваюсь к самодельному стеллажу в поисках чистой ветоши. — По крайней мере, вы умрете быстрее, чем в прошлый раз.

Начальство за спиной фыркает и бухтит что-то про идиотов. Которые мало того что ведут себя с будущим трупом как комсомолка на первом свидании, так еще и обещают невесть чего.

А что? Я не прав? Первая смерть вождя мирового пролетариата растянулась на годы. Проблемы со здоровьем у него начались после неудачного покушения. С инсультом пришла головная боль, онемение конечностей и не отступающая усталость. Потом второй, третий инсульт. Жена, таскающая в инвалидной коляске. И бальзамирование вместо похорон.

Сейчас это хотя бы случится быстро. И без инвалидной коляски.

Насчет остального — не гарантирую.

Нервно поправляю маску из картофельного мешка, склоняюсь над привязанным к столу телом, прикидывая, как половчее зажать Ленину нос, чтобы открыть рот для кляпа. А то хлороформ не очень хорошо обезболивает.

И тут меня останавливает чужая рука.

— Можно без этого, — хмуро говорит наниматель. — Просто режь. Медленно.

Киваю. Задираю голову к потолку, снова поправляю мешок из-под картошки. Желтый свет лампочки кажется почти оранжевым. В стеклянной колбе видно пылающую нить вольфрама.

Беру в руку скальпель, прикладываю к чужой коже. Первое прикосновение легкое, второе — острое и холодное. Подействовало ли обезболивающее? Усиливаю нажим.

С третьим прикосновением лезвие прорезает кожу, и Ленин захлебывается криком. Убираю скальпель, хватаю ветошь, запихиваю в открытый рот.

Начальник за спиной пренебрежительно хмыкает.

— Простите, меня отвлекают вопли, — бормочу я.

Никогда не потрошил заживо. Немного трясет с непривычки. Плохо — рука может дрогнуть, испортить работу. Нужно успокоиться.

— Не торопись. Он должен умирать медленно, — недовольно напоминает начальник. — Работай аккуратно, мешок с головы не снимай. И не забудь позвонить мне с ближайшего таксофона, когда он умрет. Сердце остановилось, и ты сразу идешь звонить. Потом возвращаешься и доделываешь, понятно?

Киваю. Наниматель надвигает на глаза шляпу, и, хлопнув дверью, уходит в предрассветную полутьму.

Я остаюсь в сарае. Стискиваю зубы, пытаясь собраться.

Лампочка. Деревянные полки. Плакат. Хлороформ.

Привязанный к железному столу Ленин с кляпом во рту.

Скальпель в моей руке.

Надрез. Осторожно и медленно.

Не нервничать, не испортить кожу.

— Из вас получится прекрасное чучело, Владимир Ильич.

В таксофонной трубке молчание.

Вот только что я докладывал о смерти Ленина, а теперь наниматель молчит. Потом я слышу его резкий вздох, скрежет ногтя о мембрану и, наконец, хмурое:

— Слишком быстро.

— А что я мог сделать? У него сердце не выдержало.

Начальник опять недоволен. Командует сидеть у таксофона, пока он не изволит перезвонить и выдать новые указания. Бросаю телефонную трубку на рычаг и достаю из кармана платок — вытереть пот со лба.

За стеклом таксофонной будки догорает розово-золотистый рассвет.

Где-то в сарае остывает труп Ленина.

А я жду звонка начальника и пытаюсь понять, что там пошло не так.

Что я сделал не так.

Тогда я еще не знал, что дело вообще не во мне. Главным источником наших проблем стал не Ленин, не Троцкий, и даже не царь Николай II, а безымянный немецкий летчик, подбивший советский самолет где-то в ростовских степях.

А мы… мы с начальником просто выбрали для убийства Ленина неудачный день.

2 июля 1942 года.

День, когда умер Евгений Петров.

02.07.1942.

Москва, Главное Управление Министерства Смерти СССР.

Л. А. Штайнберг.

Второго июля 1942 года Лидия Адамовна Штайнберг в трехсотый раз сказала себе, что ненавидит свою работу.

Это была неправда. Работу она любила — свою собачью, нет, волчью работу на должности главы Советского филиала Министерства смерти. В мирное время ей даже нравилось проверять и подписывать бесчисленные отчеты, составлять учетные карточки, выполнять планы и утверждать приказы — это давало чуть иллюзорное, но, несомненно, приятное ощущение победы над бюрократией (не можешь покорить — возглавь).

На самом деле войну бюрократии они проиграли еще в 1930-м, когда упразднили должность министра Смерти и ввели вместо нее должность Заведующего канцелярией. С новым титулом «Завканцсмерти» у Лидии Адамовны как-то стихийно сократилось довольствие и прибавилось бумажной волокиты, но тут уже ничего не поделать — и не такие склонялись перед оптимизацией. Все сорок лет ее работы на разных должностях Минсмерти колошматило в постоянных реорганизациях, переименованиях и сокращениях — и вообще, если верить старейшим сотрудникам, самые обширные штаты у них были в каменном веке. Не то что завканц верила в каменный век, но тенденция прослеживалась — каждые двадцать лет в Минсмерти стабильно сокращали несколько ставок.

