Читаем Дневник. Том 2 онлайн бесплатно

ИЗБРАННЫЕ СТРАНИЦЫ

В Д В У Х Т О М А Х

Перевод с французского

ТОМ I I

И З Д А Т Е Л Ь С Т В О

«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»

М О С К В А 1 9 6 4

И (Фр)

Г65

Edmond et Jules de Goncourt

JOURNAL

MEMOIRES DB LA VIE LITTERAIRE

Составление и комментарий

С. Л е й б о в и ч

Редактор перевода В. Ш о р

Оформление художника

А. Лепятского

ДНЕВНИК

1870- 1896

ГОД 1 8 7 0

Вторник, час ночи.

Легкий ночной ветер колеблет пламя свечи, стоящей на ноч

ном столике, она бросает скользящие блики на его окутанное

тенью полога лицо, придавая ему какое-то подобие жизни...

Странно: в эту ночь, первую ночь после его смерти, я не ис

пытываю отчаянья, владевшего мною в последние дни, не

испытываю душевных терзаний, которых ожидал. Какое-то пе

чальное и тихое умиротворение нисходит на меня, когда я ду

маю, что он избавлен от жизни. Посмотрим, однако, что будет

завтра.

Встав нынче утром с постели, — несколько часов я спал, —

я увидел на его лице то же выражение, что и вчера; оно лишь

пожелтело, точно воск, подвергшийся воздействию тепла. Я то

роплюсь, я жадно стараюсь вобрать в себя это обожаемое лицо.

Мне недолго уже осталось его видеть... Я слышу, как ручки

гроба, который поспешили доставить ввиду жары, с металличе

ским стуком задевают перила лестницы.

Это имя, имя Жюль де Гонкур, которое я так часто видал

рядом с моим собственным на страницах книг и газет, я вижу

сегодня на медной табличке, вделанной в дубовую доску.

Это было в вагоне, когда мы в первый раз ехали в Виши.

У него в тот день болела печень, и он уснул, сидя напротив

меня, запрокинув голову. На миг я увидел, что на его живом

лице проступила маска смерти. С того дня, всякий раз, как он

заболевал, меня охватывало беспокойство и опять вставало это

видение — стоило мне закрыть глаза.

Ну вот, Пелажи говорит: «Нужно поесть», — чтобы на

браться сил на завтра, для тяжкого завтрашнего дня.

5

Перед мертвым телом того, кто так меня любил, для кого хо

рошим и достойным было лишь то, что говорил и делал Эд

мон, — я терзаюсь раскаяньем, корю себя за мое ворчание,

упреки, суровость, за ту жестокую и неразумную систему, с по

мощью которой я надеялся вывести его из его апатии, возро

дить в нем волю! Каким же я был глупцом! Ах, если бы я только

знал!.. Сколько бы я приложил усилий, чтобы все скрыть от

него, смягчить, затушевать, как старался бы, чтоб его последние

дни стали такими, какими сделала бы их любовь самой нера

зумной матери!

Я воскрешаю в памяти те грустные слова, к которым не

редко сводился весь наш разговор:

— Что с тобой?

— Я пал духом!

— Но почему?

— Сам не знаю...

Нет, он знал, он хорошо это знал!..

В полдень сквозь приоткрытую дверь столовой я увидел

шляпы четырех людей в черном.

Мы поднялись в маленькую спальню. Они сняли одеяло,

подсунули простыню под мелькнувшее на миг худое мертвое

тело и мгновенно обратили его в длинный сверток, а лицо при

крыли краем полотна. «Осторожней! — крикнул я. — Знаю, что

он мертв, все равно... прошу вас, осторожней».

Потом его положили в гроб, на дне которого был слой аро

матического порошка, и один из этих людей сказал мне: «Ушли

бы вы лучше, сударь, если вам тяжело смотреть!» Я остался...

Тогда другой обратился ко мне: «Ежели вам угодно положить

что-нибудь в гроб, нужно это сделать сейчас...» Я сказал са

довнику: «Пойдите, срежьте в саду все розы, пусть хоть их он

унесет с собой из дома, который так любил!» Все пространство

в гробу вокруг его тела забросали розами и одну из них, белую,

положили там, где простыня была слегка приподнята его гу

бами... Потом очертания его тела исчезли под засыпавшей их

коричневой пылью. Потом привинтили крышку. Все было кон

чено. Я спустился вниз. <...>

Среда, 22 июня.

