Читаем Дьяволы онлайн бесплатно

Этот мир — альтернативная вселенная эпохи крестовых походов, но с серьезными изменениями в истории. Например, аналог Иисуса Христа здесь не был распят, а был колесован. Поэтому символ «католичества» (его местного аналога) — круг, а «православия» — колесо со спицами. Это поставило меня в тупик:

— Вместо «креститься» люди стали бы «круглиться» или «колеситься».

— Вместо «крещение» — «кругление» или «колесение».

— Вместо «крестовый поход» — «колесовый»? «Круглый»? «Колесный»?

Звучит как отборная кринжатина... Пока решил оставить привычные термины («перекрестился», «крестовый поход»), но где возможно — заменяю на отсылки к кругу («нарисовал круг на груди», «герб с золотым кругом»). Запомните: все упоминания креста на самом деле относятся к кругу. Если придумаю, как это элегантно обыграть (или вы подскажете идеи в комментариях) — заменю костыли на канон.

Исходя из первой проблемы: одного из женских персонажей зовут Baptiste, что буквально переводится как «Крестительница». Чтобы избежать диссонанса, я пошел по аналогии с Жаном-Батистом (Иоанном Крестителем) и оставил имя без перевода — Батист. Да, это мужское имя, но в контексте вселенной это оправдано.

Пятнадцатое число месяца Верности, а брат Диас опаздывал на аудиенцию к Ее Святейшеству Папе.

— Черт побери! — выругался он, пока его едва ползущая карета сотрясалась от процессии стенающих флагеллантов. Их спины были иссечены кровавыми полосами, а лица залиты слезами экстаза. Они бичевали себя под знаменем с надписью «Кайтесь». О том, в чем именно следовало каяться, не уточнялось.

У каждого ведь есть грехи, правда?

— Черт побери! — Пунктуальность и не входила в число Двенадцати Добродетелей, но брат Диас всегда ею гордился. Он выделил целых пять часов на дорогу от постоялого двора до встречи, уверенный, что успеет хотя бы два часа смиренно любоваться статуями великих святых у Небесного Дворца. Говорили же, что все дороги Святого Города ведут туда.

Теперь же казалось, что все дороги Святого Города петляют в ледяных кругах, заполненных невообразимой толпой: паломники, проститутки, мечтатели, интриганы, покупатели реликвий, торговцы индульгенциями, искатели чудес, проститутки, проповедники и фанатики, мошенники и воры, купцы и ростовщики, проститутки, солдаты и головорезы, невероятное количество скота на копытах, калеки, проститутки, калеки-проститутки... он уже упоминал проституток? Их было в двадцать раз больше, чем священников. Их вызывающее присутствие в благословенном сердце Церкви — с дымящимися похабными предложениями и гусиной кожей на обнаженных участках тела — шокировало, конечно, позорило, несомненно, но также будоражило желания, которые брат Диас надеялся давно похоронить. Пришлось поправить рясу и возвести очи горе. Или хотя бы к трясущемуся потолку кареты.

Именно из-за такого он и попал в переделку.

— Черт побери! — Он распахнул окно, высунув голову в морозный воздух. Какофония гимнов и предложений, торга и мольб о прощении — и вонь дыма, дешевого ладана и соседнего рыбного рынка — ударили втрое сильнее. Он не знал, то ли затыкать уши, то ли нос, пока орал на возницу: — Я опоздаю!

— Не удивлюсь, — тот ответил с усталой покорностью, будто был сторонним наблюдателем, а не брал бешеные деньги за то, чтобы доставить брата Диаса на важнейшую встречу в его жизни. — Сегодня День Святого Эльфрика, брат.

— И?

— Его мощи подняли на шпиль Церкви Непорочного Умиротворения для страждущих. Говорят, лечат подагру.

Этим объяснялись все хромые, костыли и коляски в толпе. Неужели нельзя было выбрать мощи от золотухи, икоты или чего-то, что не мешало бы больным убраться с пути несущейся кареты?

