Читаем Дядьки онлайн бесплатно

«Комарово»

Импринт Андрея Аствацатурова

© Валерий Айрапетян, 2018

ISBN 978-5-4485-7673-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мама берет такси. Но голосую я, потому что мне пять лет и я — Полковник. Мои родные дядья — сплошь развратники и пошляки — произвели меня в этот чин, велев не ронять чести мундира. Я, исполненный чувства собственной значимости, отвожу руку в сторону. Голосую. Навстречу несутся желтые пятна с лучистыми шашками на блестящих крышах. Мимо. Мимо. С каждой проскочившей «Волгой» обида и злость жгут меня все сильнее. На нервное материнское: «Давай я сама!» — отвечаю капризным подергиванием конечностей и готовностью вот-вот заплакать. Но в самый последний момент завет дядек об офицерской чести настигает меня, и слезы застывают в глазах, не смея хлынуть. Встрепенувшись, притоптываю ногой, коротко опрокинув: «Я сам!» Мать послушно отходит в сторону. Смиренно сложив одна в другую ладони, наблюдает. Сын. Мужчина. Пусть, пусть…

Спустя некоторое время мне таки удается поймать машину. Таксист, пребывающий в приподнятом состоянии духа — то ли вследствие удачно срубленного куша, то ли под незавершившимся еще воздействием чар последней клиентки, — завидев голосующего карапуза, резво тормозит и, плавно сравнявшись со мной, приоткрывает переднюю дверь. И дальше громко, скорее обращаясь к матери, чем ко мне, восклицает: «Гражданин, вам куда?!» Я молчу, оторопев от оказанной чести. Таксист, не снимая улыбки, ждет. Мать не торопится подходить. И я, гордо задрав голову, объявляю: «К бабушке, в Арменикенд!» И вот, уже ощущая себя на пике всевластия, втягиваю непослушный живот, оборачиваюсь к маме и ленивым кивком приглашаю в машину. Мать, что-то кудахча себе под нос, не то о том, какой у нее замечательный сынок, не то о накрапывающем дождике, поспешно залезает в такси. Дело сделано. Честь мундира сохранена!

В ту пору я имел две радужные мечты. Первая — автомат со светящимся при стрельбе дулом. Вторая — чтобы старшие позволили мне сесть на переднее сиденье — рядом с шофером. Каждый вечер, перед тем как уснуть, я представлял себе этот волшебный миг, и комната наполнялась сладостным ароматом свершения и нежной радостью жизни. Но мечты, как известно, дороги нам своей несбыточностью. Задавленный невозможностью их осуществления, медвежонком забираюсь на заднее сиденье и оттуда, точно из своего штаба, атакую таксиста вопросами преимущественно научного характера, уверенно вкрапляя в них терминологию, выуженную из ответов отца на мои бесчисленные расспросы.

— А из чего состоит мир?

— Ну, наверное, — так и слышу снисходительную улыбку, — из вещей…

— А вот и нет! — торжествую. — Из атомов и молекул!

— Вот оно, новое поколение! — вспыхивает в восторге водитель. — Вот оно!

— А откуда появилась нефть? — не унимаюсь я.

— Ну… дык… это… как его там… того…

— Из останков древних рыб и водорослей! — выстреливаю в знак победы, наслаждаясь реющим флагом всезнайства.

— Сынок, прекрати задавать вопросы! Человек работает, — вступается за водилу мать.

— Это ничего… — смущенно елозит шофер. — Какой умный, однако, у вас малыш! Вот оно, поколение!

Меня уже не интересуют ни водила редкой в этих краях славянской наружности, ни этимология нефти, ни болтовня мамы с таксистом о том, «как было и как стало». Извечная тема случайных попутчиков. Я пялюсь в окно, на вечерний город.

Приезжаем.

— 2.70, — озвучивает таксист-неуч.

Мама расплачивается. Мы выходим и идем к дому бабушки. Теперь мы на моей территории. Мы в Арменикенде.

Арменикенд, переводящийся с азербайджанского как «армянская деревня», готов сгинуть в надвигающейся сини вечера. Начавшийся было дождик к моменту нашего приезда иссяк, оставив после себя замечательную вонь подбитой пыли. Из игровой беседки, что на холме, доносятся азартные, радостные, возмущенные, тревожные крики и охи, клацанье костей домино и нардовых шашек, с силой опускаемых на доску.

Здесь нет места индивидуализму и самости. Весь уклад жизни подчинен традициям, необходимость соблюдения которых вызывала во мне по мере взросления бури протеста, даже отчаяния и отторжения. А однажды, исторгнув из себя до последней буквы вековые истины, вдруг понял их абсолютную ценность и невозвратимость утраты.

В детстве же суть канонов правильного поведения была мне непонятна вдвойне. Но выпученные глаза дядюшек в момент поучительных декламаций о роли предков в нашей жизни внушали мне, что традиция — вещь хотя и трудноусвояемая, но чрезвычайно значимая и обязательная в почитании и соблюдении. Однако после многочисленных внушений императив авторитета предков показался мне крайне обременительным для делания тогочегомневздумается, и интуитивно я начал искать способы повалить вековой институт на лопатки. На моем, конечно же, татами.

