Читаем Девушка кормившая чаек (СИ) онлайн бесплатно

Глава 1

«ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ»

На каминной полке тикают ходики.

Почти восемь!.. Нервно покосившись на циферблат, я начинаю грызть ручку. Тетрадь — пуста. Голова — пуста. Тиканье часов отдается в ней эхом.

Два часа прошло, а я ни строчки не написала!

— Ральф! — кричу я, машинально расстегивая еще одну пуговицу, хотя блузка и без того распахнута почти до пупа. — Ральф, что ты думаешь о зрелости? Как мужчина, я имею в виду.

Какое-то время он молчит, затем тяжело шагает к порогу кухни:

— Это такая жизненная пора, когда понимаешь, что в доме холодно... и потеплее укутываешь сиськи.

Ральф растрепан и пьян. Черные волосы падают ему на лицо. Закрутились на концах, толстой проволокой, запутались в отросшей за день щетине. Опершись руками на дверной косяк, он с трудом поднимает голову.

— Ого, — говорю я, взглядом оценив его состояние. — Лизель права! Безбрачие тебя доконает...

— Меня доконаешь ты!

— Эй! — я вскидываю в его сторону ручку. — На этот раз, я не виновата! Это твой утонченный друг ей челюсть сломал!

— Тебя это не касается.

Я хмыкаю, глядя ему в глаза. Он слегка краснеет. Когда у Ральфа долго нет секса, он всегда начинает пить. «Гленморанджи».

— Тридцать пять евро — бутылка, Ральф! Будешь продолжать в том же духе, обет бедности мы станем соблюдать всей семьей. Тем более, теперь, когда ваш маленький бизнес...

Ральф вновь оборачивается, оскалив зубы, как волк.

— Закрой. Рот.

Зря старается: я его не боюсь. Это мои одноклассники разом уверовали, увидев, как падре бьет ногой с разворота.

— Хочешь альтернативную точку зрения? — спрашиваю я, раскачиваясь на стуле и не сводя с него прищуренных глаз. — По поводу зрелости?

— Нет!

— Тогда слушай, — я сильно откидываюсь назад, упершись ладонями в край стола. — Зрелость — это такая жизненная пора, когда мысль уже нельзя выражать открыто. И ты говоришь туманно! Чтобы у собеседника остались иллюзии на свой счет... Ну, и хорошее к тебе отношение.

Он щурится, слегка качнув головой.

— Например?

— Например, — говорю я невозмутимо раскачиваясь, — вместо того, чтобы мне хамить, ты мог бы снять пиджак и накинуть его мне на плечи.

Ральф складывает руки на животе и сжимает губы. Смотрит на меня. С любопытством и некой толикой восхищения. Бросив короткий взгляд на еще более короткую юбку, спрашивает:

— А штаны мне с себя не снять?

Я опускаю руки и ножки стула глухо ударяются о ковер.

— Я боялась, что ты уже никогда не спросишь!

— Ты хоть о чем-то, мать твою, думаешь, кроме секса?! — рявкает он.

— Довольно редко. А ты?

Ральф набирает полные легкие воздуха и медленно выдыхает.

Вдох — выдох. И еще раз.

И снова...

И еще раз!..

Я молча улыбаюсь и жду, поглаживая указательным пальцем воротничок.

Показав мне средний палец, Ральф вновь исчезает на кухне — греметь с преувеличенным усердием чашками. Он бы сейчас душу продал, чтобы ударить меня. Но нет, нельзя. Если сейчас и его посадят, они с Филиппом будут неловко выглядеть.

Я слышу, как он яростно хлопает дверцами шкафчика. Забыл, куда бутылку припрятал? Ах, нет. Нашел...

Я слышу, как он вытаскивает пробку, слышу бульканье.

— Алкоголь убивает потенцию.

— Ты просто не в моем вкусе.

— Только я, или живые девушки, в принципе?

Вопрос — чисто риторический, но Ральф отвечает:

— Заткнись!

Никакого зрелого такта.

Я снова откидываюсь назад, чтобы видеть кухню. Ральф уже закрыл шкафчик и смотрит на меня дикими глазами.

— Помоги мне написать сочинение, которое понравится тете. Что-нибудь о соблюдении себя в чистоте и отказе от плотского... Тебе должны были что-то такое преподавать в семинарии.

— Где она сама?

— На совещании. Ты разве не был?

