Читаем Диковинные друзья онлайн бесплатно

Кабачок «Восходящее солнце», судя по его виду, должен был называться солнцем заходящим. Стоял он в треугольном садике, скорее сером, чем зеленом; обломки изгороди поросли печальными камышами, сырые и темные беседки совсем обвалились, а в грязном фонтане сидела облупленная нимфа, но не было воды. Самые стены не столько украшал, сколько пожирал плющ, сжимая в кольцах, словно дракон, старый кирпичный костяк. Перед кабачком шла пустынная дорога. Просекая холмы, она вела к броду, которым почти не пользовались с тех пор, как ниже по течению построили мост. У входа стояли стол и скамья, над ними висела потемневшая вывеска, изображавшая бурое солнце, а под вывеской маялся кабатчик, уныло глядя на дорогу. Черные, прямые волосы оттеняли нездоровый багрянец его лица, мрачного, как закат, но не такого красивого.

Единственный человек, проявляющий признаки жизни, собирался в дорогу. За много месяцев тут не останавливался никто, кроме него, а теперь и сам он уезжал, чтобы вернуться к своим врачебным обязанностям. Молодой врач был уродлив и приятен на вид. Его острое лицо светилось юмором, а рыжие волосы и кошачья ловкость движений не подходили к тупому покою заброшенного кабачка. Сейчас он пытался затянуть ремни докторского саквояжа. Ни хозяин, стоявший за шаг от него, ни слуга, топтавшийся за дверью, не пытались помочь ему – то ли от уныния, то ли потому, что просто отвыкли.

Долго стояла тишина. Он трудился, они томились, пока не раздались один за другим два резких звука. Ремень лопнул, врач сердито и весело чертыхнулся.

– Ну и дела… – сказал доктор Гарт. – Придется его чем-нибудь перевязать. Есть у вас тут веревка?

Задумчивый кабатчик неспешно повернулся и пошел в дом. Вскоре он вынес длинную, пыльную веревку, завязанную петлей. Должно быть, ею привязывали осла или теленка.

– Другой нету, – сказал он. – Я и сам теперь в петле.

– Что-то у вас нервы расшатались, – заметил врач. – Вам нужно попринимать тонизирующую микстуру. Может, мой чемодан для того и открылся, чтобы я вам подобрал лекарство.

– Мне бы синильной кислоты, – отвечал владелец «Восходящего солнца».

– Я ее обычно не прописываю, – весело откликнулся Гарт. – Что и говорить, снадобье приятное, но мы не можем гарантировать полного выздоровления. Однако вы и впрямь приуныли. Вы даже не очнулись, когда я, по чудачеству, оплатил счет.

– Спасибо вам, сэр, – невесело ответил кабатчик. – Много нужно оплатить счетов, чтобы спасти мое заведение. Все шло хорошо, пока за рекой была дорога. Нынешний помещик ее закрыл, и люди ездят через мост, а не через нашу переправу. Никого нету, кроме вас. Да и зачем…

– Говорят, помещик и сам почти что разорился, – сказал доктор Гарт. – Историческое возмездие!.. Они с сестрой живут в настоящем замке, но, как я слышал, жить им не на что. Да и вся округа приходит в упадок. А вы зря сказали, – вдруг прибавил он, – что тут никого нет. Вон на холме двое, они сюда идут.

Дорога бежала к реке через долину, а за рекой, за переправой, поднималась по холму к воротам Уэстермейнского аббатства, черневшего на фоне бледных облаков или, вернее, мертвенно-бледных туч. Но с этой стороны, над долиной, небо было чистое и сияло так, словно не вечер наступал, а разгоралось утро. По белой дороге шли двое, и даже издалека было видно, что они не похожи друг на друга.