Великолепная погода; яркие лучи солнца льются из раскры

того окна, играют на его гробу и на стоящем у него в изголовье

большом букете цветов. Есть в этом букете магнолия, за буто-

6

ном которой он наблюдал с каким-то радостным интересом,—

цветок этот напоминал ему любимую магнолию Шатобриана в

Волчьей долине *.

В комнате беспорядок, как бывает при отъезде... На секунду,

на ту промелькнувшую молнией долю секунды, на которую за

паздывает наша мысль, мне показалось, что Жюль — хотя тут

же рядом стоит его гроб — отправился за каретой, ежегодно

увозящей нас в Бар-на-Сене.

Взор мой блуждает в этой маленькой комнате по всем пред

метам, привычным предметам обихода, с которыми он про

щался, засыпая, и здоровался, проснувшись поутру. Я гляжу

на полог над его кроватью — бывшие портьеры из нашей го

стиной на улице Сен-Жорж, — на розовом фоне которого много

лет назад я написал с него акварельный портрет *. Гляжу на

большой эскиз Ванлоо — последнее приобретение, сделанное им

при моем участии на распродаже у Буайи. Гляжу на большой

стол простого дерева, за которым мы так долго работали вме

сте и на котором еще сохранились чернильные пятна от книги

о Гаварни.

После долгих размышлений я пришел к убеждению, что его

убила работа над формой, каторга стиля. Вспоминаю теперь,

как после целых часов, проведенных без отдыха за переделкой,

переработкой, исправлением какого-нибудь отрывка, после этих

усилий и этой траты мозговой энергии на то, чтобы добиться

совершенства, извлечь из французского языка все, что он мо

жет дать, и даже больше того, после настойчивой и упорной

борьбы, сопровождавшейся иной раз гневным раздражением на

свое бессилие, я вспоминаю теперь, как он бросался в полном

изнеможении на диван и курил, курил, молчаливый и грустный.

9 часов.

Вот зазвонили церковные колокола.

Приходится думать о неотложных житейских делах, о том,

чтобы разослать изъявления благодарности, о письмах, которые

надобно написать.

10 часов.

Наткнулся в саду на двух служащих похоронной конторы,

сидящих на каких-то черных деревянных брусках среди высо

ких церковных подсвечников, ослепительно сверкающих на

солнце.

7

Гроб движется вниз по ступенькам лестницы, па которую я

так часто помогал Жюлю подыматься, незаметно поддерживая

его сзади, когда он неверными шагами, спотыкаясь, всходил по

ней. Среди людей, дожидающихся в саду, — какой-то незнакомый

мне старик. Посылаю узнать, кто он такой. Он называет себя:

Раво. Раво — это целый мир далеких воспоминаний. Раво дав

ным-давно был кучером у моих родственниц де Вильдей; лет

тридцать тому назад этот славный малый доставлял столько

радости моему Жюлю — сажал его рядом с собой на козлы и

доверял вожжи его детским ручонкам.

Вопреки всему, что я вижу собственными глазами и воспри

нимаю собственными чувствами, вопреки ужасной действитель

ности, мысль о вечной разлуке не укладывается в моем мозгу.

Беспощадное Никогда никак не может прочно внедриться в мое

сознание.

Все, что происходит вокруг, я воспринимаю смутно, словно

в полуобмороке; в ушах у меня стоит шум, похожий на грохот

несущегося где-то вдалеке потока... Но все же я вижу, как пла

чут Готье и Сен-Виктор... Церковное песнопение с бесконечным

повтором неумолимого Requiescat in расе 1 меня убивает. Да,

спору нет: после жизни, полной борьбы и труда, самое мень

шее, что он заслужил, — это вечный покой!

На кладбище мы следуем тою же дорогою, по которой так

часто проходили с ним, направляясь к принцессе; дальше дви

жемся по внешним бульварам, где столько раз обдумывали

наши романы «Жермини Ласерте» и «Манетту Саломон». Под

стриженные деревья у входа в кабачок напоминают мне срав

нение, приведенное в одной из наших книг. Потом от усталости

я погружаюсь в какую-то дремоту и прихожу в себя только при

крутом повороте — повороте на кладбище.