— Нет другого пути? — взвизгнул брат Диас поверх гама.

— Сотни. — Возница вяло махнул на толпу. — Но День Святого Эльфрика везде.

Колокола к полуденной молитве зазвучали над городом: сначала ленивые позвякивания у придорожных святынь, затем дисгармоничный гул, когда каждая часовня, церковь и собор добавляли свои бешеные перезвоны, соперничая за паломников, чтобы заманить их к своим дверям, скамьям и кружкам для пожертвований.

Карета рванулась вперед, вселяя в брата Диаса облегчение, затем сразу же остановилась, погрузив в отчаяние. Неподалеку два оборванных священника из конкурирующих нищенских орденов, поднятые на телескопических кафедрах, раскачивались над толпой под скрип перегруженных механизмов, брызгая слюной в яростном споре о точном смысле призыва Спасителя к учтивости.

— Черт побери! — Все эти труды по подрыву авторитета братьев в монастыре. Все эти усилия, чтобы любовницы аббата не узнали друг о друге. Все его хвастовство о вызове в Святой Город, о том, что его выделили, отметили для великого будущего.

И здесь его амбиции умрут. Погребенные в карете, застрявшей в людском болоте, на узкой площади, названной в честь неизвестного святого, холодной как ледник, шумной как бойня, грязной как отхожее место, меж раскрашенного загона с лицензированными нищими и липовой платформы для публичных наказаний, где дети жгли соломенные чучела эльфов.

Брат Диас наблюдал, как они колотят остроухие, острозубые манекены, рассыпая искры под одобрительные аплодисменты зрителей. Эльфы есть эльфы, конечно, лучше сжечь, чем нет, но что-то тревожное было в этих пухлых детских лицах, сияющих жестоким восторгом. Богословие никогда не было его сильной стороной, но он точно помнил, что Спаситель много говорил о милосердии.

Бережливость определенно входила в Двенадцать Добродетелей. Брат Диас всегда напоминал себе об этом, обходя нищих у монастырских ворот. Но иногда надо вложиться, чтобы получить прибыль. Он высунулся в окно: — Пообещай доставить меня в Небесный Дворец вовремя, и заплачу вдвойне!

— Это Святой Город, брат. — Возница даже не пошевелился. — Только безумцы дают здесь обещания.

Брат Диас отпрянул в карету, слезы жгли глаза. Соскользнув с сиденья на колено, он достал флакон на шее — старинное серебро, отполированное веками о кожу его предков. — О, благословенная Святая Беатрикс, — прошептал он, сжимая его в отчаянии, — святая мученица, хранительница сандалии Спасителя, прошу лишь одного — доставь меня на сраную аудиенцию к Папе вовремя!

Он тут же пожалел о богохульстве в молитве и осенил себя круглым жестом. Но пока он собирался ущипнуть себя в центре груди в покаяние, Святая Беатрикс явила свой гнев.

Грохот на крыше, карета дернулась, брата Диаса швырнуло вперед, и его отчаянный вопль оборвался, когда сиденье врезалось ему прямо в рот.

Алекс идеально прыгнула с окна на крышу кареты, приземлилась плавно, как масло, вскочила сладко, как мед, но запорола куда более простой прыжок с крыши на землю — подвернула лодыжку, пошатнулась в толпе, врезалась ртом в покрытый навозом бок осла и шлепнулась в сточную канаву.

Осел был возмущен, а его хозяин — еще больше. Алекс не разобрала, что тот орал сквозь вопли кающихся паломников, но явно не комплименты.

— Иди нахуй! — крикнула она ему. Монах из кареты уставился на нее с окровавленным ртом и тем потным испугом, который бывает у туристов в Святом Городе. Так что она добавила: — И ты тоже нахуй иди! Ебать вас всех в жопу! — но уже вяло, ковыляя прочь.