Когда путники приблизились, это стало еще виднее, и особенно бросалось в глаза оттого, что шли они совсем рядом, чуть ли не под руку. Один из них был коренастый и маленький, другой – тощий и на удивление высокий. Волосы у обоих были светлые, но тот, что пониже, гладко причесывал их на пробор, а у того, кто повыше, они причудливо торчали во все стороны. Лицо у низенького было квадратное, а глаза – такие яркие и маленькие, что острый носик казался клювом. Он и вообще походил на воробья, во всяком случае – на городскую, а не на сельскую птичку. Одет он был аккуратно и незаметно, как клерк, и в руке держал небольшой портфель, словно шел на службу. Высокий нес на плече рюкзак и мольберт. Лицо у него было длинное, бледное, глаза – рассеянные, подбородок торчал вперед, словно принял какое-то решение, к которому непричастен отсутствующий взор. Оба были молоды, оба без шляпы – видимо, им стало жарко от ходьбы, но маленький держал соломенное канотье, а у высокого торчало из рюкзака серое фетровое ухо.

У кабачка они остановились, и коренастый бодро сказал своему спутнику:

– Ну, тут вам раздолье!

Потом он живо и вежливо спросил две кружки эля, а когда мрачный кабатчик скрылся в мрачных недрах своего увеселительного заведения, с той же живостью обратился к врачу.

– Мой друг – художник, – объяснил он, – и притом особый. Если хотите, он маляр, но не в обычном смысле слова. Он – член академии, но не из тех, важных, а из молодых, и чуть не самый талантливый. Его картины висят на всех этих нынешних выставках. Но сам он считает, что главное его дело не выставки, а вывески. Да! Он обновляет кабацкие вывески. Вы не каждый день встретите гения с такой причудой. А как ваш кабак называется?

Он приподнялся на цыпочки, вытянул шею и вгляделся в почерневшую вывеску с каким-то буйным любопытством.

– «Восходящее солнце», – сказал он, резко оборачиваясь к своему молчаливому спутнику. – Прямо знамение! Мой друг – поэтическая натура, – объяснил он. – Утром он говорил, что, если мы возродим настоящий английский кабачок, над Англией снова взойдет солнце.

– Говорят, над Британской империей оно никогда и не садится, – весело заметил врач.

– Я про империю не думал, – откликнулся художник так просто, словно размышлял вслух. – Трудно себе представить кабак на вершине Эвереста или на берегу Суэцкого канала. Но стоит потратить жизнь на то, чтобы наши мертвые кабаки очнулись и снова стали английскими. Если бы я мог, я бы ничего другого и не делал.

– Кто же и может, как не вы! – вмешался его спутник. – Когда такой художник напишет на вывеске картину, кабак прославится на всю округу.

– Значит, – уточнил доктор Гарт, – вы действительно тратите все свои силы на кабацкие вывески?

– На что же их еще тратить? – спросил художник, явно напавший на любимую тему. Он был из тех, кто или отрешенно молчит, или пылко спорит. – Неужели достойней писать надутого мэра с золотой цепью или миллионершу в бриллиантах, чем великих английских адмиралов, которым приятно глядеть, как пьют доброе пиво? Неужели лучше изображать старого олуха, получившего по знакомству орден Георгия, чем самого святого в схватке с драконом? Я обновил шесть Георгиев и даже одного одинокого дракона. Кабак так и назывался – «Зеленый Дракон». Можно себе представить, что он – гроза и ужас тропических лесов. А «Синяя Свинья»? Куда как поэтично! Вроде звездной ночи… Большой Медведицы… или огромного кабана, который воплощал для кельтов первозданный хаос.

Он потянулся за кружкой и стал жадно пить эль.

– Мой друг не только художник, он и поэт, – объяснил коренастый, по-хозяйски глядя на него, словно дрессировщик, водящий редкого зверя. – Вы, наверное, слышали о стихах Гэбриела Гейла с его собственными иллюстрациями? Если они вас интересуют, я вам достану экземплярчик. Я – его агент, Харрел, Джеймс Харрел. Нас прозвали Небесными Близнецами,[1] потому что мы неразлучны. Я не спускаю с него глаз. Сами знаете, эксцентричность – сестра таланта.

Художник оторвался от пивной кружки.