— Нет, — он с грудным рычанием проводит рукой по лицу. — Они что, правда решили заставить вас об этом писать?!

— Я похожа на человека, который решил пошутить?

— Идиотки! — яростно выдыхает Ральф.

Я понимаю его отчаяние.

Гостиная наполнена запахом яблок, словно флером греха. Третья девочка с моего потока беременна!

Третья!

Я задумчиво смотрю на корзинку.

Карточку тетя выбросила. Презервативы отобрала. Не знаю, чего она так напрягалась? После того, как Ральф взял Андреаса за штаны и одной рукой запустил к дверям, он вряд ли ко мне вернется.

Ральф берет яблоко.

— Единственная умная женщина...

Я улыбаюсь, вспомнив, как фрау Вальденбергер появилась у нас в саду.

***

Черное платье со шлейфом, крупный фальшивый жемчуг. Все на месте: диадема, длинные черные перчатки, мунштук в руке.

Одри Хепберн, антикварное издание.

Другая бы в таком виде выглядела ужасно. Выжившей из ума старухой. Но только не Лизель. Она каким-то чудом сохранила фигуру и класс...

— С днем рождения, деточка! — звучно возвестила она и торжественно вручила корзинку. — Смотри сейчас в оба! Иначе какой-нибудь козел навешает тебе лапши на уши, забрюхатит и удерет!

— Ах, Лизель, — скучно сказала я. — С тех пор, как я и Андреас расстались...

И выразительно посмотрела на Ральфа.

Он был вчера ослепителен... Весь в черном. Бледный, трезвый и злой. Тетя ему ни глоточка не позволила сделать, — на случай, если Джессика вдруг поправится раньше и снова нарисуется здесь.

— Знаешь, как называется парень, который отказывается от таких сисек? — соседка красиво затянулась через длинный мундштук и выпустила дым. — Слабак!

Ральф сдержанно улыбнулся.

Вокруг начинали собираться мои одноклассники. Когда поблизости фрау Вальденбергер, всегда можно было разжиться чем-нибудь зажигательным.

— Сердце кровью обливается, — сказала она. — Родились среди толерантных дебилов. Даже аборт не сделать, не спросив маму, папу, священника и ударенную в голову тетку, которая заседает в комитете о семейных делах... Слушайте сюда, детки! Девушка может забеременеть в двух случаях: когда хочет этого и когда не хочет. Если вы не хотите, то...

И она кратко, но емко поведала нам о том, как предохранялись в те далекие времена, когда она была красива не только в сумерках, а аборты были запрещены. Очередную псевдо-историческую байку из серии «Я и Марти!».

Уловив в саду нездоровое возбуждение, примчалась тетя Агата. Ее распятая на губах улыбка, нервно подрагивала.

— Лизель! — с ходу принялась ворковать она. — Что вы рассказываете детям! Вы не были ни любовницей Бормана, ни американской шпионкой! Вы из деревни не выезжали! — и нам: — Не слушайте ее, девочки! Ей уже девяносто три! Целомудрие, вот что...

Фрау Вальденбергер окинула тетю взором, который сделал бы честь Клеопатре и сняла локоть с импровизированной стойки.

— Да, я стара. Но в отличие от тебя, Агата, — и она легким ударом пальца по мундштуку, сбила колбаску пепла, — я родилась не фригидной.

Вокруг безалкогольного бара зааплодировали. Соседка поклонилась и сделав очередную затяжку, отвернулась от публики.

Тетя застыла с открытым ртом.

Повинуясь ее безмолвному воплю, Ральф предложил Лизель руку.

— Что, красавчик? — томно сказала соседка. — Не подумываешь перейти в протестанты?

— В будисты, — негромко ответил Ральф. — Я слышал, на Ибее можно купить ритуальный меч и сделать себе харакири.

Соседка похлопала его по локтю.

— Не усугубляй, дорогой. Все, что тебе нужно, это...

— Пора садиться за стол! — трубным гласом возопила тетя Агата и фрау Вальденбергер снисходительно глянула на нее.

И когда тетя решила, что опасное слово так и останется непроизнесенным, закончила:

— ...хорошенько потрахаться!

Бедный Ральф.

Все еще улыбаясь, я задумчиво грызу ручку. Повертев в руке яблоко, Ральф кладет его обратно в корзинку.

— Презервативы ты сперла?

— Ты рылся в мусоре?

Ральф вымученно мне улыбается.