Но так было в мирное время. С началом Второй мировой девятичасовой рабочий день завканц превратился в четырнадцатичасовой, а вся бумажная работа как-то стихийно заняла единственный выходной. Все остальное время ей приходилось провожать. В Минсмерти со всеми территориальными органами не такой большой штат, чтобы сидеть в кабинетах, когда на войне гибнут люди, и каждого нужно встретить, принять и проводить.

Завканц никогда не бегала от работы. Когда не хватало людей, она откладывала в сторону папки с документами, засовывала за пояс форменной гимнастерки брезентовые рукавицы, брала в руки планшет c Реестром и отправлялась провожать. Выматывало это ужасно — да еще и в последнее время ей, как и многим работникам Минсмерти, пришлось распрощаться с единственным выходным, ведь гибнущие на войне солдаты не могли ждать, пока завканц выспится.

В ночь с первого на второе июля сорок второго Лидия Адамовна металась между мирами как проклятая. Сначала она проводила в переполненный Крымский распределительный центр почти две сотни севастопольцев (больше двух часов на сбор всех погибших и стандартные три часа на сопровождение), вторым заходом забрала сорок человек с Северного фронта (десять минут на сборы, три часа на сопровождение), затем пятнадцать минут на обед, даже не убирая планшет, и снова погибающий Севастополь (тридцать шесть немцев, полчаса на сборы, три часа на сопровождение, час потерян в германском распределительном центре).

В одиннадцать утра смена закончилась, и Лидия Адамовна вернулась в кабинет, намереваясь сдать пост и наконец-то лечь поспать.

Зам, зараза такая, задерживался, и завканц, не имея возможности уйти, с раздражением чиркала карандашом в планшете, переназначая новых севастопольцев на Третий сектор, а семьдесят моряков, погибших во время авианалета на Новороссийск, на Сектор подводников — лидер эсминцев «Ташкент» потопили у пирса, и за умершими нужно было нырять со специальным снаряжением. Из-за активных боевых действий Новороссийский распределительный центр был переполнен, и завканц сделала пометку «в Ростов».

Заметив, что лист реестра в планшете очистился, Лидия Адамовна ненадолго прикрыла глаза и прижала пальцы к вискам, проклиная своего зама, свою работу, Того, кто, создавая эти миры, не мог придумать более конструктивную систему перехода из одного в другой после смерти, и еще персонально гражданина Адольфа Гитлера, из-за чьих непомерных амбиций Минсмерти зашивалось уже который год.

Открыв глаза, Лидия Адамовна потянулась к телефону, намереваясь набрать квартиру своего зама, и, не глядя, отписала Третьему сектору всплывшую строчку в планшете. И махнула рукой с досады, увидев, что строчка никуда не пропала, а, напротив, вспыхнула красным.

— Кому тут приспичило умереть, — пробормотала завканц. — Развелось вас…

«Красные строчки» — ученые, полководцы, цари, писатели и прочие личности, оставившие маломальский след в истории — нельзя было просто взять и назначить в отдел или в сектор. Такие вызовы могли закрывать только сотрудники с высоким уровнем допуска. Этот пункт собирались выкинуть из инструкции уже пятьдесят лет, но группе доморощенных реформаторов никак не удавалось протолкнуть предложение через Технический отдел.

Если в мирное время необходимость провожать высоких персон лично порой позволяла отвлечься от бумажной работы, то в военное не вызывала ничего, кроме глухого раздражения. Особенно сейчас, после тягостной смены, когда Лидия Адамовна мечтала только о том, чтобы лечь спать.

Проблема была в том, что завканц уже неделю не могла вспомнить, куда засунула график дежурства по «красным строчкам». Сотрудников с высоким допуском было несколько и в главном управлении, и в отделах, поди упомни все фамилии! И уж тем более завканц не держала в голове, кто сегодня дежурит. Ей было проще заняться «красной строчкой» самой — ну, или дождаться зама, уж он-то держал все графики под рукой.

Но зам, конечно, не появился — в последнее время у него выработалась «чудесная» привычка опаздывать. Завканц подозревала, что Иван Борисович не торопится принимать пост как раз в расчете на то, что она наловит вот таких срочных вызовов и умчится на внеурочное сопровождение, а горе-заместитель спокойно посидит в кабинете и разгребет бумажный завал. Надежды зама сбывались еженедельно, а Лидия Адамовна никак не могла собраться с силами и прекратить этот беспредел — военное время не располагало к междоусобицам. Особенно с этим человеком — пробовали уже.

Подумать только, еще в январе у Лидии Штайнберг было целых три заместителя! В феврале один ушел по семейным обстоятельствам, и не успела завканц заткнуть кадровую дыру, как второй зам не выдержал напряжения и угодил в больницу с нервным срывом. Лидия Адамовна искала замену уже два месяца, но никто из кандидатов катастрофически не тянул, так что лето завканц проводила вдвоем с Иваном Борисовичем.

Красные буквы чуть заметно мерцали на желтоватой бумаге — торопили. Запись всплывала в Реестре с началом агонии, когда душа уже готовилась расстаться с телом, а смерть приходила с рукой невидимого и неслышимого чиновника из Министерства. Если завканц задержится, умирающий будет мучиться дольше, а Лидия Адамовна вовсе не собиралась брать на себя ответственность за чужую боль. Пилить зама за бесконечные опоздания гораздо приятней, чем отчитываться на Дисциплинарном комитете.