Читаем Девять этажей вниз онлайн бесплатно

Будущего нет. Прошлого нет. Реальность пуста. Есть только сны. И только в них ты можешь увидеть Истину, оставаясь при этом самим собой»

Истерия, 20ХХ г. н.э.

– 

Привет! – сказала мне Болезнь, скривившись в кровавой улыбке.

Я попыталась промолчать. Я отвернулась к окну, чтобы посмотреть на Солнце, но столкнулась с Черными Звездами.

– 

Почему ты не здороваешься со мной? – обиженным голосом спросила меня Болезнь – Я же так рада тебя видеть!

Я протянула руки к Черным Звездам за помощью, но они не ответили мне, только швырнули в меня полусгнившим метеором.

– 

Ты тут не нужна! – ответила я, пытаясь поймать метеорит в ладони, – Уходи!

– 

Поздно уже. На улице слишком хороший для меня день. Я долго не протяну на таком ярком Солнце.

Солнце ярким лучем ударило мне в глаза. Я выронила метеорит и закрыла глаза рукой.

– 

Тебе меня не жалко? – спросила Болезнь.

– 

НЕТ. Я желаю тебе Смерти!!!! – крикнула ей в ответ.

– 

Смерть – моя сестра. Если хочешь я вас с ней познакомлю…

– 

Не надо!!! – прокричала я на весь мир и весь мир обрушился.

Солнце упало в море, Море закипело и испарилось. Маленький остывший шар остался лежать на дне рядом с метеоритом. Я подошла к холодному Солнцу, подняла его со дна моря, сдула золотую пыль и…

– 

Здравствуй, Солнце, – сказала я Солнцу, – я давно хотела с тобой познакомиться.

– 

Не стоит с ним разговаривать, – прервала меня Болезнь, играясь с ракушками, рассыпанными по всему дну моря.

– 

Почему? – удивленно спросила я.

– 

Моя сестра уже с ним познакомилась. Сейчас оно – только мертвый кусок гранита.

И Солнце провалилось между пальцами во Вселенную, как в большой мусоропровод.

– 

Что она с ним сделала? – слезы мешают говорить.

– 

Она его убила.

– 

Зачем?

– 

Пришло время, и пришла она

– 

Какое время пришло? Это ошибка…

Маленькие розовые шарики времени, как ртуть, окружили меня и закружили в безумном танце.

– 

Время бывает разное – шептали мне они, – время рождаться, время умирать, время писать стихи и время пить вино, время одиночества и время толпы, время, когда ты убиваешь, и время когда убивают тебя, время работы, время сна. Для всего есть время. Даже для тех, для кого уже нет времени. Даже для тебя есть время.

Они все шептали мне что-то и шептали, а Болезнь сморкалась в свой белый носовой платок и поддакивала им, кивая своей изуродованной головой.

А я вместе с маленькими розовыми шариками времени полетела за новым Солнцем в большой супермаркет.

Фиолетовое море странных мыслей бьет по солнечному сплетению и не дает дышать. Как белый корабль уплывает Надежда по этому фиолетовому морю куда-то в даль, за горизонт, в неизвестность. А ты в это время стоишь на опустевшем берегу, и плюешь в розовую пену прибоя, и матюкаешься на свою жизнь белого воротничка и на вчерашную официантку в замызганном грязью, пивом и дурными запахами кафе.

Не куда себя деть.

В пространстве, ограниченном законами, общественным мнением и личными интересами, нечем дышать.

А жить тем более не чем.

Да и незачем.

Когда ветер счастья проноситься мимо, как сквозняком в зарешеченную форточку, надувает детей. И ломаешь себе руки от безысходности и полного одиночества.

Потому что “ветер” улетел дальше, искать «новые горизонты».

***

И тогда я спрашиваю у Пустыни: „Что делать, если не любим? Что делать, если одинок?”

Пустыня молчит. Пустыня не может мне ответить.

Застелив глаза-озера песчаными барханами, она думает о своем и задевает Небо своими пальмами-ресницами.

Становиться тихо, как в иной жизни.

Эта тишина завораживает.

Эта тишина умиротворяет.

И умерщвляет.

Высохший кленовый лист пролетит мимо лица Пустыни и падает мне в ладони.

И вдруг становиться очень печально…

***

В сумерках восходящего солнца мне дают лекарство от депрессии…

Большая толстая медсестра, ухая и матерясь выметает из-под моей кровати обломки моей души.

– 

Сколько мне лет? – спросила я у нее.

От удивления она замолчала и подняла на меня свои круглые, заплывшие жиром и задроченные жизнью глаза.