– Нет! – с боевым пылом начал он. – Талантливый человек должен стремиться к центру. Его место – в самом сердце мироздания, а не на дальних окраинах. Считается, что звание эксцентрика – это лесть, комплимент. А я скажу: дай мне, Господи, центричность, сестру таланта!

– Все подумают, – сказал доктор Гарт, – что вы, напившись пива, невнятно произносите слова. Да, обновлять старые вывески очень романтично. Но я мало смыслю в романтике.

– Это не только романтика! – с живостью возразил Харрел. – Это и практично, это деловая идея! Вы уж мне поверьте, я человек деловой. Выгода не нам одним, выгода всем – и кабатчику, и крестьянам, и лорду, всем. Вы взгляните на эту заштатную пивную! Но если мы приналяжем, тут все через год загудит, как улей. Помещик обновит дорогу, пустит смотреть свой замок, построит мост, мы повесим картину самого Гейла, и культурные люди кинутся сюда со всей Европы, а завтракать будут здесь.

– Глядите-ка! – воскликнул врач. – Кто-то вроде бы уже едет. Наш меланхолический хозяин жаловался на безлюдье, но я смотрю, тут прямо фешенебельный отель.

Все стояли спиной к дороге, лицом к кабачку, но еще до того, как доктор заговорил, поэт и художник почувствовал чье-то приближение. А может быть, он просто увидел на земле длинные тени двух людей и лошади. Он оглянулся; и не смог повернуть голову обратно.

По дороге ехала двуколка. Поводья держала темноволосая девушка в лайковых перчатках и синем, не очень новом костюме. Рядом с ней сидел мужчина лет на десять старше, но совсем старый с виду. Его тонкое лицо осунулось, как у больного, а большие серые глаза глядели тревожно и затравленно.

Минуту царило молчание, потом звонкий девичий голос как бы откликнулся на слова доктора:

– Конечно, позавтракать тут можно.

Девушка легко спрыгнула на землю и встала рядом с лошадью, а спутник ее слез медленно и без особой решимости. Светлый костюм не совсем подходил к его изнуренному лицу, и улыбался он криво и жалобно, когда сказал Харрелу:

– Надеюсь, вы не подумаете, что я подслушивал. Вы ведь не очень тихо говорили…

Поскольку Харрел орал, как зазывала на ярмарке, он улыбнулся и благодушно ответил:

– Я говорил то, что всякий скажет: помещик может много выжать из такой собственности. А кому интересно, пусть слушает, я не против.

– Мне интересно, – отвечал новоприбывший. – Я… я помещик, если они теперь бывают.

– Простите, – сказал Харрел, все еще улыбаясь.

– Ничего, я не обижаюсь, – отвечал помещик. – Честно говоря, я думаю, вы правы.

Гэбриел Гейл глядел на девушку в синем дольше, чем предписывает вежливость, но художникам и рассеянным людям это иногда прощают. Он очень рассердился бы, если бы Харрел заговорил о сестре таланта, и еще не доказано, что его интерес мы вправе назвать эксцентричным. Леди Диана Уэстермейн украсила бы любую вывеску и даже возродила бы угасшую славу академической живописи, хотя давно прошло время, когда ее семья могла бы заказать ее портрет. Волосы у нее были странного цвета – черные в тени, а на свету почти рыжие; темные брови немного хмурились, а в огромных серых глазах было меньше тревоги, чем у брата, и больше скорби. Гейл подумал о том, что ее снедает духовный, а не плотский голод, и о том, что голод – признак здоровья. Думал он это в те минуты, когда не помнил о вежливости; а вспомнив, повернулся к остальным. Тогда девушка стала глядеть на него, правда – не так восторженно.

Тем временем Джеймс Харрел буквально творил чудеса. Не как ловкий зазывала, а как искусный дипломат он оплетал помещика паутиной заманчивых предложений. Он и впрямь напоминал тех одаренных воображением дельцов, о которых мы столько слышим, но нигде их не видим. Человек вроде Уэстермейна и представить себе не мог, что такие дела ведут не через юристов, не в письмах, не месяцами, а сразу, на месте. Новый мост, украшенный лучшей резьбой, уже перекинулся к обновленной дороге, по всей долине запестрели поселки художников, приносящие немалый доход, а золотое солнце с подписью самого Гейла сверкало над головой, знаменуя утреннюю зарю надежды.