Ругаться-то бесплатно.

Пока торговец не видел, она стащила с лотка молитвенную ткань — не воровство, а просто хороший рефлекс, — накинула ее на голову, как платок, и смешалась с кающимися, подвывая жалостливо. Не сложно, учитывая пульсирующую боль в ноге и мурашки опасности на шее. Она воздела руки к узкой полоске неба меж крыш и пробормотала дымящуюся молитву о спасении. Впервые за долгое время почти искренне.

Так и водится. Начинаешь вечер в поисках приключений, а заканчиваешь утро в поисках прощения.

Боже, ее тошнило. Живот скручивало, глотка пылала, а еще в жопе начинался пиздец. Может, вчерашняя тухлятина или сегодняшние хреновые перспективы. Может, потерянные деньги или долги. Может, на губах еще остался ослиный навоз. А священная вонь паломников — им запрещали мыться по пути в Святой Город — довершала картину. Она прикрыла рот краем ткани и украдкой оглянулась, всматриваясь в лес рук, воздетых к небу...

— Вот она!

Как ни старалась, вписаться не получалось. Она пролезла мимо паломника в повязке, толкнула другого, ползущего на струпьях коленях, и заковыляла по улице, сколько позволяла травма, — что было чертовски медленнее, чем хотелось. Сквозь гимны нищего за гроши она слышала хаос позади. Драка, если повезет — кающиеся буянили, если им мешали снискать милость Всевышнего.

Алекс рванула за угол в рыбный рынок у Бледных Сестер. Сотни лотков, тысячи покупателей, гвалт перепалок, соленая вонь улова, блестящего под зимним солнцем.

Мелькнуло движение — она рефлекторно пригнулась. Чья-то рука вырвала прядь волос, пока она скользила под телегой, едва увернулась от копыт, выкатилась и проползла между чьих-то ног через холодные потроха, кости и слизь под лотками.

— Попалась, сука!

Рука схватила ее за лодыжку, ногти оставляли волнистые следы в рыбьей чешуе, пока Алекс тащили на свет. Это был один из головорезов Бостро, тот, что потел в треугольной шляпе, делавшей его похожим на неудавшегося пирата. Она вскочила, ударила его по щеке с болезненным хрустом, который, как она боялась, исходил от ее руки, а не его лица, а он схватил ее запястье и дернул. Она плюнула ему в глаза, заставила отшатнуться, пнула в пах и вынудив согнуться, и на удачу зашарила свободной рукой. Она не из тех, кто остается лежать, когда сбили с ног. Ее пальцы нашарили что-то, она взвизгнула, чем-то замахиваясь. Тяжелая кастрюля. Она ударила пирата по щеке со звуком, напоминающим колокол вечерней молитвы, сбила его дурацкую шляпу, извиваясь, наконец окончательно угомонила его, покупатели отпрыгнули, когда горячее масло разлилось повсюду. Алекс развернулась, к ее глазам прилипла мокрая прядь. Уставившиеся лица, указующие пальцы, фигуры, проталкивающиеся сквозь толпу к ней. Она вскочила на ближайший прилавок, доски подпрыгивали на козлах, когда она пинала щедроты океана, рыба билась, крабы хрустели, торговцы выкрикивали ругательства. Она вскочила на следующий прилавок, поскользнулась на огромной форели и сделала еще один отчаянный шаг, прежде чем рухнула на бок и растянулась в лавине моллюсков. Она с трудом поднялась, задыхаясь похромала в заваленный мусором переулок, где прошла около четырех шагов, прежде чем увидела тупик.

Она стояла там, согнувшись в ужасе, уставившись на глухую стену, руки беспомощно разжимались и сжимались. Очень медленно она повернулась

Бостро загородил вход в переулок, будто гора с кулаками-валунами и челюстью-утесом. Цыкал, сволочь: Тц-тц-тц.