– 

Сколько мне лет? – повторила я.

– 

Двадцать пять, шоб ты була не ладна, – крикнула она прямо мне в лицо, – и вылетела в коридор за врачом.

Двадцать пять. И я ничего не помню о своей жизни.

Месяц сводит с ума.

Оставляет на полу свои следы и собирает в мою комнату призраков.

***

Холодно.

Замерзаю.

Еду на работу…

И теряюсь в смене температур.

Потные лица людей в забитом как консервная банка троллейбусе.

Летнее солнце слепит глаза даже сквозь испачканное чужим пофигизмом окно.

А мне холодно, как при минусовой температуре.

Кто-то пробирается сквозь меня, кто-то толкает острыми локтями меня в ребра, кто-то теребит меня, кто-то что-то спрашивает, кто-то чего-то хочет. И я тупо начинаю втыкать в дорогу на белые полоски дорожной разметки, как на течение реки, как на полет облаков или как на дым от сигареты.

И вдруг становиться дурно от ощущения того, что где-то это со мной уже было, и от того, что где-то это все я уже видела.

И вдруг я начинаю думать, что на самом деле я сошла с ума, и вся моя жизнь – это бред шизофреника, заключенного в белую больничную палату.

И задыхаюсь от дурного запаха пота и человеческого безразличия.

И втыкнув в яркое голубое небо за грязным стеклом, проваливаюсь в воспоминания о вчерашнем прошлом…

***

Ничем не примечательная работа. Банкиром, менеджером. Каждый день клиенты, море из бумаги, ксероксы, факсы, расчеты и финансовый анализ.

Мои родители очень старались, чтобы я сюда попала.

Через платный вуз с экономическим факультетом, который так за 5 лет и не дал нужных знаний для практической работы.

Через дружеские связи, которые мама, в тяжесть для себя, старалась поддерживать на протяжении всей жизни. Почему в тяжесть – это совершенно отдельный разговор.

Через мое безразличие к этой работе. Какая разница, где работать, лишь бы не дворником, как завещал мне мой папа, когда я не хотела учится.

Этот дворник до сих пор мне снится в страшных снах. Я не дворник. И ладно.

И вот. Я такая, ничем не примечательная, прихожу на свое первое собеседование, и мой начальник у меня спрашивает: кем ты хочешь быть?

Певицей – говорю я. И он воспринимает это как тонкий юмор и берет меня на работу.

Потом, уже после собеседования, другой соискатель рассказывал, что ему тоже задавали этот вопрос. И он ответил, что хочет стать управляющим банка.

– 

Что это за должность такая? – подумала в тот момент я. – Я и не знала, что она существует.

Так начались мои трудовые будни на нелюбимой работе. Оставалось только одно – полюбить кого-то другого. И быть в один момент здесь, а в другой момент где-то совершенно не здесь.

И это стало началом

***

Когда сбежавшая из Ада Тоска впитывается тебе в кровь, начинает сниться бабулька со стеклянными глазами.

Сидит на балконе в квартире напротив. Вечно. Неподвижно.

Сидит – качается на кресле качалке, укрывая ноги теплым пледом.

Смотрит своими стеклянными глазами на заход солнца, на дожди, снегопад и вьюгу, на ветки деревьев и крыши домов, на меня.

Смотришь на нее, на эту одинокую высохшую бабульку из середины веселой пьяной компании сквозь оптический прицел страйкбольной винтовки, которую принес с собой один из сотрудников.

И вдруг становишься близкой к ней. Как будто можешь прикоснутся к ней руками.

И вдруг представляешь, что эта бабулька – это ты сама в глубокой одинокой старости, из которой уж точно нет выхода.

И начинаешь плести венок из коньячных одуванчиков.

И петь грустные заунывные песни о несчастной любви.

И бродить босиком по асфальту в толпе и одиночестве.

А потом встречаешь в запотевшей уставшей маршрутке пьяного, то ли от пива, то ли от работы, незнакомого мужчину, который только по взгляду, не по искусственно нацепленной улыбке, разгадывает твое одиночество, как детскую загадку о елочке.

Поднимает на меня свои пьяные глаза и вдруг спрашивает:

– 

И давно тебе начала сниться спящая старуха?

В недоумении поднимаю брови (Откуда?), отталкиваюсь от перил, делаю шаг назад.

– 

Мне никто не снится!

На секунду отводит глаза,

– 

Может быть, – отвечает он, и сразу добавляет, – а может быть и снится.