Я видел, как он исчез в склепе, где покоятся уже мои отец и

мать и где еще осталось место для меня... Это было все...

Вернувшись домой, я лег и, разложив на одеяле его порт

реты, до поздней ночи воскрешал перед собой его образ.

Четверг, 23 июня.

Нынче утром я поднялся в его комнату и сел против пустой

кровати, с которой я заставлял его ежедневно вставать этой

холодной зимою, чтобы повести под душ, якобы для него цели

тельный. Как часто в последние месяцы на этой самой кро-

1 Да почиет в мире ( лат. ) .

8

вати он, слабый, неловкий, измученный, раздевался и одевался

с моею помощью.

На ночном столике лежит еще том Бешереля, который под

кладывали под подушку, чтобы приподнять его бедную мертвую

голову... Цветы, которыми я скрашивал часы его угасания, за

сохли в камине среди обрывков оберточной синей бумаги от

свечей, зажженных вокруг его гроба; а на рабочем столе, в

груде писем и визитных карточек, полученных сразу же после

его смерти, разбросаны молитвенники Пелажи.

Сегодня я пошел его навестить после первой ночи, которую

он провел под землей.

Мария была у нас во вторник, за день до его припадка.

Сегодня она рассказала мне, что в тот самый вторник, когда я

вышел за мелиссовой водой, Жюль обратился к ней со словами:

«Мария, дорогая, не знаю, застанешь ли ты меня в живых в

следующий раз. Я тяжко болен, болен неизлечимо... Эти при

падки, понимаешь ли, сведут меня в могилу».

Принцесса была бесконечно добра, сердечна, плакала у меня

на плече.

В какие-то минуты мысль о его смерти улетучивается из

моего сознания. Сегодня вечером, читая в «Паризьен» статью,

содержащую нападки на нас с точки зрения религии, я поймал

себя на том, что думаю: «Ага, надо рассказать об этом Жюлю».

Что за преданный человек этот Эдуард Беэн! Приехал, как

и Моряк *, в Париж повеселиться, а разделил со мной мою

скорбь и горе!

Воскресенье, 26 июня, Бар-на-Сене *.

Места, связанные с моим прошлым, не вызывают во мне

больше интереса, не говорят мне ничего нового. Они лишь рож

дают воспоминания.

Весь день усталость и какая-то странная сонливость.

И только поев за обедом, я к вечеру немного оживляюсь.

В этом доме, где мы всегда бывали вместе, я каждую минуту

ловлю себя на том, что думаю о Жюле как о живом или просто

забываю, что он умер; при звуке колокольчика я иной раз

вскакиваю со стула, словно колокольчик этот дернул Жюль,

словно он вот-вот войдет поспешным, как всегда, шагом и бро

сит на ходу служанке: «А где Эдмон?»

9

14 июля.

Я вывесил объявление о продаже дома, в котором он умер

и куда я не хочу больше возвращаться. Сегодня я получил

вполне приемлемые предложения о сдаче его внаем на шесть

лет. Так вот хотя это нелогично и безрассудно, но предложения

эти повергли меня в глубокую печаль. К этому дому, где мне

пришлось столько перестрадать, я привязан множеством нитей,

о которых и не подозревал.

18 июля.

Я не болен, но тело мое отказывается шевелиться и дейст

вовать; любое движение для него пытка, и высшим счастьем

была бы неподвижность факира. К тому же я постоянно испы

тываю какое-то нервное ощущение пустоты под ложечкой, как

бывает при сильных волнениях, и тревога перед надвигающейся

большой войной * делается от этого еще мучительней.

20 июля.

Каждый день становится для меня словно годовщиной и воз

рождает мои страдания и горе. В среду я вспоминаю о той среде,

когда с ним случился припадок. В пятницу — думаю о той, дру

гой пятнице, когда ему стало лучше и у меня вспыхнула было

надежда сохранить его. В субботу, воскресенье, понедельник я

вновь переживаю смену надежды и отчаянья, как в последние

три дня его жизни. А сегодня двадцатое число, и весь день,

каждую минуту я неотступно думаю о том, что вот уже месяц,

как я навеки разлучен с ним.