К нему присоединился запыхавшийся головорез — тот, с улыбкой коричневых зубов. Ну, блядь, и зрелище. Если у тебя такая улыбка — чисти зубы, а если такие зубы — не улыбайся.

— Бостро! — Алекс выдавила лучшую улыбку, задыхаясь. Даже по ее меркам хреновая. — Не знала, что это ты.

Он протяжно вздохнул. Бостро годами собирал долги для Папы Колини и, наверное, слышал все уловки, ложь, отмазки и сопливые истории на свете. Эта его не впечатлила.

— Время вышло, Алекс, — сказал он. — Папа хочет свои деньги.

— Справедливо. — Она протянула туго набитый кошель. — Вот вся сумма.

Швырнув кошель Алекс рванула на прорыв, но они ждали. Бостро поймал кошель, а его друг с говнозубым ртом схватил Алекс за руку, крутанул и швырнул в стену. Голова ударилась о кирпич, и Алекс покатилась в мусор.

Бостро открыл кошель и оценил содержимое.

— Вот сюрприз. — Он вытряхнул кошель вниз, и на землю посыпалась грязь. — Твой кошель полон говна, как и ты.

«Пират» присоединился к компании с розовой полосой от сковороды на лице. — Осторожно, — проворчал он, выправляя шляпу в рыбьей слизи. — Она злая, когда загнана. Как голодная крыса.

Ее и не так обзывали.

— Послушайте, — хрипло начала она, поднимаясь и гадая, не сломано ли плечо, а потом, пытаясь его придержать, не сломана ли рука. — Я достану ему деньги! Я смогу!

— Как? — спросил Бостро.

Она вытащила из кармана тряпку и развернула с подобающим благоговением. — Се, перст святого Луция...

Головорез в шляпе выбил сверток из ее рук. — Мы отличим собачьи кости, ебанная мошенница.

— Послушайте, — она отступала, подняв потрепанные, пульсирующие, пропахшие рыбой руки, но быстро уперлась в стену, — мне просто нужно еще немного времени!

— Папа дал тебе время, — Бостро теснил ее назад. — Время кончилось.

— Это даже не мой долг! — взвизгнула Алекс. Правда, но не аргумент.

— Папа предупреждал не связываться, да? Но ты связалась. — Тоже правда, и очень даже аргумент.

— Я исправлюсь! — Голос звучал все тоньше. — Вы можете мне доверять!

— Не исправишь и не могу. Мы оба это знаем.

— Я пойду к другу!

— У тебя их нет.

— Я найду способ! Я всегда нахожу!

— Не нашла. Поэтому мы здесь. Держи ее.

Она вмазала Говнозубому кулаком здоровой руки, но тот даже не дрогнул. Он схватил ее за руку, пират — за другую, а она дрыгалась, вырывалась и орала о помощи, как монашка на грабеже. Могли бы и прикончить, но сдаваться она не привыкла...

Бостро въехал ей в живот.

Раздался глухой хлюп, будто конюх уронил мокрое седло, и вся ее ярость разом вышла. Глаза залились слезами, колени подкосились, и она повисла, хрипя и давясь рвотными спазмами. Теперь-то, пожалуй, лучше и остаться лежать.

Нет ничего романтичного в ударе под дых от мужика вдвое крупнее тебя. Особенно когда впереди только еще один такой же. Бостро обхватил ее горло лапищей, превратив хрип в бульканье, и достал щипцы.

Железные. Блестящие от частого использования.

Он не выглядел счастливым, но все равно сделал это.

— Выбирай, — прохрипел он. — Зубы или пальцы?

— Послушайте... — она захлебнулась слюной, чуть не проглотив язык. Сколько она тянула время? Неделю? Час? Теперь счет шел на секунды. — Послушайте...

— Выбирай, — рыкнул Бостро, поднеся щипцы так близко к ее лицу, что она скосила глаза, — или знаешь, заберу оба...