Читаем Дневник Майи (ЛП) онлайн бесплатно
Альенде Исабель
Дневник Майи
Роман
Дубна
2019—2020
Перевод с испанского Щепетовой К. В.
Под редакцией Мерзляковой В. А.
Подросткам моего племени:
Алехандро, Андреа, Николь, Сабрине,
Аристотелису и Ахиллесу
Скажи мне, что ещё я должен был сделать?
Разве в итоге всё не умирает слишком скоро?
Скажи мне, что ты планируешь делать
со своей дикой и драгоценной жизнью?
Мэри Оливер Летний день
Аннотация
«Меня зовут Майя Видаль, я — девушка девятнадцати лет, одинокая и невлюблённая из-за отсутствия возможностей, а не из-за щепетильности. Я родилась в городе Беркли, штат Калифорния, у меня американский паспорт. В настоящий момент я нашла временное пристанище на острове на юге мира. Меня назвали Майей, потому что мою Нини привлекает Индия, а моим родителям не пришло в голову никакого другого имени, хотя у них было девять месяцев на раздумья. На языке хинди майя означает «заклинание, иллюзия, сон», что никак не вяжется с моим характером. Имя Аттила подошло бы мне гораздо больше, потому что везде, где бы я ни прошла, не остаётся живого места. Моя история началась в Чили у бабушки — моей Нини — задолго до моего рождения, так как если бы она не эмигрировала, то не полюбила бы моего Попо и не обосновалась в Калифорнии, мой отец не познакомился бы с моей матерью, и на свет появилась бы не я, а некая другая молодая чилийка».
ЛЕТО
Январь, февраль, март
Глава 1
Неделю назад моя бабушка без слёз обняла меня в аэропорту Сан-Франциско и повторила, что если бы я хоть как-то ценила свою жизнь, то не общалась бы ни с кем из незнакомых до тех пор, пока мы не убедимся, что мои враги меня уже не ищут. Моя Нини — параноик, как и все жители Народной Независимой Республики Беркли, преследуемые правительством и иностранцами, однако в моём случае не было никакого преувеличения: даже от всех мер предосторожности было мало проку. Она вручила мне тетрадь в сто листов, чтобы я вела дневник жизни. Это я и делала с восьми до пятнадцати лет, когда моя судьба круто изменилась. «У тебя будет время скучать, Майя, — сказала она мне. — Потрать его на запись монументальной чуши, которую ты совершила, чтобы понять, осознала ли ты её». Существует несколько моих дневников, запечатанных промышленным скотчем, которые мой дед держал под замком в своём письменном столе, а теперь моя бабушка хранит их в обувной коробке под своей кроватью. Это была бы тетрадь уже под номером девять. Моя Нини верит, что дневники помогут мне при психоанализе, потому что в них кроются ключи к разгадке моей личности. Но если бы она их прочитала, то знала бы, что в них содержится много выдумок, способных ввести в заблуждение самого Фрейда. Вначале бабушка не доверяла профессионалам с почасовой оплатой, так как их не устраивали быстрые результаты. Несмотря на это, она делает исключение для психиатров, потому что один из них спас её от депрессии и уберёг от магической ловушки, когда бабушке довелось общаться с мёртвыми.
Я положила дневник в свой рюкзак, чтобы не обидеть её, хотя и не намеревалась когда-либо им пользоваться. Но правда в том, что время здесь растянуто, и писанина — отличный способ занять долгие часы. Эта первая неделя изгнания показалась мне длинной. Я нахожусь на островке, почти невидимом на карте, в полном средневековье. Мне трудно писать о своей жизни, потому что я не знаю, сколько я помню, а сколько является продуктом моего воображения. Строгая правда может быть утомительной, и, следовательно, совершенно того не осознавая, я изменяю её или преувеличиваю, однако я обещала себе исправить этот недостаток и в будущем врать как можно меньше. И вот сейчас, когда даже яномами в Амазонке пользуются компьютерами, я пишу от руки, чем себя только задерживаю и отчего моё письмо, должно быть, получается на кириллице, поскольку даже я сама не в состоянии его расшифровать. Но, полагаю, что постепенно, от страницы к странице, всё исправится. Писать — это как ездить на велосипеде: не забывается, даже если годами не практиковаться. Я пытаюсь двигаться в хронологическом порядке, ведь какой-нибудь порядок всё же необходим. И я подумала, что это будет делом нетрудным. Но я теряю нить, хожу вокруг да около или вспоминаю о чём-то важном лишь несколько страниц спустя, когда уже нет возможности вставить это в текст. Моя память движется кругами, спиралями и трапециевидными прыжками.