Я несчастен, разбит, подавлен горем; но я все-таки ем, но

все-таки из головы у меня не выходит война. И я спрашиваю

себя, не было ли бы материнское горе сильней моего, и стра

даю от этой мысли.

Суббота, 23 июля.

Я хотел бы увидеть его во сне; мысль моя занята им весь

день, а ночью я надеюсь, мечтаю, жду, что милый мой брат

воскреснет для меня в обманчивой реальности сна. Но тщетно

я зову его — мои ночи пусты, и нет в них ни воспоминания о

нем, ни его образа.

У меня нет ни на что ни мужества, ни решимости. Моряк

хотел увезти меня с собой на границу, но я все колебался. Я мог

бы сдать в аренду свой дом — но и этого не сделал. Я больше не

в силах принять какое бы то ни было решение.

10

30 июля.

Каждый шаг в этом городе, в этом доме, куда мы в течение

двадцати двух лет ежегодно приезжали вдвоем, ворошит про

шлое и пробуждает воспоминания. Здесь было наше приста

нище после смерти матери, после смерти старой Розы; здесь мы

отдыхали каждое лето, проработав всю зиму и весною выпустив

книгу в свет. На бегущих по берегу Сены тропинках, благо

ухающих лавандой, на стремнинах реки, через которые мы пе

ребирались с помощью длинных багров, мы вместе придумы

вали описания природы для «Шарля Демайи». В этой церкви

мы вместе копировали старинный витраж, изображающий

масленичное «Шествие с быком». Там, в винограднике, нам

сообщили о смерти нашего дорогого Гаварни. Вот на эту кро

вать — она осталась такою же, как была, когда Жюль спал на

ней рядом со мной, — было брошено письмо Тьерри, спешно вы

зывающее нас в Париж на репетиции «Анриетты Марешаль».

А когда я мысленно возвращаюсь к более далекому про

шлому, я вижу, как из этой двери выходим мы оба в белых ру

башках, с дорожными мешками за спиной и отправляемся —

в 1849 году — в путешествие по Франции; * он был тогда таким

юным, румяным, красивым, что в деревнях, по которым мы про

ходили, его принимали за похищенную мною девушку.

6 августа.

Из кабинета эстампов я вижу, как по улице Вивьен бегут

люди; устремляюсь следом за ними.

Вокруг Биржи — море непокрытых голов, в воздух взлетают

шляпы, оглушительно гремит «Марсельеза», ее шквал заглу

шает гудение корзинки * внутри здания. Мне никогда еще не

приходилось быть свидетелем подобного энтузиазма. Идешь

сквозь толпу бледных от волнения мужчин, скачущих ребяти

шек, жестикулирующих, как пьяные, женщин. На площади

Биржи, взобравшись на омнибус, поет «Марсельезу» Капуль, а

на бульваре — Мари Сасс, стоящая в своей коляске, которую

обезумевшая толпа почти несет на руках.

Но депешу о поражении прусского кронпринца и захвате

двадцати пяти тысяч пленных *, которую якобы вывесили в

помещении Биржи и каждый, кого ни спросишь, уже видел собст

венными глазами, депешу, о которой люди, словно загипноти

зированные, говорят мне, указывая пальцем на совершенно пу-

11

стую стену: «Да вот же она!» — эту депешу мне так и не уда

лось обнаружить.

Воскресенье, 7 августа.

Гнетущая тишина. По бульвару не прокатит ни один эки

паж, на вилле не слышно радостных криков детей; а там, на го

ризонте, Париж — Париж, где словно умерли все звуки.

Понедельник, 8 августа.

Читал сегодня в его комнате последние грустные заметки,

написанные его рукой.

Среди взволнованной толпы я как-то меньше чувствую свое

одиночество, целый день я движусь в ее гуще, с трудом волочу

ноги, почти падаю от усталости, но машинально продолжаю

идти вперед.

Среда, 10 августа.

Весь день живу в страшной тревоге за исход решительного

боя, от которого зависит судьба Франции *.

Еду в Сен-Гратьен: принцесса в Париже — она хочет быть

в курсе событий. Один только Зеллер в доме, чтобы не оставлять

его на полный произвол слуг. Чувствуется, что вот-вот все на