У бабушки, как всегда, полно гостей. Стол выкрал пространство. Заставленный неимоверным количеством яств, готовых вот-вот нарушить его границы, он напоминает лавки Снейдерса. Гости, прилипшие к боковинам стола, громко обсуждают жизнь.

Они все время что-то да обсуждают, эти родственнички. Однако круг их интересов редко выходит за пределы следующих тем.

ТЕМА № 1. Ты мне, я тебе.

А помог Б, а когда А испытывал нужду, Б не помог А, хотя А очень нуждался в помощи Б.

История рассказывается под громкое возмущение жующей толпы, сулящей Б адский огонь, с параллельными нотками сочувствия к бедняге А, к которому, как к хорошему человеку, однажды удача повернется лицом и одарит всеми мыслимыми благами. В подавляющем большинстве случаев в качестве А выступает сам рассказчик. Б, разумеется, за столом отсутствует.

ТЕМА № 2. Как я случайно оказался свидетелем шикарной жизни.

У А есть друг Б, который живет шикарно… Далее идет детальное описание роскоши. Развязка истории именно в детальной обрисовке блеска, хотя зачиналась она совсем по-другому — такой нечаянный, но заранее спланированный поворот. Все вздыхают, мол, живут же люди, а А чувствует себя на правах свидетеля тоже причастным к роскоши и, убедительно кивая, норовит пересказать еще разок основные элементы шика.

ТЕМА № 3. Поиск общих знакомых с последующим описанием наиболее драматичных моментов их жизней.

Типичные реплики:

— Помнишь Элладу — Эдика жену?

— Да, конечно, помню, хорошая хозяйка…

— Эх, джаникс, — уменьшительное от «душа моя», — у нее же рак нашли…

— Какой ужас, э-э-э!

Далее коллективное сочувствие с попыткой выяснить: Эдик или свекровь виновны в болезни Эллады? Эдик и свекровь могут быть Элладе ближе родной матери, но сути дела это не меняет.

Или так:

— Помните Вачо из Массиса?

— Да, и что?

— Ара, он, в общем, за раками пошел, залез в воду, и рак его прямо за это место укусил!

— Ара, не может быть, э-э-э!!! Вот это да!!!

После многочисленных восклицаний, поддержанных мимическим изумлением, следует дружный хохот, обличающий глупость простофили Вачо. Далее каждый из присутствующих пытается постичь механизм укуса и его последствия для Вачо. Рассматриваются все возможные варианты. В конце обязательна реплика: «И смех и грех».

ТЕМА № 4. Национальная. Имеет два варианта: внутренний и внешний.

Вариант 1. Внутренний. Районно-административный.

За столом — десять человек. Пятеро выходцы из села Тэх, пятеро из Карабаха. При таком раскладе все выходцы из долины Массиса именуются не иначе как плутами, людьми неблагонадежными, хитрыми и почему-то с некрасивыми носами (можно подумать, Армения — законодательница красивых носов!).

Если за столом собрались пятеро из Массиса и пятеро из Карабаха, то все перечисленные выше эпитеты переводятся на уроженцев села Тэх.

Сидят тэховец с карабахцем.

— На хрен я с ним связался?! Так и знал, что он меня кинет!

— Слушай, а ты не знал, что все выходцы из Массиса такие??? На его нос посмотри! Все сразу понятно… Дурная кровь!

Вариант 2. Внешний. Армяне — самый-самый народ на Земле!

Все, что было, есть и будет, существует благодаря неутомимому труду величайших деятелей человечества, в жилах которых течет армянская кровь, если не большей частью, то уж точно той самой, которая и определила гениальность деятеля.

Приземление Ноя на Арарате — первый и неопровержимый аргумент в пользу происхождения новой мировой цивилизации от армян.

Чтобы не быть голословными, ярыми приверженцами этой теории зачитывается список выдающихся соотечественников, среди которых непременно отыщутся следующие имена: Суворов, Магеллан, фон Караян, Д’Артаньян, Наполеон, Тициан, Эйнштейн (!) (по прабабке) и так далее.

По естественным причинам такие деятели, как Гитлер, Жиль де Ре, Торквемада и Чикатило, в списке не значатся.

Разговор о том, что делал бы мир, если бы не армяне, охотно поддерживается каждым сидящим за столом армянином, ибо слава сия, аки крылья, возносит его, сопричастного к величию земляка, над затхлым болотом будней, назло всем бедам и первенству евреев.

Итак, бабушкин стол. Вернее, бабушкин дом. Хлебосольный, гогочущий, готовый рухнуть от избытка движущейся в нем живой массы. Тетки, дядьки, зятья, невестки, дети, внуки, друзья дядек, сослуживцы деда и всякая шелупонь из приблатненных и завокзальных.