Вчера вечером ему несладко пришлось. Когда гости ушли, тетя чуть ли не вилами приперла его к стене. Узнала, что Ральф подписал Кристине разрешение на аборт. И психолога убедил подписать.

— Я знаю, что Кристина из бедной многодетной семьи, — вопила она, едва прикрыв за собой дверь кухни. — Но если бог послал ей дитя, он позаботился бы и о том, как его прокормить! А ты!.. Ты — убийца, Ральф! Я воспитала убийцу!

— Кристина сама — ребенок! — орал в ответ Ральф. — Ее жизнь что, ничего не стоит?! Какое право ты имеешь калечить жизнь ей?!

— Она несет ответственность за свои поступки! — глухо припечатала тетя.

Словно заседала в Страшном Суде.

— Если бы Кристина блюла себя, такого бы не случилось.

— Замолчи! — не выдержал он, швырнув стакан в стену. — Ей пятнадцать лет! Как нашей Верене!

— Да как ты смеешь их сравнивать?! — возмутилась тетя Агата. — Верена — чистая девочка! Да у нее и мыслей-то таких, готова поклясться, нет!

Ральф зло, отрывисто рассмеялся и взял из буфета другой стакан. Я слышала, как хлопают дверцы шкафчика и булькает виски. Быть может, он вспоминал, как раньше времени вернулся тогда домой и обнаружил нас с Андреасом на диване в гостиной.

— Тебе там хорошо слышно с лестницы? — крикнул Ральф мне. — Если нет, я мог бы говорить громче!

— Ты еще встречаешься с этим, — спрашивает он, глядя на меня. — С этим недоумком?

— Он — недоумок, потому что хотел меня? — осведомляюсь я холодно. — Или потому, что учил геометрию, пока ты учился махать ногами?

Ральф молча прячет глаза.

— Он — недоумок, если думает, будто может трахать мою сестру в моем доме.

— Я тебе не сестра, — напоминаю я мягко.

— Знаю.

Обычно, обнаружив меня одну, Ральф либо запирается в кабинете, либо идет в подвал. Там, в самой дальней из анфилады камер, он устроил гимнастический зал. Говорят, физические нагрузки помогают снять напряжение.

Но сегодня он раньше времени дорвался до крови христовой.

Видимо, в их «маленьком бизнесе» и правда не все так гладко.

Пару дней назад, когда я совершенно случайно в третий раз проходила мимо кабинета, Ральф как раз обсуждал с Филиппом его половую жизнь. Того только-только выпустили и ему не терпелось снять грех с души.

Тети не было дома, а сам наш дом давно звукоизолирован. Поэтому Ральф орал, не стесняясь, в голос.

— Ели тебе «захотелось», надо было просверлить дырку в полу! Ты не заметил бы разницы! Избил ты ее зачем?!

Филипп что-то пространно вещал в ответ.

Я молча ждала.

Обычно им не требуется повода: Джессика — сумасшедшая, а Филипп — наполовину испанец. Но тогда был особый случай. Он накоксился до кровавых соплей и решил побаловаться аналом. В процессе он немного «увлекся».

— Увлекся?! — возопил Ральф. — Ты, мать твою, увлекся?!

Я тихо хрюкнула: какой увлекающийся молодой человек. Выкидыш, сломанная челюсть, сломанное ребро.

И это только то, что я прочитала в газетах.

Будь речь не о Джессике, я бы подумала, что Филипп — маньяк. Но когда речь заходит о Джессике, мне и Дракула показался бы славным. Полиция посчитала иначе и Филиппа закрыли на несколько дней.

Не знаю, встретил ли он кого-то симпатичного в камере. Его очень быстро оттуда выпустили. Я подслушивала лишь потому, что мне хотелось знать правду. Чего ради Филипп избил ее. Чтобы Джессика не дергалась, или наоборот — чтобы дергалась?

— Ты — больной на всю голову! Извращенец! — процедил Ральф.

Филипп что-то сказал в свое оправдание.

Ральф ответил:

— Во-первых, она мне — не родная сестра! А во-вторых, я четыре года почти что ее не видел! У нее теперь только сиськи такого размера! — у Ральфа вдруг сжалось горло. Издав странный звук, он сказал еле слышно: — Да, очень... — пауза. — В смысле: трахни?! Ты ошалел?!! Хочешь, чтобы и меня посадили?!

***

На кухне начинает вхлипывать кофеварка.