Меня зовут Майя Видаль, я — девушка девятнадцати лет, одинокая и невлюблённая из-за отсутствия возможностей, а не из-за щепетильности. Я родилась в городе Беркли, штат Калифорния, у меня американский паспорт. В настоящий момент я нашла временное пристанище на острове на юге мира. Меня назвали Майей, потому что мою Нини привлекает Индия, а моим родителям не пришло в голову никакого другого имени, хотя у них было девять месяцев на раздумья. На языке хинди майя означает «заклинание, иллюзия, сон», что никак не вяжется с моим характером. Имя Аттила подошло бы мне гораздо больше, потому что везде, где бы я ни прошла, не остаётся живого места. Моя история началась в Чили у бабушки — моей Нини — задолго до моего рождения, так как если бы она не эмигрировала, то не полюбила бы моего Попо и не обосновалась в Калифорнии, мой отец не познакомился бы с моей матерью, и на свет появилась бы не я, а некая другая молодая чилийка. Какая же я? Ростом метр восемьдесят, весом в пятьдесят восемь килограммов, когда играю в футбол, и несколько больше, если ленюсь двигаться. С мускулистыми ногами, неуклюжими руками, голубыми или серыми — в зависимости от времени суток — глазами. И, полагаю, что светловолосая, хотя сейчас я в этом не уверена, поскольку не видела своих натуральных волос вот уже несколько лет. Я не унаследовала экзотическую внешность своей бабушки, обладающей оливковой кожей с присущими ей тёмными кругами под глазами, придающими женщине порочный вид. Также во мне нет ничего и от облика отца, сложенного точно тщеславный тореадор. Я не похожа и на дедушку — моего замечательного Попо, поскольку он, к несчастью, не мой биологический предок, а всего лишь второй муж моей Нини.
Я похожа на маму, по меньшей мере ростом и цветом кожи. Она, конечно, не принцесса из Лапландии, как я думала в несознательном возрасте, а всего лишь помощница на датской авиалинии — в эту женщину и влюбился прямо на рабочем месте мой отец, коммерческий пилот. Для брака он был тогда слишком молод, однако уже отстаивал своё мнение, заключающееся в том, что вот, мол, женщина его жизни, которую, соответственно, настойчиво и преследовал, пока та, порядком устав, не уступила. А возможно, к тому времени она забеременела. По факту же вышло так, что они поженились, раскаявшись в подобном поступке уже на первой неделе брака, хотя и продолжали жить вместе вплоть до моего рождения. Через несколько дней после, пока муж летал по работе, моя мама собрала чемоданы, завернула меня в одеяльце и уехала на такси навестить своих свёкра со свекровью. Моя Нини поехала в Сан-Франциско, резко выступая против войны в Заливе, а вот мой Попо остался дома и принял на руки переданный дочерью тюк, о котором та особо ничего не рассказала, а лишь вручила и убежала в ждущее её такси. Внучка так мало весила, что легко помещалась всего лишь в одной руке деда. Немного погодя датчанка выслала по почте документы о разводе и в придачу бумагу об опеке над дочерью. Мою маму зовут Марта Оттер. С ней я познакомилась как-то летом, когда мне было уже восемь лет и дедушка с бабушкой отвезли меня в Данию.
И вот я в Чили, стране моей бабушки Нидии Видаль, где океан по кускам изъел землю, а южноамериканский континент раздёрган на острова. Чтобы быть точнее, скажу, что пребываю на Чилоэ, части области Лос-Лагос, расположенной между 41-й и 43-й параллелями южной широты и представляющей собой некий архипелаг площадью приблизительно в девять тысяч квадратных километров общей поверхности и с примерно двухсоттысячным населением, рост которого, в общем и целом, гораздо ниже моего собственного. На мапудунгуне, языке коренных жителей региона, Чилоэ означает «земля кауилес, визгливых черноголовых чаек», но она должна называться землёй дерева и картофеля. Помимо Исла-Гранде (Большого острова), где расположены самые густонаселённые города, существует множество небольших островов, и несколько из них необитаемы. Некоторые острова сгруппированы по три-четыре и расположены так близко друг от друга, что во время отлива они соединяются по суше, но мне не посчастливилось попасть ни на один из них: при спокойном море мне понадобилось бы сорок пять минут, чтобы добраться из ближайшего посёлка на моторной лодке.
Моё путешествие с севера Калифорнии до Чилоэ началось на благородном жёлтом «фольксвагене» моей бабушки, пережившем с 1999 года семнадцать аварий, однако резвом, как «Феррари». Я уехала в середине зимы, в один из тех ветреных и дождливых дней, когда залив Сан-Франциско теряет цвета, и пейзаж кажется нарисованным перьевой ручкой в бело-чёрно-серых тонах. Моя бабушка управляла в своём стиле, стремительно, вцепившись в руль как в спасательный круг и глядя больше на меня, нежели на дорогу, занятая тем, что давала мне последние наставления. Она ещё не объяснила мне, куда именно собирается меня отправить. Чили — вот, пожалуй, и всё, что она сказала, составляя план моего исчезновения. В машине она раскрыла мне все детали и вручила дешёвую туристическую брошюру.