И потом вдруг выплескивает:

– 

Я знаю, что тебе снится старуха со стеклянными глазами. И очень давно. И тебе кажется что эта старуха – это ты, и ты не знаешь, что с этим делать, потому что чем дальше, тем снится она тебе все чаще и чаще. И тебе от этого никогда не сбежать. Знай…

Я внимательно слушаю его.

Странно, в маршрутке никто даже не реагирует. Не смеется, не обращает внимания. Вокруг нас как будто образовывается прозрачный непроницаемый пузырь.

И в последний момент я выпрыгиваю на ближайшей остановке.

– 

Подожди! – кричит мне вдогонку Пьяный мужчина. – Я теперь знаю, что ты есть! Я тебя найду!

***

Потом за окном пойдет дождь: многочисленные торопливые капли, как из открытого полностью душа, хлещут по хрупким дрожащим стеклам, грозят ворваться в полупустую накуренную кафешку и смыть эту дымную атмосферу разговоров ни о чем.

Сонная официантка тихо будет перешептываться с барменом и иногда подходить к нам: то поменять пепельницу, то принести новый графин водки.

Это мы с Пьяным человеком сидим за столиком рядом с окном, пьем водку и молчим, потому что уже не о чем говорить.

Он курит сигарету за сигаретой, пачку за пачкой и пускает дым в пьяную студенческую компанию, которая что-то рьяно обсуждает рядом с нами. Мешает. Создает напряженный контрапункт с нашим молчанием.

Раздражает.

Смотрим на них, а потом одновременно говорим:

– 

Может, кинем в них чем-нибудь?

– 

Нет, лучше выльем… – добавляю я.

Смеемся.

Он опять стряхивает пепел в пепельницу, и, поблескивая стеклами очков, предлагает:

– 

Давай, я расскажу тебе историю.

– 

Опять?

– 

У меня их много.

– 

У меня их тоже много.

И опять проваливаемся в пьяное молчание.

– 

Знаешь, эта бабуля, про которую ты мне рассказала, снится тебе не просто так.

Кто-то больно бьет в бок в плотно забитой утром маршрутке.

Это люди едут на работу.

С расплывшимися сонными лицами, стеклянными глазами и наросшими целлюлитными мозолями на задницах. Зевают, втыкают в окна своими сонными жабьими глазками, спят на неудобных пластмассовых сиденьях троллейбуса.

Трухлявый, но сильно бодрящийся дедушка с палочкой стоит, всей тяжестью своего тела опершись на поручни, свободным локтем ткнув мне в ребра.

Почему?

Потому что люди еще не проснулись, люди уже устали, это просто невозможно подорвать свои целлюлитные задницы и уступить ему место.

Он же молодой, он – выдержит…

Еще две остановки до выхода.

***

– 

Сегодня надо будет лечь пораньше, – очередной раз говорю себе сквозь пустоту головы. Зная, что все равно лягу поздно.

Засыпаю на ходу.

Это как молчаливый протест организма против насилия ежедневной работы, в которой не находишь ни цели, ни смысла.

И устаю сразу же после утреннего подъема.

Уставшей заранее, проспав полдороги и весь переход от остановки к офису, прихожу утром на работу.

Вхожу из дождя навстречу знакомым незнакомцам – коллегам по работе.

Дарю искусственные улыбки.

И становлюсь в очередь за тумаками и моральным насилием.

Медленно вхожу в социум.

– 

Привет! – говорю коллегам по работе.

– 

Привет! – говорят коллеги по работе мне.

– 

Как дела? – спрашиваю я у них,

– 

Нормально! – отвечают мне они.

И вдруг я начинаю понимать, что где-то в чем-то я ошиблась, и это ошибка не обычная, будничная, а роковая. Та, что повлияет на всю мою жизнь.

Только вот не могу понять, в чем именно я ошиблась. И когда.

Не помню.

Не знаю.

И они спрашивают меня:

– 

Ты будешь на корпоративе?

А, я опять забыла об этом корпоративе. Не хочу. Не пойду. Ни за что!

А вслух говорю:

– 

Конечно, пойду! Повеселимся!

А потом говорю:

– 

Не знаю еще. Домой надо, после работы могу не выдержать – отвечаю я и погружаюсь в кредитную документацию,

как в дым горящего дома.

Они охают, ахают, дуют в чашку с горячим утренним «праздничным» чаем, и возмущаются, и ныряют в работу вслед за мной.

***

“Праздничный чай" – утреннее утешение. Тут даже чаю прозвище, чтобы не сойти с ума. "Праздничный чай", "рождественский перекур", "выходное пособие" – иначе, зарплата.

"Печенька бы к чаю.”