Читаем Дичь онлайн бесплатно

Говорят, что Жизнь — это затяжной полет из пи… в могилу. Если так, то вагина моей соседки разработана для взлетов, как Байконур.

Не в том плане, что ее дети теперь бороздят просторы Большого театра. Просто она стреляет ими из своего органа чаще, чем известная семья Т.

За стеной уже ревет пятеро разноплановых «истребителей», а в пакете с памперсами, которые соседка вешает на ручку входной двери, стали появляться использованные тесты на беременность.

— Боже! — сказала Маринка из квартиры через площадку, когда затаив дыхание, я вырвалась из благоухающего «ядерными» отходами тамбура и захлопнула дверь. — Как ты это терпишь?

Я пожала плечами.

Когда мы с Байконуром в последний раз обсуждали детские высеры, к нам присоединились три патрульных автомобиля. Соседкин брат, ушлый парнишка с глазами в кучку на переносице, очень быстро все организовал. Пока я орала, кидаясь на закрытую дверь, меня аккуратно скрутили сильные руки, застегнули на запястьях наручники и увели вниз.

В участке я на нервах переругалась со всеми сразу патрульными и в протоколе мстительно написали, что я — сатанистка. Со слов свидетеля с глазами на переносице. И обещала убить соседку и ее орущих детей лишь за то, что она — христианка.

Потом я еще три недели добровольно лечилась в психиатрии, восстанавливала репутацию и думала судиться, но мой редактор отговорил. Мол, взять с соседки, кроме анализов, абсолютно нечего. А вот я — известная под своими псевдонимами колумнистка, могу прославиться оскорблением чувств верующих.

Я еще немного поплакала, поорала, что «шлюха Вавилонская» — это не христианка и проглотила. Что я еще могла? Соседка ходила по двору гордая, как павлиниха, только вместо хвоста за нею тянулись дети. Соседский брат, замыкавший шествие, скалился мне в лицо коричневыми зубами.

— А как мне их не терпеть?

— Угу… Ну, да… В курсе…

— Наша девочка опять готовит систему к запуску, — сказала я, не желая обсуждать свой обидный проигрыш.

— От этого лысого жирного козла? — ужаснулась Маринка.

Козел работал водителем на «Газели» и парковал ее прямо перед подъездом; другие автолюбители были им недовольны.

— Он же не будет с ней жить!

— Да нет конечно, — сказала я. — Ты же знаешь, как только ракета выводится на орбиту, ракетоноситель отваливается и сгорает дотла.

Маринка хмыкнула:

— Скорей бы он ее уже «заракетил» и в своей «газели» сгорел.

На лестнице послышался стремительный галоп и одиннадцатиклассник Семенов затормозил при виде Маринки. Семнадцатилетний громила, хоккеист и просто красавчик, Семенов уже перепробовал всех девчонок своего возраста и заглядывался на девчонок постарше.

— Лифт не работает! — сказал ломким басом наш юный нападающий.

Маринка сверкнула в него бесстыжими черными глазищами и стала крутить на палец воротник блузы.

— Слышал новости? У нас очень скоро появится малыш.

Лицо Семенова дернулось, румяные щеки стали еще румянее. Даже я на минутку залюбовалась: куколка, а не мальчик. Кожа белая, плотная. Собольи брови вразлет. Глаза зеленые, ореховые. Губы, будто малину ел…

И тихий ужас во взгляде.

— Мы говорили про Байконур, — сжалилась, наконец, Маринка.

— А-а! — облегченно сказал Семенов; его румянец выглядел крапивными пятнами. — Вы, кстати, ее брата не видели?

— Нет, — ответили мы. — А в чем дело?

— Он мне денег должен.

Забыв про свои несчастья, я рассмеялась:

— Семенов, ты — лох!

В тот день я могла писать только новости.

Звонила кому-то, чиркала на бумажке, выдавала безликий текст и отправляла редактору. Легкость работы на интернет-издание заключается в том, что никто не заморачивается на корректоре, вычитке, или сокращении материала. Новость мельком вычитывается и сразу загружается в Сеть.

Сложность — платят за это чертовски мало.