Завокзальный — это круче не придумаешь! Даже лежа на женщине, он любуется собственным отращенным для неясно чего ногтем мизинца. Завокзальный курит «Мальборо» и анашу, знает толк в картах и ничегонеделании. Носит джинсы «Монтана». Такси тормозит коротким свистом и летит к нему, как влюбленный Комарик к Мухе-цокотухе, быстро и изысканно, не забыв вложить большой палец руки в передний кармашек джинсов. После сытной трапезы уважающий себя завокзальный извлекает отпидарашенным до совершенного блеска ногтем остатки еды, встрявшей между зубами, и, цокая, поедает ее до конца. Вот кто такой завокзальный! Но без шуток: нож в бочину человека, по разумению завокзального проявившего к нему неуважение, он всадит с не меньшим изяществом, чем подбегает к такси.

Мой дядя Наиль знался с ними, более того, стремился подражать им во всем, кроме заботливо отращенного ногтя. Помимо этого, дядя отличался от завокзальных еще и невероятной любовью к чтению, что тщательно скрывал от своих кумиров, как непристойную тайну. В тех краях чтение мужчиной книг принималось за безусловную слабость, почти позор. Не такой, конечно, как подозрение в мужеложстве, но все же…

Дядя скрывал свое тайное пристрастие до тех пор, пока пацаны, прибежавшие за ним посреди ночи, дабы пополнить боевые резервы своего отряда перед затевающейся битвой, не застали его сидящим возле открытого холодильника и вдумчиво читающим увесистый том «Войны и мира».

— Что это за х… ня, Налик? — спросил главный, кивая на книгу.

— Да… так… книга… о войне… как русские французов мочили, — отмазывался Наиль, сильно смущенный появлением людей, для которых хочется казаться своим в доску.

Но до прибывших ничего не дошло, так как французами на местном арменикендском сленге именовали азербайджанцев, а русские никогда серьезно не враждовали с азербайджанцами, во всяком случае в Азербайджанской ССР.

— Ладно. Там пидаров одних присучить надо. Арику нос сломали, гнилушники!

Да, бабушкин дом готов был вмещать в себя еще и еще…

В 53-м, словно стремясь очиститься от накипи суровых времен, мой дед Асатур расчистил местную мусорку и принялся возводить дом. А когда уже была закончена крыша, вырыл на краю двора огромный котлован, соорудив в нем нижний двор, а во дворе возвел флигель в три комнаты, две из которых отвел под гостиницу, а одну отдал сыну, моему дяде Наилю, чтобы реже его видеть. Гостиница приносила в сезон по четвертаку в сутки, а это не шутки, когда перелет Ереван — Баку — семнадцать с копейками.

Две дочери деда были замужем и жили отдельно с мужьями и детьми в других районах города. Старшая дочь приходилась мне матерью.

С верхнего двора в нижний вела широкая лестница без перил. Внизу пахло прохладой и прелым луком. В углу, под висящим дедовским плащом, лежала черная пудовая гантель дяди Наиля, литая и холодная, как готическая ночь. Мне нравилось наблюдать за дядей, когда он упражнялся с нею. Маленький и жилистый, косящий под Брюса Ли, он казался мне непобедимейшим из обитающих, и это знание наполняло меня чувством сокровенного покоя и глубинного оптимизма. Тогда гантель вводила меня в трепет и мистический стрем, отчего спускаться в нижний двор хотелось еще и еще, всякий раз заставая там упражняющегося дядю Налика, и с восхищением лицезреть, как на его багровеющих мышцах набухают вены, похожие на толстых дождевых червей. Зная, что дядя дома, я мог поверх съеденных двух тарелок плова слопать еще одну, не страшась какого-то там «заворота кишок» — главной маминой страшилки, — так как рука с развитой венозной сетью ворошила мне волосы, а знакомый хриплый голос произносил одно и то же: «Как дела, Полковник?»

К бабушке мы приезжали каждую неделю. Как всегда, туда и сюда по верхнему двору сновали гости, облаченные в праздность и ожидание застолья. И вот посреди всего этого предвкушения праздника хмурым напряженным сгустком маячила недовольная физиономия Наиля. Моего дяди.

Помимо тяги к книгам и всякому блатняку, сочно вздувшихся вен на бицепсах и агрессивного выражения лица, дядя Наиль был настоящим психопатом. В нем уживались интеллигент, редкостный мерзавец, игрок, истерик, тонкая натура, душа компании и затворник.

Такой букет качеств сформировал личность одиозную, часто и недобро поминаемую за его спиной и во всех районных сплетнях. Кроме всего прочего, Наиль притягивал к себе неудачи, как спелая рожь комбайнеров. Корень его поведения и сотрясавших бед уверенно врастал в детство, где и был изрядно подпорчен чрезмерно агрессивным отцом и излишне заботливой матерью, которая, в свою очередь, подавляла отца.

Среди моих многочисленных родственников диалектика не являлась, мягко говоря, методом мышления, а тяга к психоанализу стремительно приближалась к нулю, поэтому, обсуждая Наиля, они прибегали сразу к таким обобщающим характеристикам, как «гнилая порода», «бить надо было сильнее», «горбатого могила исправит» и «по таким тюрьма плачет».