Я слышу его шаги. Слышу, как хлопают дверцы шкафчиков: Ральф достает чашки, сахар, ложечки, молоко.

— Кофе будешь? — спрашивает он, внезапно возникая в дверях.

Видимо, сожалеет о своей грубости. Даже волосы пригладил и белый воротничок отстегнул. Волосы мокрые — вероятно пытался смыть опьянение холодное водой.

Красавчик мой... Бедный мальчик, измученный целибатом. Кто бы мог подумать, что Ральф, готовый собственную подушку оттрахать, вдруг станет священником?

— Буду, — нельзя отталкивать парня, когда он пытается примириться. — С молоком и три ложки сахара.

Ральф кивает. Скрывшись ненадолго из вида, он вскоре возвращается и молча ставит передо мной чашку.

— Спасибо! — я придвигаю ее к себе. — Ты еще в силах приготовить поесть?..

Он дважды моргает.

— Ты совсем уже уже одурела со своими гормонами?! Я работал весь день!

— Я не умею готовить.

— Напомни мне... Зачем мы тебя вообще держим?

— У тебя аллергия на собак.

— Ха-ха! — передразнивает он вяло. — Смешно... Лично я поел. А ты, — Ральф делает широкий жест в сторону кухни, — попробуй задействовать разум.

— Мой разум занят: я пишу сочинение.

— Да?

Опираясь правой рукой на стол, а левой — на спинку моего стула, Ральф склоняется над тетрадью. Необходимости в этом нет. Зрение у него, как у ястреба, да и рассматривать на пустом листе особенно нечего. Но тем не менее он наклоняется, да так низко, что его черные волнистые волосы касаются моего лица.

— Что-то я не вижу тут сочинения, — сообщает Ральф после долгих раздумий.

Я молчу, вдыхая его запах всей грудью.

Сегодня он не ездил в дом престарелых. Тухлая вонь лекарств, использованных пеленок и капустного супа, не застряла ни в его волосах, ни в сукне костюма. Сегодня он пахнет так, как мне нравится: церковью — отсыревшими вековыми камнями, свечами, старыми книгами и одеколоном от Жана-Поля Готье.

А еще — виски.

— Хватит меня обнюхивать...

Ральф страдальчески морщится и садится рядом со мной:

— Я... Просто плеснул немного виски в свой кофе и все! День был трудный...

Судя по запаху, все было по-другому. Он себе в виски немного кофе пролил.

— Слишком много грешников?

— Слишком много святых!

Закрыв глаза, Ральф наклоняется и прижимается лбом к сложенным на столе рукам. Густые черные волосы падают на лицо. Я машинально убираю их, заправляю их ему за ухо, как часто делала в детстве.

Он не возражает и я, забывшись, накручиваю одну прядь на палец.

Ральф протягивает руку и проводит пальцем по моему локтю. Положив голову набок, как-то непонятно улыбается, устремив немигающий взгляд в мой вырез. Я уже видела подобные взгляды.

Только, обычно, он пытается их скрывать.

Протянув руку, Ральф заботливо поправляет мне блузку. Я вздрагиваю; напряженные мускулы отзываются словно струны. Желание поцеловать его превращается в гудящий высоковольтный звук. Его веки полуприкрыты, словно он о чем-то задумался, но взгляд довольно цепкий и острый; улыбка сползает. Ральф нервно прикусывает губу и зло усмехается, обдав меня запахом кофе и алкоголя.

Затем убирает руку и с обреченным вздохом садится.

— Знаешь, сколько лет дают за совращение малолетних?

— Да брось ты! Кто на тебя заявит? Филипп?

— Твоя мать.

— Она — сумасшедшая.

— Сколько тебе лет, Верена? — Ральф подносит чашку к губам и бугры мышц на предплечье вздуваются под тонким сукном.

— Ты, вроде был трезв вчера! — отвечаю я не сводя с них глаз. — Не видел надпись на торте?

— Так сколько? — не сводя с меня глаз, Ральф подносит край чашки к губам и касается его нежно как чьих-то губ.

— Пятнадцать.

— А мне?

— Двадцать семь.

— И?

— Что — «и»?.. Будем ждать, пока ты станешь моложе?

Улыбка слетает прочь.

Глотнув еще кофе, Ральф продолжает зло и совершенно серьезно.

— Может, найдешь себе мальчика своего возраста?

Я невинно улыбаюсь в ответ.

— Я пыталась.