— Чилоэ? Что это за место? — спросила я её.
— Здесь есть вся необходимая информация, — ответила она, указывая на книгу.
— Кажется, это очень далеко…
— Чем дальше, тем лучше. На Чилоэ я рассчитываю на своего друга Мануэля Ариаса — единственного человека в этом мире, кроме Майка О’Келли, которого я могу осмелиться попросить спрятать тебя на один-два года.
— Один-два года! Ты с ума сошла, Нини!
— Послушай, малышка, бывают моменты, когда ты не можешь контролировать свою жизнь, и всё происходит словно само собой. Это один из таких моментов, — объявила она мне, вжавшись носом в лобовое стекло и пытаясь устроиться поудобнее, пока мы вслепую петляли по лабиринтам автострад.
Мы торопливо прибыли в аэропорт и расстались без сентиментального надрыва. Последнее, что у меня осталось в памяти о ней, — это «фольксваген», с чиханьем удаляющийся в дождь.
Несколько часов я летела до Далласа, зажатая между окошком и жирной, пахнущей жареным арахисом женщиной, а затем на другом самолёте десять часов до Сантьяго, неспящая и голодная, вспоминая, обдумывая и читая книгу о Чилоэ, восхваляющую достоинства пейзажа, деревянных церквей и сельской жизни. Я была в ужасе. День 2 января 2009 года встретил меня оранжевым небом над пурпурными горами Анд, реальными, вечными и огромными, когда голос пилота объявил о снижении. Вскоре появилась зелёная долина, затем — ряды деревьев и разбросанные пастбища, а в отдалении — Сантьяго, где родились моя бабушка и мой папа, где есть загадочный кусочек истории моей семьи.
Я очень мало знаю о прошлом своей бабушки. Она редко упоминала о нём, как будто её жизнь началась только тогда, когда она встретила моего Попо. В 1974 году в Чили умер её первый муж Фелипе Видаль, спустя несколько месяцев после военного переворота, в результате которого было свергнуто социалистическое правительство Сальвадора Альенде и в стране установлена диктатура. Став вдовой, она решила, что не хочет жить в режиме угнетения, и эмигрировала в Канаду с сыном Андресом, моим отцом. Последний в свою очередь ничем не дополнил рассказ, потому как сам мало что помнит о своём детстве, но всё ещё почитает отца, от которого остались только три фотографии. «Мы больше не вернёмся, не так ли?» — спросил Андрес в самолёте, увозившем их в Канаду. Это был не вопрос, а обвинение. Ему было девять лет, он быстро повзрослел за последние месяцы и хотел объяснений, потому что понял одно — мать пытается защитить его полуправдой и ложью. Он мужественно принял новость о внезапном сердечном приступе отца, а также о том, что его похоронили, так и не дав возможности увидеть тело и попрощаться с ним. Вскоре после этого мальчик оказался в самолёте, направлявшемся в Канаду. «Конечно, мы вернёмся, Андрес», — убеждала его мать, но он ей не поверил.
В Торонто их встретили волонтёры из Комитета по делам беженцев, которые предоставили им необходимую одежду и поселили в меблированной квартире с застеленными кроватями и полным холодильником. Первые три дня, пока оставались запасы провизии, мать и сын находились взаперти, охваченные одиночеством, но уже на четвёртый день появилась посетительница из общественной организации, хорошо говорившая по-испански, и сообщила им о преимуществах и правах каждого жителя Канады. Прежде всего они получили интенсивные уроки английского языка, и Андрес был зачислен в соответствующую школу. Затем Нидия добилась должности шофёра, чтобы не унижаться, выпрашивая у государства пособие по безработице. Это была наименее подходящая работа для моей Нини, которая и сейчас-то водит отвратительно, а тогда это давалось ей ещё хуже.
Короткая канадская осень уступила место полярной зиме, отличной для Андреса, теперь называемого Энди, открывшего для себя радость катания на коньках и лыжах, но невыносимой для Нидии, которая не могла согреться и преодолеть грусть от потери мужа и своей страны. Её настроение не улучшилось с приходом робкой весны и цветов, которые, словно мираж, возникли всего лишь за одну ночь на месте, где раньше всё было покрыто снегом. Она чувствовала себя человеком, лишённом каких-либо родственных связей, и держала наготове свой чемодан, ожидая возможности вернуться в Чили сразу, как закончится диктатура, не предполагая, что та продлится все шестнадцать лет.