Раньше, в молодости, я выдавала пару статей в неделю и получала десятку, что в 2004 году считалось приличной суммой. Теперь, в 2024-ом, я сбиваю шеллак по шесть часов в день и получаю тридцать пять тысяч в месяц.

Раньше можно было почаще выбираться из офиса, делая снимки. Теперь этот пласт работы перенял сын редактора. Дерзко-выделанный парниша не представляет из себя ровно ничего. Ни как человек, ни как фотограф. Но очень любит присесть на свободный стул и рассказывать о своих делах всем сразу трем, задроченным дурацкими новостями, бабам.

В редакции его не любят, но терпят. Лично я не терплю. Во-первых, у меня есть пара популярных блогов на нашем сайте, во-вторых, у меня нет детей и ничто не помешает мне встать, выключить компьютер и уйти в никуда.

Такую дебильную работенку я на другой же день отыщу. А вот меня с блогами заменить не так просто. У меня поклонники есть.

В тот день Редакторенок явился поздно. Когда я почти закончила все дела. Явился, воняя гарью и такой довольный собой, что я аж подумала: он лично посадил сбитый истребитель. Беспилотник грудью остановил.

— Щас такое видел! — сказал он, растягивая слова. — «Газель» посреди бела дня просто тупо самовоспламенилась!

Никто не обратил на него внимания. Только Лариса Федорова кивнула на свободный компьютер.

— Садись, пиши!

— Я думал, кто-то из вас напишет.

Думал он, как же! Кто тебя думать научил, скотина ты, хитрожопая? Будь строчки еще оплачиваемыми, как в нормальной газете, отдал бы он такое?

Все дружно подняли головы и посмотрели на меня.

— Думать забудьте! — я уже одевала куртку. Мысль, что мне придется слушать этого идиота, разжигало подспудно тлеющую ярость. — Я записана к доктору!..

— Да ты здорова, как конь! — сказал кто-то из девок, но тут же поправился. — Не в плане веса, я имею в виду.

— Я иду к психологу, — сообщила я. — Радовать моего внутреннего ребенка.

Моего психолога зовут Алкоголь.

По пути домой, я зашла в «Винный погребок» и взяла бутылку сухого красного. Шаг ускорился сам собой, появилась легкость, но… стоило завернуть за угол, легкость сразу ушла.

У подъезда стояла толпа. Полиция, серая «буханка» с надписью «скорая» и все сразу бабки.

— Вот она, вот она! — закаркали старые женщины и ко мне, с хищным интересом обернулись трое полицейских.

После того, как допрос закончился, я больше не могла пить вино. Достала из морозильника «Пять озер» и щедро плеснула прозрачную, почти что густую от холода водку в рюмочку.

— Сука сраная! — сказала я покойнице вслух и посмотрела на потолок. — Жила, как в душу срала и сдохла так, чтоб я жизни не радовалась!

Можно, конечно, было винить себя. Поговори я с Крошкой Редакторенком, знала бы, какая именно сгорела «газель». Пошла бы пить свое вино в бар… Не пришлось бы отвечать на дебильнейшие вопросы. Я всхлипнула от жалости к себе и подлила еще водки.

Выпила. Ледяной огонь приятно опалил пищевод и с размаху рухнул в пустой желудок.

Я посмотрела на свои ногти.

Жизнь чертовски несправедлива к таким, как я! Живу, никого не трогаю, пытаюсь ни во что не встревать… Но нет! То орущие дети, то горелая мать! Я потерла ладонью лоб. В нормальной газете можно было бы покопаться в подробностях, сделать эксклюзив… В Интернет-издании весь мой эксклюзив скопипастят за пять секунд и ничего с этим не поделаешь.

Я налила еще водки. Голубое стекло бутылки покрылось инеем-сединой. Я выпила, задумчиво поглядев на стекло порадовалась, что у меня вот седины нет, — потом убрала бутылку, пошла в гостиную. Квартира у меня двухкомнатная, бабушкина, но ничего бабушкинского тут нет. Баб Шура занималась карточными гаданиями и зарабатывала так, что хватало и на ежегодный ремонт, и на непутевую внучку.

Меня даже удивило, когда участковый вдруг про нее вспомнил. Я рухнула на диван и фыркнула. Представила себе суд. Свою баб Шуру — величественно-важную; в черной блузе с рюшами и серебряным медальоном на шее.

— Убийца — Дама Мечей через Дьявола по семерке Мечей, да с Пятерки Кубков!

Полицейские, все же, странные чуваки. Бандиты как-то не требуют, чтобы их любили. А полицейские, так прям диву даются, что неприятны. Они свои рожи вытянутые видели хоть бы раз, когда расстраиваются твоему алиби.

Я им так и сказала:

— Ну, простите! Вы все еще можете запугать свидетелей и выбить из меня чистосердечное.

— Никто не собирается ничего из вас выбивать! — внушительно сказал участковый. — Вы, если вы вдруг запамятовали, — он выразительно указал на пакет с эмблемой «Винного погребка», — не просто угрожали покойной, вы еще и клялись ее детей уничтожить.

— Технически, это не может считаться угрозой, — ответила я, памятуя о временах, когда полицейские были просто менты и уважали журналистов чуть больше. — Я сказала ей, что засуну ее… ммм… детей ей обратно в… ммм… матку. Это невозможно чисто физиологически. Так что угрозой это можно назвать лишь затем, чтобы поскорей закрыть дело и пойти пить.

Участковый тонко мне улыбнулся.

Он был типичный российский мент — чуть лысоватый, с широким, обманчиво добрым лицом. Форма напряженно удерживала живот, но участковый все равно засунул под ремень большие пальцы.

— Вы, Елена Николаевна, до…летаетесь, — сказал он. — Как Гагарин до…летался.

Я улыбнулась.

— Серьезно! Угрожаете бедной старой женщине, Петр Евгеньевич?

Один из молодых патрульных, смутно знакомый и чертовски хорошенький, посмотрел на меня ореховыми глазами. Я покраснела, утратив мысль… Не то, чтобы я — в третьем поколении девственница. Просто парень был необычный. Привлекательный и при этом глядящий на меня, открыв рот.

— Госпожа Масленко! — прокашлялся участковый грозно.

— Что? — уточнила я. — Представьте, что ваш Пиромант — серийный убийца. И завтра ударит вновь. Я, прям, очень сильно советую вам завести алиби. Потому что вы мне только что, завуалированно, грозили.

Он покраснел и брякнул:

— Была бы еще жива Александра Васильевна…

Была бы еще жива Александра Васильевна, — думала я потом, уже лежа в постели. Водка делала свое дело: убаюкивала, окутывала негой и состоянием защищенности, которое ушло вместе с бабушкой.

Баб Шура бы непременно вычислила убийцу. После ее внезапной и неожиданной для всех смерти, раскрываемость дел на нашем участке снизилась. Сперва участковый ходил ко мне, в надежде, что я — потомственная гадалка и дар мой откроется.

Увы, у меня открывались только бутылки и Петр Евгеньевич от меня отстал.

Сегодня я все еще злилась на него из-за Байконура и своего задержания. Поэтому посмотрела ему в лицо и при всех сказала:

— Будь Александра Васильевна жива, она бы вам порчу на нестояк сделала! За то, как вы со мной обращаетесь!

Мысль о том, что без моей бабушки этот жирномордый подлец никуда и никогда уже не продвинется, согревала и возбуждала. Какое-то время я поворочалась, ленясь и стыдясь вещей, которые меня возбуждают. Потом покорилась и сунула руку между ног, задумавшись о том красивом молодом полицейском…

Звонок в дверь оборвал все на самом хорошем месте. Выругавшись, я яростно стукнулась головой о подушку. Прокляла звонившего… звонок повторился, но я упрямо решила не открывать.

Какая разница, кто это? Я никого не жду.

Однако, стоило мне чуть-чуть успокоиться, как кто-то затрезвонил прямо за моей дверью. По привычке прокляв Байконур и ее привычку не закрывать двери в тамбуре, я осталась лежать. Не знаю… Может, еще надеялась, что визитер обидится и уйдет. Но визитер с такой силой вдавил кнопку звонка, что я сорвалась с кровати и понеслась к дверям.

Распахнула, забыв на мига все правила техники безопасности и осеклась, подавилась гневом, словно вишневой косточкой.

— Что?.. — какой жалкий сип.

Я слегка прокашлялась.

— Здравствуйте! — сказал симпатичный мент.

Ну, то есть, молодой полицейский.

— Простите за навязчивость, но у вас горит свет и я подумал, — он не мигая смотрел мне в глаза, как смотрят на самого дорого для себя человека. — Подумал, может, что-то случилось…

Я тонула в его глазах. Ничего не могла с собой поделать. Он был знакомым и незнакомым одновременно. Я никогда его до сегодняшнего не видела. Я знала его две тысячи лет. Он продолжал смотреть на меня, не щурясь и не мигая.

Словно его кто-то выключил, застопорив восторг.

Насторожившись, я вспомнила что-то о психопатах и включила мозги.

— Что случилось?

— Вы сказали, убийца может оказаться серийником, — совершенно серьезно ответил он.

Я мысленно ударила себя по щеке. Чуть ли не протрезвела от стыда и обиды. Вспомнила, что мне сорок три, как бы я там при этом не выглядела. А ему… Ему даже тридцать вряд ли исполнилось.

— Я забыл кое-что в квартире у потерпевшей. Когда поднялся, увидел приоткрытую дверь, — он кивнул себе за плечо.

— Там кто-то был, видимо. Я слышала, как дети орали, — сказала я. — Черт, я и забыла… Как-то из головы вылетело.

— Не любите детей? — он очаровательно ухмыльнулся и я ощутила, что снова злюсь.

Представляю, что он обо мне думает: пожившая молодящаяся женщина пускает слюни. Смешно. Сама я всегда посмеивалась над своими нынешними ровесниками и тем, как они при виде меня расплываются в улыбках и желании угодить.

— Нет.

— Раньше любили.

— Что-то я не припомню, — сказала я.

— Правда? — он улыбнулся и в голове что-то тихо вспыхнуло, но тут же погасло. — Я — Костя. Из вашей группы! Вы были воспитательницей.

Говорю сразу: зовите меня госпожа Макрон.

Лежа рядом с ним, молодым и горячим, я в самом деле вспомнила его мальчиком. С пушистым ежиком медовым волос и распахнутыми восторженными глазенками. Мне тогда было семнадцать и я, с чего-то решила, будто люблю детей. Пошла учиться на воспитателя.

Первая же практика заставила меня осознать, что нет, не люблю. Не очень. Бабушка мудро качала головой. Мальчики в группе наперебой признавались в любви, а девочки громко дулись и ревновали. Ни те, ни другие не слушались, — это важно.

Костя тоже меня любил. Он мне написал романтическую записку.

«R ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»

И плакал потом у меня на шее, твердя, что он никогда и никого не полюбит так, как меня. А я, гладила его густые пушистые, словно щетка, волосы и врала, что когда он вырастет, мы с ним немедленно друг друга найдем. Что я буду ждать его. Что мы обязательно будем вместе.

Ага!

Я сохранила эту записку, сама не зная зачем. Рука не поднималась выбросить этот замусоленный листочек. Мне было неловко быть объектом столь чистого, не запятнанного ничем пока еще, поклонения.

Я была проще. Грубее… Но этот крошка меня любил.

Когда он представился, расплакалась уже я. Схватив Костю за руку, потащила в спальню. Шкатулка стояла в шкафу, но Костя не дал мне найти ее. Ему давно уже было не семь лет и расправленная кровать стала приглашением.

Он дернул меня за руку, развернул к себе, обнял и прижался губами к моим губам. Не до конца понимая, что происходит, я инстинктивно ответила. Его губы властно приоткрыли мои… Мой маленький, мой красавчик, мое медовое солнышко…

Моя футболка улетела куда-то там, я ощущала грудью прохладную кожу куртки, твердую молнию, грубый хлопок футболки… Мысли и ощущения расслаивались, исчезали и появлялись. Я никогда его даже не вспоминала после детского садика… Боже! Я только его все это время ждала.

Я ухватила его куртку за воротник, стянула ее на пол. Содрала, практически, футболку с дышавшего в меня быком Кости. Упала на спину, увлекая его за собой.