Все опомниться не успели, как самым дружеским образом усаживались в зальце за накрытый стол, словно за круглый стол переговоров. Харрел рисовал планы прямо на столешнице, подсчитывал что-то на листках бумаги, складывал, вычитал, округлял, ловко отбивал возражения и с каждой минутой становился бодрей и деловитей. Он всех заворожил, все верили ему, потому что он сам себе так явно верил; и помещик, не видевший таких людей, не мог бороться с ним, даже если бы хотел. Только леди Диана, не поддавшись суете, глядела через стол на Гейла, и Гейл отрешенно глядел на нее.

– А вы что скажете, мистер Гейл? – наконец спросила она, но Харрел ответил за своего подопечного, как отвечал за всех и за все:

– Вы его о делах не спрашивайте! Он у нас – статья дохода, он к нам пригонит художников. Да и сам он – великий художник, а художники смыслят только в живописи. Не бойтесь, он не обидится. Ему все равно, что я говорю и что другие говорят. Он по часу не отвечает.

Однако на сей раз художник ответил много раньше.

– Надо бы спросить хозяина, – сказал он.

– Ладно, ладно! – крикнул Харрел и вскочил с места. – Спрошу, если хотите. Я сейчас.

– Мистер Харрел – очень живой человек, – улыбнулся помещик. – Но именно такие люди и делают дела. Я хотел сказать, дела практические.

Его сестра, слегка хмурясь, снова глядела на художника; быть может, ей стало жалко, что он так непрактичен. А он улыбнулся ей и сказал:

– Да, в практических делах я разбираюсь плохо…

И тут раздался крик. Доктор Гарт вскочил. За ним вскочил Гейл, а потом все кинулись через дом к входным дверям. Добежав до них, Гейл загородил их и громко сказал:

– Даму не пускайте! То, что помещик увидел над его плечом, было и впрямь страшно. На вывеске, изображавшей солнце, висел человек.

Черная фигурка не больше минуты виднелась на фоне неба – доктор Гарт перерезал веревку. Ему помогал Харрел, который, вероятно, и дал сигнал тревоги. Врач склонился над несчастным кабатчиком, выбравшим такую замену синильной кислоте. Повозившись немного, Гарт вздохнул с облегчением и сказал:

– Жив. Сейчас оправится. Ну зачем я оставил веревку! Надо было затянуть саквояж, а я обо всем забыл в этой суете. Да, мистер Харрел, для него солнце могло и не взойти.

Харрел и врач перенесли кабатчика в кабак. Гейл рассеянно шагал по садику и хмурился, глядя на вывеску, которая чуть не стала виселицей (стол, по-видимому, сыграл роль пресловутого стула). Вид у художника был не столько огорченный, сколько озадаченный.

– Какая беда… – сказал помещик. – Конечно, я здесь мировой судья и все прочее, но мне бы очень не хотелось вызывать полицию. Жаль его, беднягу.

При слове «полиция» Гэбриел Гейл резко обернулся.

– А я и забыл! – громко и грубо сказал он. – Конечно, его надо запереть, чтобы он понял, как прекрасна жизнь и как весел и светел мир.

Он засмеялся, нахмурился, подумал и отрывисто произнес:

– Вот что… окажите мне услугу… довольно странную. Разрешите мне с ним поговорить, когда он придет в себя. Оставьте нас на десять минут, и я обещаю вылечить его от тяги к самоубийству лучше, чем полисмен.

– Почему именно вы? – спросил врач с естественной досадой.

– Потому что я не смыслю в практических делах, – отвечал Гейл, – а вы все вышли сейчас за их пределы.

Ему никто не возразил, и он продолжал с той же непонятной властностью: